Мой дед — большевик-скелет, и это моя самая маленькая проблема

Рассвет в Токио был не явлением, а медленным, неотвратимым просачиванием. Сначала — размытие черного в густой, холодный индиго. Потом — пепельно-свинцовые полосы по горизонту, будто кто-то точил карандаши о край мира. И лишь спустя почти час первые косые, робкие лучи начинали скользить по стеклам и бетону, не грея, а лишь обозначая предметы, отливая холодным металлом крыши небоскребов. В одной из таких высоток, в квартире на верхнем этаже, где окна от пола до потолка смотрели прямо на бесконечный океан города, ночь отступала с боем. Она застревала в складках тяжелых, верденских штор цвета запекшейся крови, тонула в глубоком ворсе персидского ковра, цеплялась за граненые грани хрустальной пепельницы на журнальном столике. Воздух, кондиционированный до состояния стерильности, все еще хранил в себе призрачные шлейфы вчерашнего вечера: тончайшую горчинку хорошего табака, пряную ноту мужского парфюма с оттенком кожи и бергамота, и едва уловимый, но стойкий запах старой бумаги и переплетного клея — запах библиотеки, поселившейся в жилом пространстве. Александр проснулся ровно за десять минут до будильника. Его сознание включилось сразу, целиком, без промежуточных ступеней сонливости. Он лежал неподвижно, глаза открыты, смотря в темноту потолка. Внутренний хронометр, заведенный шестнадцатью годами жизни по расписанию (подъем, зарядка, уроки, дополнительные занятия, приемы с отцом), отсчитывал секунды. В пять утра пятьдесят секунд он вздохнул — глубоко, диафрагмой, как учил тренер по плаванию — и отбросил одеяло. Его движения были лишены суеты, даже здесь, наедине с собой. Экономные, точные, выверенные. Он сел на край кровати, пальцы ног нащупали прохладный паркет, и его взгляд упал на тонкую полоску света под дверью — уже горел свет в гостиной, которую он, по привычке, включил, вставая среди ночи за стаканом воды. Его комната была образцом тактильного минимализма. Ничего лишнего. Кровать с жестким ортопедическим матрасом. Шкаф-купе с бесшумными раздвижными дверями. Письменный стол, на котором в идеальном порядке лежали учебники, поставленные по высоте, и ручки, параллельные краю стола. На стене — черно-белая фотография Исаакиевского собора в зимнем тумане, под стеклом, без единой пылинки. Ни безделушек, ни постеров, ни следов спонтанного увлечения. Комната казалась не жилой, а демонстрационной — «идеальная среда для формирования дисциплинированного сознания», как однажды, язвительно, заметил Андрей. Александр прошел в ванную. Его отражение в огромном зеркале было холодным и четким, как гравюра. Высокий лоб, прямой нос, губы, сложенные в нейтральную, почти бесстрастную линию. Глаза, светлые, как мутный лед, осматривали себя без любопытства, лишь констатируя факт: щетины нет, кожа в порядке, волосы — темно-пепельная масса, уже требующая укладки, но пока послушная. Душ он принял быстро, водой чуть прохладнее комфортной. Процесс был ритуалом очищения не столько тела, сколько от остатков сна, от сновидческих образов, которые он никогда потом не мог вспомнить. Вытерся жестким полотенцем, не оставляя на коже ни капли влаги. Вернувшись в комнату, он оделся. Носки, белоснежная рубашка с длинным рукавом. Каждая пуговица была застегнута, манжеты поправлены. Он не смотрелся в зеркало, доверяя мышечной памяти. Потом подошел к шкафу. Выбор был невелик, но точен. Сегодня — темно-синие шерстяные брюки с безупречной стрелкой и пиджак из легкой, почти невесомой ткани, цветом напоминавший влажный асфальт перед рассветом. Он надел его, встряхнул плечами, привыкая к весу. Пиджак сел безупречно, как влитой. Только теперь он подошел к зеркалу в прихожей — не для того, чтобы полюбоваться, а для окончательной проверки. Погладил ладонью невидимые складки на груди, поправил воротник. В его движении была небрежная уверенность самурая, надевающего доспехи, которые носят каждый день. Он прошел на кухню, открыл холодильник. Его завтрак был таким же функциональным, как и он сам: греческий йогурт без добавок, горсть миндаля, зеленое яблоко, нарезанное тонкими, ровными дольками. Он ел стоя, у окна, глядя, как город внизу