Мой дед — большевик-скелет, и это моя самая маленькая проблема

Тишина в квартире перед рассветом была особого рода — не умиротворяющей, а звенящей от напряжения, будто само пространство затаило дыхание в ожидании неизбежного взрыва. Это была тишина между двумя войнами: ночной, где Андрей воевал с демонами мировой литературы и собственными мыслями, и дневной, где ему предстояло сражаться с живым воплощением всего, что он презирал, — с благополучным, упорядоченным миром японской элитной школы. За стеной уже слышались первые звуки сашиного утра: мерный, едва уловимый шорох одежды, тихий стук дверцы холодильника, шелест страниц учебника. Это был звук идеально отлаженного механизма, приводимого в движение волей и дисциплиной. В комнате Андрея царил иной хаос. Он лежал, уставившись в потолок, и сквозь дым последней перед сном сигареты, застрявший в шторах, на нем проступали трещины штукатурки, складывающиеся в причудливые, зловещие карты несуществующих стран. Его мозг, отравленный бессонницей и чтением Мисимы, уже работал на высоких оборотах, прокручивая вчерашние диалоги, строя ядовитые парадоксы на завтра и безжалостно анализируя собственное существование здесь, в этой позолоченной клетке из стекла и репутации. Он встал не с постели, а из траншеи собственных мыслей. Его движения были медленными, ритуальными, полными невысказанного протеста против самого факта наступившего утра. Первый глоток ледяной воды из-под крана — как пощечина организму. Второй — как вызов. Кофе он варил сегодня особенно крепкий, почти дегтярный, вдыхая горький аромат как единственную подлинную правду в мире, пахнущем ароматизаторами «зеленый чай и цитрус». Александр, встретив его на кухне уже в безупречной рубашке и брюках, лишь молча поднял бровь, оценивая взглядом бардак из сна и ярости на лице друга. Их утренний диалог был краток и исчерпывающ. — Ты похож на того черта, которого не приняли даже в ад за токсичность, — констатировал Александр, аккуратно откусывая дольку яблока. — А ты — на гробовщика, который хоронит свои же эмоции с почестями, — не моргнув глазом, парировал Андрей, наливая кофе в чашку с трещиной — своей любимой, потому что «она, как жизнь, красива, но с изъяном». — Опять не спал? — Спал. С Блоком. Он, знаешь, в аду, наверное, со мной бы согласился. «Ночь, улица, фонарь, аптека…» А здесь — день, школа, фонарь камеры наблюдения и аптека для ума, где продают плацебо от индивидуальности. Поехали. Мне сегодня нужно кого-нибудь морально уничтожить. Для душевного равновесия. Дорога в метро была их ежедневным сафари по заповеднику человеческих странностей. Андрей, прислонившись к стене вагона, ворчал сквозь зубы, комментируя все подряд. — Взгляни, Сашенька, на этот шедевр эволюции в костюме от «Uniqlo», — кивал он на задремавшего офисного работника. — Мечтает, наверное, не о женщине, а о повышении процента по облигациям. Его душа, если она есть, похожа на смятый отчет за третий квартал. А вон та деваха… Смотрит в телефон с таким видом, будто читает не сообщения, а священный свиток, предсказывающий дату ее следующей покупки в «Шибуе». Культура, построенная на тотальном эскапизме в потребление. Ленин бы давно все это… — Заткнись, Андрей, — спокойно прерывал его Александр, не отрываясь от финансовых сводок на планшете. — Ты себя накручиваешь. Как та белка в колесе, только вместо орехов — твой же сарказм. — Я не накручиваю! Я диагностирую! Это разные вещи! Я — врач, вскрывающий труп западной цивилизации в ее азиатской реинкарнации, а ты… ты анестезиолог, который следит, чтобы пациент не орал, пока я режу. Школа «Акацуки Гакуэн» встретила их своим обычным, леденящим душу перфекционизмом. Воздух, пахнущий полиролью и дорогим кофе из учительской, звонкая тишина в коридорах, нарушаемая лишь шепотом и цоканем каблучков. Каждый встречный ученик был идеально упакованным продуктом: прически, униформа, выражения лиц — все соответствовало негласному, но железному кодексу. Андрей чувствовал себя здесь дикарём, забредшим на выставку восковых фигур, которые вот-вот оживут и попытаются его «цивилизовать». Уроки текли, как густой, скучный