постепенно наполняется светом и движением. Жевал медленно, тщательно. Его мысли уже работали: расписание на день, тест по макроэкономике во втором уроке, звонок родителям вечером. Мир был последовательностью задач, которые надо решить. И он был идеальным инструментом для их решения. Тишину нарушил первый звук из комнаты Андрея. Это не был стон или ворчание. Это был резкий, отрывистый кашель, переходящий в протяжное, театральное рычание. Потом — глухой удар, будто что-то тяжелое и мягкое (подушка?) шлепнулось об стену. Александр не обернулся. Он лишь поднял бровь, закончив дольку яблока. Представление начиналось. Комната Андрея была территорией контролируемого хаоса. Это была не комната, а мастерская, кунсткамера и окоп одновременно. Книги. Они были везде. На полках, ломая их своей тяжестью; стопками на полу, образуя хрупкие башни Вавилона; на письменном столе, погребая под собой ноутбук с наклейкой «Che Guevara»; даже на подоконнике, заслоняя вид на город. Классики и маргиналы, поэзия и политэкономия, «Двенадцать» Блока соседствовало с «Капиталом» в потрепанном советском издании, томик Мисимы лежал на раскрытом учебнике по когнитивной психологии. В воздухе витал сложный букет: пыль со старых страниц, запах воска для скрипки, едкая нота лака для ногтей (им он подклеивал оторвавшиеся корешки) и все тот же, базовый, горьковатый шлейф табака. Сам Андрей был похож на измятый, но невероятно дорогой документ, выпавший из этой груды. Он лежал на кровати, закутанный в черный шелковый халат с вышитым золотым драконом на спине (подарок отца Александра из командировки в Шанхай, который тот считал китчем, а Андрей — ироничным шиком). Лицо было зарыто в подушку, рука свесилась с края, пальцы почти касались пола, где валялся пустой стакан из-под воды и очки в круглой оправе. Будильник на телефоне заиграл не трель, а первые такты «Весны священной» Стравинского — резкие, диссонирующие, брутальные. Андрей вздрогнул всем телом, как от удара током. Он не выключил его, а позволил музыке бушевать еще добрых тридцать секунд, будто принимая эту звуковую бурю, эту хаотичную энергию утра. Потом, не открывая глаз, шлепнул ладонью по экрану. Тишина наступила внезапная, звенящая. Он перевернулся на спину, уставившись в потолок. Его лицо в первые минуты после пробуждения было удивительно молодым, почти детским, лишенным привычной маски язвительности. Но в зеленых глазах, еще мутных от сна, уже плавала тревога мысли, какая-то внутренняя работа. Он думал. Всегда думал. Даже сквозь сон его мозг перемалывал прочитанное, строил парадоксы, искал связи между теорией прибавочной стоимости и строфикой Блока. Это было не бремя, а естественное состояние, как дыхание. С глухим стоном он поднялся. Халат распахнулся, открыв тонкую, но жилистую фигуру в просторной футболке с полустершейся надписью «Полоцк — тут был я». Он потянулся, и его позвоночник хрустнул с целой серией мелких, сухих щелчков. Первым делом он нашел очки, протер их краем халата и водрузил на нос. Мир сразу встал на свои места, стал резким, четким, готовым к критике. Его утренний ритуал был полной противоположностью сашиному. Он не шел в душ, а брел на кухню, на ощупь, как сомнамбула. Не открывая глаза до конца, он налил в турку ледяной воды, насыпал три ложки молотого кофе «по-восточному», с кардамоном, и поставил на минимальный огонь. Пока кофе начинал медленно, с ворчанием подниматься, он стоял, прислонившись лбом к холодному стеклу окна, наблюдая, как его дыхание затуманивало вид на пробуждающийся Сибуя. В отражении он видел свое лицо — бледное, с темными кругами под глазами, обрамленное взлохмаченной гривой. «Мертвец в декорациях прогресса», — подумал он без особой горечи, скорее с удовлетворением эстета. Кофе закипел. Он снял его с огня, дал осесть гуще и налил в маленькую фарфоровую чашку, почти не разбавляя водой. Первый глоток был обжигающим, горьким, как истина. Он зажмурился от удовольствия. Только теперь он чувствовал, как сознание окончательно проясняется, как включаются шестеренки мысли. Душ он принимал долго и неспешно, под почти кипятком, распаривая тело, пока кожа не становилась розовой. Из душевой кабины доносилось бормотание — то ли он повторял французские неправильные глаголы, то ли цитировал наизусть отрывки из «Доктора Живаго». Потом — стук флаконов. Он пользовался дорогими, сложносоставными средствами, купленными в бутиках Минато, объясняя это Саше: «Если уж жить в этой стеклянной витрине, то надо пахнуть соответственно. Пусть думают, что у меня фонды в офшорах, а не криптокошелек на бирже». Одеться для него было стратегической операцией. Он стоял перед своим гардеробом — не таким обширным, как у Саши, но куда более выверенным. Каждый предмет был оружием, каждое сочетание — манифестом. Сегодня его выбор пал на брюки из серой шерсти, белую рубашку с укрепленными, чуть удлиненными манжетами (чтобы красиво выглядывать из пиджака), и жилет из черного бархата. Жилет был его фишкой, вызовом. «Барон-дегустатор в мире плебейских синтетик», — говорил он. Пиджак — темно-бордовый, почти черный при определенном свете, из невесомой кашемировой шерсти — он повесил на стул, примерившись. Завязывание галстука-бабочки было священнодействием. Он делал это перед зеркалом в прихожей, под наблюдением молчаливого Александра, уже полностью готового. Его пальцы, длинные, гибкие, с коротко подстриженными ногтями, двигались с гипнотической, отточенной грацией. Ни суеты, ни ошибок. Петля, перехлест, затягивание... И вот уже под его острым подбородком лежал идеальный черный шелковый бант, как печать на документе. — Сашенька, свет очей моих, — начал он, и его голос, обычно бархатный и ядовитый, сейчас звучал как театральный стон страдальца. — Этот архидизель японского языка... Они взяли прекрасную, лаконичную грамматику, обезьяньи позывные из трех иероглифов и смешали это в цементере своей коллективной безликости. Читаю я тут задание... «Опишите ваше хобби, используя частицу «га» и конструкцию «тара до». Убейте меня. Лучше бы «Интернационал» на арабском петь заставили. — Ты сам выбрал этот курс, — невозмутимо напомнил Александр, проверяя заточку карандашей в пенале. — Сказал, что надо «познать душу врага изнутри, чтобы эффективнее ее критиковать». Или это была цитата Ланды? — Остапа Бендера, невежда, — фыркнул Андрей, наконец начиная завязывать бабочку перед зеркалом в прихожей. Его пальцы двигались с автоматической, отточенной грацией. — И не «врага». Противника по эстетическому фронту. Их культура — это великолепный, выверенный до миллиметра бонсай. А их повседневность — пластиковый контейнер для этого бонсая. Меня бесит этот разрыв. И откровенно говоря, — он обернулся, и в его зеленых глазах вспыхнул знакомый Саше огонек злорадного вдохновения, — меня бесят их школьники. Эти вата из аниме-персонажей, которые боятся своего тенни. — Не «тенни», а «тени». Джон Тенни — это актер, — поправил Александр, вставая и надевая пиджак. Он выглядел теперь как юный дипломат с обложки журнала. — Вот! Боятся своей тени! Тьфу. Наш русский черт — он хоть личность. Злобная, противная, но личность. А их «дзюреи» — это просто сгустки тоскливого негатива. Как плохая погода в Петербурге, только с клыками. Александр вздохнул. Разговор о «чертях» был их постоянной темой. Оба видели нечто, что обычные люди не видели. Слипшиеся тени в метро, искаженные лица в толпе, склизкие намеки на фигуры в переулках. Андрей, начитавшийся всего подряд, от житий святых до трактатов по демонологии, определил их как «чертей, эманации коллективного бессознательного западного капитализма, принявшие в Азии местную форму». Александр, более прагматичный, просто называл их «швалью» и старался не смотреть. Они эмпирическим путем выяснили, что чтение вслух «Отче наш» или, что работало лучше в исполнении Андрея, матерные тирады на церковнославянском (его последнее увлечение) заставляли «шваль» отступать, шипя. Они считали это проявлением силы духа, образованности и правильной, здоровой психики, которой не хватает японцам. Он повернулся, и их взгляды встретились в зеркале. Два мира. Два континента. Лед и пламя, выкованные в одну причудливую, диссонирующую амбразуру, из которой они смотрели на чужой, бесконечно далекий и бесконечно интересный им город. Утренние сборы были окончены. Война с буднями начиналась.