сироп. На истории Японии учитель, человек с лицом, напоминавшим высохшую грушу, вещал о «самоотверженности самураев». Андрей, не выдержав, поднял руку. — Сэнсэй, извините за вопрос из другой парадигмы, но не кажется ли вам, что этот ваш «бусидо» — просто гениальная схема по производству пушечного мяса с чувством собственного достоинства? Красивая упаковка для того, чтобы человек радостно шел умирать за интересы даймё, который, вероятно, даже имени его не знал. У нас, в культуре, которую вы, возможно, считаете варварской, по крайней мере, цари любили своих холопов иначе — их пороли, но хотя бы знали в лицо. Это как-то… душевнее. Учитель закашлялся, класс замер. Александр положил лицо на учебник, изображая, что его там нет. Андрей с наслаждением наблюдал, как в глазах сэнсэя борются желание сохранить лицо и искреннее желание вышвырнуть этого токсичного гадзина в окно. На перемене они занимали свой плацдарм — узкий балкон. Андрей, закуривая, обозревал двор с видом Наполеона на Эльбе. — Видишь тот камень в саду камней? — философски заметил он. — Он олицетворяет душу среднего ученика этой школы. Его тщательно выбрали, привезли, положили в идеальное место. И теперь он просто лежит. И все им восхищаются. А если бы он попытался покатиться, его бы выбросили как брак. Мое кредо, Саша, — никогда не быть камнем. Быть гранатой. Неприметной, но готовой взорвать весь этот вылизанный ландшафт к чертям. — Ты больше похож на петарду, которая шипит, но не взрывается, — ответил Александр, но в углу его рта дрогнуло нечто, отдаленно напоминающее улыбку. Обед в столовой был очередным актом сопротивления. Пока Александр с математической точностью выбирал сбалансированный набор, Андрей с гримасой дегустатора ядов рассматривал меню. — «Карри-рис». Цвет и консистенция напоминают то, чем, вероятно, кормят в тюрьме минимальной безопасности. Но с претензией. Смотри, здесь даже зелень для антуража. Это как надеть галстук на мусорный мешок. Нет, лучше возьму онигири. Он, по крайней мере, честен в своей простоте. Как наш русский хлеб. Только без души. И без плесени, которая, кстати, иногда и была той самой душой. Именно за обедом его взгляд, блуждающий в поисках хоть какого-то живого, не запрограммированного существа, наткнулся на него. На Уй Уя. Тот сидел один за дальним столиком у окна, медленно и методично поедая что-то белое и безвкусное на вид. Он не читал, не смотрел в телефон. Он просто сидел и ел, его светлая голова была склонена, а выражение лица было настолько пустым и отрешенным, что казалось, он не здесь, а в какой-то параллельной, крайне скучной реальности. Андрей замер с онигири на полпути ко рту. — Смотри-ка, — прошептал он, не отводя глаз. — Наше местное привидение. Обедает. Интересно, он вообще жует? Или пища просто исчезает в этой энергетической пустоте, которую он вокруг себя создает? Он как черная дыра для эмоций и, судя по всему, для вкуса тоже. — Оставь его в покое, — предостерегающе сказал Александр, но было уже поздно. Мысль, как раковая клетка, уже засела в мозгу Андрея и начала делиться. Он наблюдал весь оставшийся день. На экономике Уй Уй молча и точно решал задачи. На физкультуре, избегая командных игр, выполнял нормативы с бездушной, механической эффективностью. Он был идеальным, тихим, непроницаемым. И это бесило Андрея больше всего. Это была не та естественная замкнутость, в которой чувствовалась глубина. Это была стена. Гладкая, холодная, без единой зацепки для насмешки, сочувствия или даже простого человеческого контакта. И за этой стеной, как чувствовал Андрей своим обостренным, параноидальным нюхом, скрывалось нечто. Нечто странное, больное и оттого невероятно притягательное для его токсичного любопытства. К концу середине дня раздражение Андрея достигло точки кипения. Его собственная язвительность, не нашедшая сегодня достойной живой мишени, бумерангом возвращалась к нему, требуя выхода. Его ум, уставший от бессмысленных правил и выглаженных поверхностей, жаждал вскрыть этого странного мальчика, как вскрывают консервную банку, чтобы увидеть, что за неаппетитная субстанция скрывается внутри