***

Школа «Акацуки Гакуэн» встречала их молчаливым, отполированным до ослепительного блеска презрением. Ее коридоры, выложенные светло-серым мрамором, поглощали звук, превращая даже гул голосов в прилизанное, приличное жужжание. Воздух пахло дорогим освежителем с нотами зеленого чая и цитруса — попытка замаскировать фундаментальный запах тоски и конкуренции. Александр входил сюда, как в штаб-квартиру дружественной, но чужой корпорации: осанка прямая, взгляд скользящий по табличкам на дверях, вычисляя оптимальный маршрут. Андрей же переступал порог, как циник, забредший на выставку современного искусства, — с тяжелым вздохом и уже готовой язвой на языке. Первый урок, японская литература, был для Андрея одновременно пыткой и игровым полем. Учительница, хрупкая женщина с голосом перепелки, трещала о «глубинной простоте» хайку Басе. Андрей, уткнувшись в том Блока, который прятал внутри учебника, время от времени вздрагивал, как от зубной боли. Когда дошло до разбора знаменитого «Старый пруд...», он не выдержал. Поднял руку с видом невинного ангела. — Суми-сэнсэй, — начал он на своем ломаном, но грамматически безупречном японском, растягивая слова, будто пробуя их на вкус. — Позвольте вопрос. Эта... «всплеск воды» лягушки. Это ведь не просто звук, да? Это же разрыв. Разрыв вечной тишины космоса, инобытия, одним вульгарным, земным телодвижением. Почти что экзистенциальный акт. Не находите ли вы параллелей с концепцией «дзё» у Дзэами? Или, если брать шире, с прорывом индивидуального сознания через коллективное бессознательное, о котором писал, скажем, наш... то есть, русский философ...? Учительница замерла, держа в руках мел, как святую реликвию. Ее лицо отражало когнитивный диссонанс такой силы, что, казалось, вот-вот пойдет трещинами. Класс затих, чувствуя, что происходит что-то неправильное, но не понимая что именно. Александр, сидевший сзади, просто закрыл глаза, мысленно готовя сумму для возможного штрафа за «деструктивное поведение на занятии». Андрей, насладившись паузой, сладко улыбнулся: «Просто мысль вслух. Извините за беспокойство». И погрузился обратно в Блока, оставив за собой тихую интеллектуальную воронку. На математике царил Александр. Пока Андрей в сторонке чертил в блокноте сложные диаграммы, иллюстрирующие, по его словам, «отношения базиса и надстройки в японском обществе потребления», Александр одним взглядом разбирал уравнения на молекулы. Учитель, суровый мужчина с лицом бухгалтера из кошмара, предложил решить задачу у доски. Александр вышел без колебаний. Его движения у доски были чисты, безжалостны и лишены какого-либо изящества — чистый функционал. Мел скрипел, выводя символы с такой точностью, что они могли бы служить эталоном. Он не комментировал, не улыбался. Он просто предъявлял результат, как факт. Учитель кивнул, удовлетворенный. Это был единственный язык, на котором здесь говорили без недомолвок — язык цифр, и Александр был его родным спикером. Андрей же смотрел на это с легкой брезгливостью, шепча ему вслед: «Робот-гештальд. Тебе бы программы для МВФ писать, Сашок. Душа, ау, где твоя душа?» Перемена была их коронным временем. Они не смешивались со стайками местных отпрысков, чей стиль общения напоминал Андрею «треп колибри в вакууме — много движений, ноль содержания». Они занимали свой плацдарм — узкий балкончик на четвертом этаже, где было разрешено... ну, почти разрешено, если не принюхиваться, — «дышать воздухом». Андрей, прислонившись к перилам, с видом конквистадора, осматривающего новые, скучные владения, закуривал электронную сигарету. — Видал, — начинал он, выпуская облачко пара в сторону спортзала, — видал этого потомка самураев в очках толщиной с иллюминатор? Дискутировал с вазой с искусственным икебана. Искренне. Я жду момента, когда он предложит ей руку и сердце. Это будет самый осмысленный диалог в этой школе за всю ее историю. — Не проектируй, — отзывался Александр, просматривая на планшете новости с московской биржи. — У него, может, тренировка перед дебатами. — Дебатами! — фыркал Андрей. — Их дебаты — это обмен предварительно одобренными сэнсеем репликами с интонациями из аниме про волейбол. Там нет риска. Нет яда. Нет... диалектики! Сплошная синтетическая синергия. Убил бы за синергию, честно. В этот момент мимо проходила группа девушек, щебечущих о новом ограниченном выпуске какого-то лака для ногтей. Их взгляды скользнули по Андрею в его бархатном жилете, по его небрежно-идеальному беспорядку волос, и они захихикали, прикрыв рот ладошками. Андрей не изменился в лице, лишь прищурился. — Слышишь, Саша? Звук мыслей. Типа «ой, гадзиин, какой странный, но костюм классный, надо бы сфоткать для инсты, но мы же скромные, хи-хи». Я, как последователь Выготского, прямо чувствую, как зона их ближайшего развития сужается до размеров экрана телефона. Грустно. Я бы их на «Серебряный век» посадил. Месяц. Посмотрим, что останется от лака для ногтей. — Оставь их, — бурчал Александр. — Ты как та обезьяна с гранатой, только с томиком Блока. Опасно и нелепо. — Обезьяна, — передразнил его Андрей, — хотящая познать мир, а не просто в нем функционить. Разница, друг мой, фундаментальная. Столовая была полем битвы цивилизаций. Здесь сталкивались не просто желудки, а целые философии питания. Александр подходил к раздаче как к задаче по оптимизации: выбирал набор «итидзю-сансай» (суп, рис, три закуски) с безупречным балансом белков, жиров и углеводов, игнорируя все, что казалось ему «излишеством кулинарного дизайна». Его поднос был образцом минимализма и пищевой целесообразности. Андрей же стоял перед выбором как дегустатор на минном поле. Он водил пальцем над витринами, комментируя каждое блюдо: — О, смотри, «коронке» — куриная грудка в панировке. Выглядит как изделие из пенопласта, обрызганное лаком. Панировка, Саша, — это метафора. Метафора того, как они пытаются скрыть безвкусицу и пустоту содержания внешней, хрустящей оболочкой конформизма... А это что? «Натто»? Вылитая визуализация моего отчаяния при виде их телевизионных шоу. Нет, это слишком даже для моего перформанса. В итоге он обычно брал что-то самое простое — рисовые шарики «онигири» с лососем, — но процесс выбора был для него маленьким театром абсурда. За столом они садились отдельно. Александр ел методично, не отвлекаясь, читая что-то с планшета. Андрей же, откусывая, вещал: — Интересно, они осознают, что их еда — это такая же данность, как и все? Никакой страсти. Никакого греха чревоугодия. Просто топливо для дальнейшего функционирования в системе. У нас, знаешь, даже блины — это почти религиозный акт. А тут... биоразлагаемое питание для биороботов. Жалко их. Или завидую. Не решил еще. В этот момент кто-то из японских студентов, проходя мимо, неуклюже уронил поднос с грохотом. На секунду воцарилась тишина, а потом парень, багровея от стыда, начал судорожно собирать разлетевшиеся по полу креветки темпура. Андрей наблюдал за этим, не моргнув глазом. — Видишь, — тихо сказал он Александру. — Вот она, их «потеря лица» в действии. Целая маленькая трагедия. У нас бы обсудили, посмеялись, обозвали бы неуклюжим медведем и забыли. А тут... он, наверное, сейчас мысленно пишет заявление об исключении. Или собирается совершить сэппуку влажными салфетками. Какая драма! Какая... ничтожная, удушающая драма. Он вздохнул, отодвинул недоеденный «онигири» и потянулся за сигаретой, вспомнив, что внутри нельзя. Его взгляд стал отстраненным, устремленным куда-то вдаль, за стены этой стерильной, безупречной тюрьмы для ума, где он был и заключенным, и единственным, кто видел решетки на окнах.