под идеальной этикеткой. Он еще не знал, что именно он найдет. Он не знал, что заглянет в бездну. Он просто чувствовал неодолимое, мазохистское желание ткнуть в эту бездну палкой. И услышать, какое эхо она вернет. Все предшествующие часы — тихий бунт за завтраком, саркастическое сафари в метро, интеллектуальный террор на уроках — были всего лишь разминкой, подготовкой психики к главному действию дня. К акту тотального, беспощадного психохирургического вторжения. И когда последний звонок прозвенел, Андрей не просто собрал вещи. Он, как дуэлянт, проверяющий пистолет, мысленно перебрал весь свой арсенал: ядовитые цитаты, психоаналитические термины, библейские аллюзии и, конечно, сочный, многослойный русский мат. Цель была выбрана. Орудие — отточено. Оставалось только нажать на курок Идея родилась в самое неподходящее время — на скучнейшей лекции по этикету международных переговоров. Преподаватель, бывший дипломат с лицом, напоминавшим вымоченный в формалине гриб, бубнил о «важности установления невербального раппорта и демонстрации доброжелательного, но не навязчивого интереса». Андрей, рисовавший на полях тетради карикатуру на этого преподавателя в виде говорящего мавзолея, вдруг почувствовал острое, почти физическое просветление. Он понял. Понял, в чем корень его раздражения от Уй Уя. Тот был не просто пустым. Он был неприступным. А для натуры Андрея, привыкшей либо ломать, либо растлевать, либо цинично разбирать на части все вокруг, эта неприступность была как красная тряпка. Мысль оформилась мгновенно, в духе лучших его авантюр: надо взять штурмом. Не интеллектуально — с этим пока не выходило. Физически. Вернее, физиологически. Нарушить его личное пространство, вломиться в его ледяную скорлупу жестом настолько дурацким, настолько неожиданным и настолько человеческим, что у того просто не сработает программа «игнорировать». В голове всплыл образ из десятка просмотренных ночами аниме — дерзкий герой, припирающий стеснительную героиню к стене рукой (кабэ-дон!), чтобы уверенно заявить о своих чувствах. Конечно, чувства здесь были иные (или нет?) — жгучее желание докопаться до сути и потешить свое эго. Но метод казался гениальным в своей простоте. Язык тела, детка. Универсален. Идея родилась в самое неподходящее время — на скучнейшей лекции по этикету международных переговоров. Преподаватель, бывший дипломат с лицом, напоминавшим вымоченный в формалине гриб, бубнил о «важности установления невербального раппорта и демонстрации доброжелательного, но не навязчивого интереса». Андрей, рисовавший на полях тетради карикатуру на этого преподавателя в виде говорящего мавзолея, вдруг почувствовал острое, почти физическое просветление. Он понял. Понял, в чем корень его раздражения от Уй Уя. Тот был не просто пустым. Он был неприступным. А для натуры Андрея, привыкшей либо ломать, либо растлевать, либо цинично разбирать на части все вокруг, эта неприступность была как красная тряпка. Мысль оформилась мгновенно, в духе лучших его авантюр: надо взять штурмом. Не интеллектуально — с этим пока не выходило. Физически. Вернее, физиологически. Нарушить его личное пространство, вломиться в его ледяную скорлупу жестом настолько дурацким, настолько неожиданным и настолько человеческим, что у того просто не сработает программа «игнорировать». В голове всплыл образ из десятка просмотренных ночами аниме — дерзкий герой, припирающий стеснительную героиню к стене рукой (кабэ-дон!), чтобы уверенно заявить о своих чувствах. Конечно, чувства здесь были иные — жгучее желание докопаться до сути и потешить свое эго. Но метод казался гениальным в своей простоте. Язык тела, детка. Универсален. Он поделился планом с Александром на перемене, на их балконе. Тот, услышав, поперхнулся минеральной водой. — Ты сбрендил окончательно? — спросил он, вытирая подбородок. — Ты хочешь прижать к стене парня, который, по твоим же словам, «эмоциональный труп с признаками редкой формы аутизма»? Жестом из дешевой романтической комедии? — Не комедии, а культурного кода! — горячо парировал Андрей, размахивая электронной сигаретой, как дирижерской