***

Парк Синдзюку-Гёэн в предзакатный час был тем редким местом, где японский ландшафтный перфекционизм слегка расслаблялся, допуская намек на естественный, неряшливый хаос. Солнце, уже не жарившее, а ласкавшее кожу золотым, прощальным теплом, пробивалось сквозь листву кленов, отливая багрянцем и бронзой. Воздух, плотный и сладковатый от запаха влажной земли, подгнивающих листьев и далекого цветения, казался почти осязаемым. Александр вдыхал его с редким чувством — чем-то вроде облегчения. Школа осталась позади, со своими цифрами, пристальными взглядами и тишиной, которая давила сильнее любого шума. Здесь, на скамейке под старым, раскидистым деревом, он позволял себе быть не идеальным учеником или сыном дипломата, а просто уставшим шестнадцатилетним парнем. Позволял спине, на миллиметр, отклониться от вертикали, прислонившись к спинке скамейки. Андрей, сидевший рядом, был воплощением этой расслабленности, доведенной до степени высокого искусства. Он развалился, как большая, довольная кошка, одна рука перекинута через спинку скамейки позади Саши, в другой дымилась та самая «Cohiba». Он затягивался с видом философа, познавшего всю тщету бытия и потому решившего насладиться хотя бы качественным дымом. — Вот видишь, — произнес он, выпуская идеальное дымное кольцо, которое тут же разорвало движение воздуха. — Без этого ритуала день — не день. Это как подписать документ без печати. Формально — все есть, а сути — ноль. Школа пытается выжечь из нас индивидуальность каленым железом расписания. А мы ей — вот таким, маленьким, кубинским «ноу-спасибо». Эстетическое сопротивление, Сашок. — Ты просто курильщик со стажем и сложной системой самооправдания, — беззлобно, почти лениво бросил Александр, закрывая глаза. Лучи солнца играли у него под веками красными и оранжевыми пятнами. — Филолог! — парировал Андрей, пиная его носком оксфорда по голенищу. — Материалист! Сухая, бездушная тростинка в океане моих метафор. Я не курю. Я совершаю акт воспоминания о той цивилизации, где дым был символом разума, а не предвестником рака. О кафе «Версаль» и «Ротонде». О Блоке, который, кстати, тоже... хоть и предпочитал иные интоксиканты. Александр молчал, наслаждаясь тишиной, нарушаемой лишь шелестом листьев, далеким смехом и бархатным голосом друга. Он достал из внутреннего кармана пиджака блокнот в кожаном переплете — не школьный, а свой, где вел что-то вроде дневника наблюдений, только в виде графиков и коротких, сухих заметок о местных экономических и социальных паттернах. Раскрыл его, достал карандаш. Он хотел зафиксировать мысль о соотношении видимой публичной расслабленности японцев в подобных местах и их внутренней, неослабевающей собранности. Начал чертить схему. Именно в этот момент, когда его сознание балансировало между анализом и релаксацией, а рука привычным, небрежным жестом поправила манжету, и случилось Непоправимое. Что-то маленькое, холодное и невероятно значимое сорвалось с ткани, щелкнуло о каменную плитку под скамейкой и бесшумно исчезло в пестрой, предательской мозаике из прошлогодних листьев, окурков (редких, но бывших) и обычной парковой грязи. Александр замер. Весь его мир, такой упорядоченный и предсказуемый, сузился до точки в пространстве под его левым запястьем. Запонка. Не просто аксессуар. Это были запонки отца. Подарок к его отъезду. Матовый платиновый овал с едва заметной гравировкой в виде волны — символ, как сказал отец, «умения оставаться собой в любом потоке». Стоимость их была немаленькой, но дело было не в деньгах. Дело было в факте. В факте утраты контроля. В мельчайшей, но роковой ошибке в безупречном алгоритме его дня. — Андрей, — произнес он, и его голос, обычно ровный, прозвучал странно сдавленно. — М-м? — Андрей, увлеченный созерцанием того, как дым вписывается в архитектуру ветвей, даже не повернул головы. — Я... обронил запонку. Наступила пауза. Птица прокричала в ветвях. Где-то проехал велосипед. — Какую именно? — спросил Андрей с деланным, профессорским интересом, наконец поворачиваясь. — Ту, что с волной, или ту, что с волной? О, прости, они же одинаковые. Перфекционизм, доведенный до абсурда, убивает разнообразие, Саша. — Не смешно, — сквозь зубы процедил Александр. Он уже не сидел, а застыл в неловкой, полусогнутой позе, уставившись в землю, как в бездну. Внутри у него все похолодело. Мысленный голос, голос отца, голос всех учителей и тренеров заговорил четко и безжалостно: «Небрежность. Недостаток внимания. Мелочь, которая характеризует человека. Если не можешь уследить за пуговицей, как можешь отвечать за что-то большее?» — Ну-ка, ну-ка, давай посмотрим на место