палочкой. — Я говорю с ним на его языке! На языке его предков, сцуко! На языке аниме! Это будет жест... братания! Дерзкой, мужской дружбы! Он оценит нестандартность подхода. Он должен оценить. — Он посчитает тебя гомосексуалистом с пограничным расстройством и вызовет охрану. — Фу, Сашенька, какие у тебя примитивные, буржуазные ассоциации! Речь о прорыве! О том, чтобы спустить этого картонного голема с небес отстраненности на грешную землю человеческого контакта! Он отреагирует — брыкнется, скажет «бака» или хотя бы моргнет не по графику — и вот он, первый камушек в стене! Дальше — диалог, обмен книгами, откровения за сигарой... Я вижу в нем потенциал! Потенциал для того, чтобы стать моим... токсичным протеже. — Ты хочешь сделать из него такого же мудака, как ты сам? — Я хочу спасти его от судьбы быть ходячим пособием по клинической депрессии! Это благотворительность, черт возьми! С элементами социального эксперимента. План был прост, как мычание. Дождаться момента, когда Уй Уй будет один в относительно безлюдном месте. Обычно он после последнего урока задерживался в пустом крыле, где были аудитории для клубов по стрельбе из лука и чайной церемонии — места тихие, безлюдные, идеальные для его инкубации. Андрей проследил за ним два дня, чувствуя себя то ли шпионом, то ли сталкером. И вот, час «Х» настал. Уй Уй шел по длинному, пустынному коридору с голыми стенами, освещенному холодным светом люминесцентных ламп. Его шаги были беззвучны, взгляд устремлен куда-то в точку на конце коридора, будто он шел по тоннелю в иную реальность. Сердце Андрея колотилось с неприличной силой — не от страха, а от предвкушения театрального жеста, от возможности вломиться в чужую реальность с криком «ку-ку!». Он выждал, пока расстояние не сократилось до пары метров, затем сделал рывок. Не грациозный, а скорее утяжеленный адреналином и дурацким энтузиазмом. Он обогнал Уй Уя, развернулся к нему спиной и — БАМ! — уперся ладонью в стену прямо перед его лицом, перекрывая путь. Звук получился громче, чем он ожидал, эхом раскатившись по пустому коридору. Он встал в то, что считал позой крутого, но дружелюбного героя: слегка наклонился, вторая рука на поясе, на лице — самая обезоруживающая, сияющая улыбка, которую он только мог изобразить. — Ну привет, одинокий странник! — провозгласил он, стараясь, чтобы голос звучал бодро, а не истерично. — Задержался на минутку! Вижу, ты тут вечно по своим тайным тропам шастаешь. Надоело, наверное, в гордом одиночестве киснуть? Так вот что я тебе скажу... — Он сделал драматическую паузу, глядя в безучастное, как у фарфоровой куклы, лицо Уй Уя. — Давай дружить! Серьезно! Забей на все эти церемонии. Я вижу, ты парень не простой, со своей... гм, глубиной. А я — специалист по глубинам! И по токсичным отмелям тоже! Вместе мы могли бы... не знаю, дискуссии устраивать! Книгами меняться! Ты мне — про свою японскую загадочную душу, а я тебе — про то, почему вся ваша культура есть изощренная форма эскапизма! Ну? Заманчиво? Он сиял. Он действительно в этот момент чувствовал порыв почти искреннего, хотя и крайне деспотичного, желания «дружить». Ему виделись долгие беседы, где он будет блистать эрудицией, а Уй Уй — молча восхищенно слушать, постепенно перенимая его язвительный взгляд на мир. Уй Уй остановился. Он даже не вздрогнул от неожиданного появления препятствия. Он просто перестал двигаться. Его мятно-зеленые глаза медленно, с неприличной, механической неторопливостью поднялись от руки Андрея, упирающейся в стену, к его лицу. В этих глазах не было ни страха, ни удивления, ни любопытства, ни даже раздражения. Там была пустота. Совершенная, всепоглощающая, леденящая пустота. Он посмотрел на Андрея так, как смотрят на внезапно появившееся пятно на обоях — без эмоций, лишь констатируя факт наличия нежелательного объекта. Потом его губы, тонкие и бледные, чуть приоткрылись. Он сказал всего три слова. Тихо, ровно, без единой интонации, словно озвучивал служебное сообщение автоматической двери: — Отойди. Ты мешаешь. И после этого он... просто пошел дальше. Не обогнул, не отстранил руку. Он сделал шаг прямо вперед, как если бы стены и руки Андрея не существовало в его реальности. Андрей инстинктивно отпрянул, чтобы не столкнуться. Уй Уй прошел мимо него, не поворачивая головы, не ускоряя шаг. Его плечо слегка задело плечо Андрея — легкий, безразличный контакт. И он пошел своей дорогой, не оглядываясь, растворяясь в конце коридора, оставляя за собой только легкий запах стирального порошка и абсолютной, тотальной незаинтересованности. Андрей остался стоять у стены, все еще в полусогнутой позе «кабэ-дон», его сияющая улыбка застыла на лице, превратившись в идиотскую гримасу. Ладонь, упертая в стену, вдруг онемела. В ушах гудело. Внутри, там, где секунду назад бушевал энтузиазм и театральный задор, возникла черная, зияющая дыра. Его отшили. Не просто проигнорировали. Отшили. Как назойливую муху. Как пустое место. Как ничто. Сначала пришло оцепенение. Потом — волна жгучего, алого стыда, подкатившего к самому горлу. Он, Андрей, мастер словесных дуэлей, циничный диагност душ, верховный жрец сарказма... только что был унижен до состояния помехи. Не врага. Не оппонента. Помехи. Фонового шума. Ярость нахлынула следом, мгновенная, удушающая. Он с силой оттолкнулся от стены, сжав кулаки так, что костяшки побелели. — Ёбаный вурдалак! — выдохнул он хрипло на русском, в бессильной злобе пиная ногой панель на стене. — Бездушный, ходячий, мятный сосулька! Я ему... я ему душу раскрываю! Дружбу предлагаю! Интеллектуальный симбиоз! А он... «отойди, мешаешь»... ДА ИДИ ТЫ НАХУЙ, СУХОПУТНАЯ МЕДУЗА! Иди в свою ебучую, пустотную реальность и подавись там своим собственным отсутствием личности! Он стоял, тяжело дыша, пока волны унижения и злости бились о камни его самолюбия. Вся его концепция — что он интересен, что он может любого разбудить, раскачать, зацепить — рассыпалась в прах перед этой ледяной, безразличной пустотой. Уй Уй даже не счел его достойным эмоции. Это было хуже любой ненависти. Из-за угла появился Александр, наблюдавший за этим фиаско с безопасного расстояния. На его лице было выражение, которое Андрей ненавидел больше всего на свете — спокойное «я же предупреждал», приправленное едва заметной, но убийственной усмешкой. — Ну что, Нельсон Мандела межличностных отношений? — спокойно спросил Саша. — Установил раппорт? Заложил основу для плодотворного диалога культур? — Заткнись, пассивно-агрессивный ублюдок! — рявкнул на него Андрей, срываясь. — Ты видел? Ты видел этого... этого зомби в шортах?! — Видел. Больше похоже на то, что ты пытался установить раппорт со стеной. А стену, знаешь ли, обычно не дружбой берут, а тараном. Или динамитом. Ты какой метод выбрал, кстати? Похоже, промахнулся. — Он... он не человек! — бубнил Андрей, уже сломя голову шагая прочь от проклятого места. — В нем нет ничего живого! Ни искры! Это же ошибка природы! Анемичный призрак с промытыми мозгами! Я ему — кабэ-дон, а он мне — игнор уровня черной дыры. Это неестественно, Саша! Это... это вызов. Да. Вызов. — Тебе уже не до дружбы, да? — Какая, нахуй, дружба! — взревел Андрей на великом магучем, оборачиваясь. Его глаза горели теперь не энтузиазмом, а мстительным, холодным огнем. — Теперь это война. Тихая, холодная и очень личная. Он посмел не заметить меня. Меня! Это непростительно. Я докопаюсь до него. Узнаю, что там внутри у этого мятного киборга. Что за шестеренки крутятся. И когда я узнаю... я найду его слабое место. И ткну в него пальцем. С таким удовольствием, что он, наконец, почувствует что-то. Хоть что-то. Хотя бы ярость. А потом я сломаю его. Не физически. Морально. Психически. Я заставлю его признать мое существование. Даже если это будет последнее, что он сделает. Он говорил это с таким леденящим, тихим бешенством, что даже Александр перестал улыбаться. Это был уже не театр. Это была клятва. Клятва человека, чье гипертрофированное эго было раньше всего, что у него было по-настоящему. И это эго только что растоптали. И за это кто-то должен был заплатить. Не сразу. Медленно, жестоко и с изощренностью, на которую был способен только Андрей. День попытки «дружбы» закончился. Начиналась эпоха токсичного расследования и будущей мести.