преступления, — с неподдельным, уже почти злорадным любопытством сказал Андрей, наклоняясь. Он смотрел не на землю, а на лицо Александра, и в его зеленых глазах загорелись веселые чертики. Вид Саши, этого всегда холодного, всегда собранного колосса, внезапно обратившегося в статую из чистого, ледяного ужаса из-за куска металла, был бесценен. — О, драма. Подлинная драма. «Запонка ушла». Название для пьесы в духе Чехова. Или для перформанса современного искусства. «Потеря символа отцовской любви в условиях капиталистического парка». Александр его не слышал. Его разум уже просчитывал вероятности, площади, векторы падения. Он медленно, будто в замедленной съемке, сполз со скамейки на колени. Идеальные, дорогие брюки мгновенно впитали влагу и грязь. Он этого не почувствовал. Его пальцы, длинные и тонкие, начали методично, с почти хирургической точностью, раздвигать листья, сгребать мелкий мусор. Каждая травинка, каждый камешек казались ему личными врагами, сообщниками хаоса, похитившими частицу его порядка. — Ты представляешь, — бормотал он себе под нос, и его голос был низким, насыщенным яростью и отчаянием, — как это вообще могло... Клипса была исправна. Я проверял. Это... это саботаж. Или статистическая аномалия, выходящая за пределы... — О, началось! — восхищенно прошептал Андрей, затягиваясь сигарой так, что кончик ее ярко запылал. — Фаза отрицания и поиска внешних причин. Классика. Дальше будет гнев на производителя, торг на небеса и, наконец, смирение, выраженное в покупке новых, еще более дорогих, чтобы заглушить экзистенциальную боль утраты. Я как психолог (спасибо Выготскому) рекомендую сразу перейти к стадии принятия, купив бутылку чего-нибудь крепкого. Экономит время и нервы. Александр проигнорировал и это. Он уже вел с собой диалог на том самом, шипяще-раскатистом языке, на котором они обычно болтали наедине, чтобы окружающие не поняли. Это был поток сознания, полный изысканных, многослойных ругательств, смешанных с техническими терминами и самоуничижением. «...Идиот, моральный урод, слепой, бесполезный... как можно было быть таким невнимательным... это же элементарная механика, трение, инерция... черт, идиот...» Андрей, откинувшись на спинку, наслаждался зрелищем, как гурман. Он пускал дым колечками прямо в сторону согнутой спины друга. — Ах, какая картина! — начал он с пафосом, жестикулируя сигарой. — Наш ледовый гигант, поверженный. Титан, склонивший выю перед демократией грязи. Великий Инквизитор Безупречности, прочесывающий пальцами прах земной в поисках утраченного Грааля... в виде запонки. Это сильнее любого театра абсурда. Яковлева и Смоктуновского отдыхают. — Заткнись, — рявкнул Александр, не отрываясь от поисков. Его пальцы были уже в грязи по вторую фалангу. — Или я эту вонючую палку... — О-о-о, гнев! — радостно воскликнул Андрей, прижимая руку к груди — Животное тупорылое! Ты думаешь, оскорбления помогут? Только любовь, Саша. Любовь к процессу. Любовь к грязи, принявшей твою жертву. Ты должен слиться с ней, понять ее... А лучше просто купить новые. Я тебе одолжу. У меня есть пара стальных, с советской символикой. Будем как пионеры. Или как чекисты. Очень брутально. В этот момент пальцы Александра наткнулись на что-то маленькое и твердое, блеснувшее в луче заходящего солнца. В его сердце ударила волна такого чистого, ослепительного триумфа, что он на миг перестал дышать. Нашел! Мысль пронеслась гимном. Он аккуратно, дрожащими от напряжения пальцами, извлек находку... И увидел в ладони смятую, блестящую обертку от конфеты «Гуливер» или чего-то в этом роде. Радужная фольга мерзко подмигивала ему, отражая искаженное лицо. Триумф длился ровно полторы секунды. Потом его сменила такая вселенская, бездонная ярость и отчаяние, что лицо Александра исказилось, перестав быть холодной маской. Оно стало человеческим — искаженным болью, обидой и ненавистью ко всему миру, ко всем конфетам, ко всем производителям оберток и, конечно же, к Андрею. Он швырнул обертку прочь с силой, которой хватило бы, чтобы отправить в нокдаун боксерскую грушу, и издал звук, среднее между рыком тигра, попавшего в капкан, и стоном раненого волка. Андрей не выдержал. Его сдержанный, язвительный смешок сорвался в настоящий, давящийся от восторга хохот. Он откинул голову, и его черные кудри затряслись. — К-конфетка! — выкрикивал он, задыхаясь и стуча ладонью по бедру. — Он искал платиновый символ родовой чести... а нашел сокровище всех окрестных бомжей! О, ирония судьбы! Может, это знак, Сашенька? Знак, что пора отказаться от буржуазных излишеств и обратиться к простоте... к сладкой, фольгированной простоте! О, я плачу! Слезы катятся по моим щекам, смывая космополитический лак! Он действительно вытирал мнимые слезы, его плечи тряслись от беззвучных спазмов смеха. Александр же смотрел на него взглядом, который мог бы заморозить лаву в жерле вулкана. В этот момент, сквозь слезы и дым, Андрей и заметил зрителей — ту самую группу «косплееров», замерших у ограды. Его смех не стих, но в нем появилась нотка любопытства. Опять они. Странные. Он встретился взглядом с высоким белым, потом окинул взглядом всех, задержался на рыжей девушке... и узнал ее. Ту самую, что тогда смотрела. Он медленно, преувеличенно вежливо кивнул ей, как старой знакомой, случайно встреченной на премьере плохой пьесы. Затем наклонился к Александру. — Не двигайся, — прошептал он с улыбкой, полной яда и веселья. — У нас публика. Твои мучения обрели статус высокого искусства. Дай им насладиться. Александр резко поднял голову. Его ледяные глаза, теперь горящие холодным бешенством, уставились на группу. Ни капли смущения. Только оценка. Чужаки. Свидетели его падения. Еще одно пятно на этом дне. Он что-то буркнул, полное презрения и к ним, и к себе, и снова уткнулся в поиски, теперь уже с удвоенной, почти безумной энергией. А Андрей, не в силах удержаться, обернулся к группе, широко улыбнулся — улыбкой, в которой было столько фальшивой сладости, что аж зубы сводило — и, подняв сигару в подобие тоста, громко и отчетливо бросил в пространство тот самый вердикт, диагноз и крик души, адресованный и другу, и миру, и себе самому: — ПА-СКУ-ДА! Потом он, наконец, сполз со скамейки и, все еще давясь смехом, начал помогать, отодвигая сапогом Александра крупные листья. И именно его нога наткнулась на тусклый блеск в тени под лавочкой. Он наклонился, поднял запонку, стер грязь большим пальцем о бархат жилета и с торжествующим видом сунул ее Александру прямо перед носом. — На, — сказал он, и смех его поутих, сменившись привычной, усталой язвительностью. — Твой фетиш. Только, ради бога, пришей намертво. Или купи липучки. Как у детей. Будешь выглядеть менее пафосно, зато практично. Александр, не говоря ни слова, выхватил запонку. Его пальцы дрожали уже не от ярости, а от адреналинового отката. Он с трудом, тычась несколько раз мимо петельки, застегнул манжет. Казалось, с этим движением к нему вернулась часть его холодного панциря. Он встал, отряхнул колени с видом человека, счищающего с себя не грязь, а унижение. Молча взял Андрея под руку и потянул за собой, вглубь парка, прочь от глаз, прочь от этого проклятого места. Его осанка снова стала прямой, лицо — каменным. Но в ушах у него еще звенел тот безумный хохот, а в глазах стояла радужная обертка, как насмешка всей той безупречности, к которой он так стремился. Они ушли, два силуэта в безупречных, но потрепанных битвой костюмах, растворившись в сиреневых сумерках. Позади оставался только стойкий запах дорогого табака, да слово, повисшее в воздухе, — емкое, точное и такое родное в своей универсальной презрительности.

***

В тот же вечер, вернувшись в квартиру, Андрей сбросил пиджак и, стоя у окна, смотрел на ночной Токио. — Саша. — М? — Эти «косплееры»... Ты чувствовал? Александр, разогревая ужин, остановился. — Чувствовал что? — Не знаю. Пустоту. Как будто их... нет. Но они же есть. Как черные дыры в костюмах. Обычно от людей идет... ну, фон. Суета. От этих — ничего. Как от наших «чертей», но наоборот. Те — слишком, эти — нисколько. — Переутомился, — сказал Александр. — Или начитался своего Мисимы про «пустоту в центре бытия». — Возможно, — согласился Андрей, но в голосе его зазвучала заинтересованность аналитика, столкнувшегося с неразрешимой пока аномалией. — Но если они не люди... то кто? Новый вид спецслужб? Сектанты? Инопланетяне? Хотя... — он усмехнулся. — Скорее всего, просто очень странные японцы. В этой стране и не такое бывает. Завтра, кстати, надо зайти в книжный. Мне тут попался список работ какого-то местного философа о «проклятой энергии». Должно быть, очередной маргинал-мистик. Но почитать стоит. Вдруг там есть ключ к нашим «чертям»? Он не знал, насколько был близок к истине. А в нескольких километрах от него, в Токийском столичном магическом колледже, три студента и один учитель ломали голову над тем, кем же были эти двое: древними магами, инопланетянами, проклятиями или просто... смертельно заносчивыми школьниками. Ирония ситуации была совершенной. Две группы, жившие в параллельных реальностях одного города, видели в друг друге лишь искаженное, мифическое отражение самих себя. И мост между этими реальностями пока что был вымощен всего одним словом — «паскуда», — брошенным в пустоту взаимного непонимания.