Мой дед — большевик-скелет, и это моя самая маленькая проблема

В логове Мэй Мэй царил тот вид стерильного, дорогого порядка, который способен вызвать приступ экзистенциальной тоски у любого нормального человека. Это был не дом, а высокотехнологичный склеп капитализма, втиснутый в пентхаус с панорамными окнами. Воздух здесь был очищен от всех примесей, включая, казалось, саму возможность спонтанной эмоции. В центре главной комнаты стоял широкий стол из черного матового стекла, на котором в идеальной геометрии покоились предметы культа: ноутбук с тремя дополнительными мониторами, показывающими в реальном времени котировки магических артефактов на черных рынках Осло, Сингапура и, по слухам, одного очень специфического аукциона в подземельях Киото; калькулятор, который одним своим видом мог рассчитать стоимость человеческой души с НДС; и стопка контрактов, скрепленных не скрепками, а тончайшими шипами проклятой энергии, впивающимися в бумагу, как капельницы в вену клиента. Сама Мэй Мэй была воплощением этого места. Она сидела в кресле, которое, вероятно, проектировали те же инженеры, что создавали кресла для запуска межконтинентальных баллистических ракет — эргономичное, холодное и не допускающее расслабления. На ней был не халат, а идеально сшитый шелковый домашний костюм цвета антрацита, который стоил как годовая аренда этой самой квартиры. Ее длинные черные волосы были убраны в тугой, безупречный узел, не оставлявший ни единой возможности для непослушной пряди нарушить симметрию. Она изучала график. Не какой-то скучный фондовый индекс, а график колебаний проклятой энергии в районе Сибуи за последнюю неделю, с наложенными поверх данными о статистике несчастных случаев и всплесках продаж антидепрессантов в местных аптеках. Для нее это и был настоящий бизнес-план мироздания. Ее пальцы, лишенные лишнего лака, но с идеальным маникюром, летали по клавиатуре, внося поправки в сложнейшую финансовую модель. Эта модель учитывала не только магические риски, но и человеческий фактор — трусость, жадность, сентиментальность, которые она называла «эмоциональной инфляцией» и считала самым ненадежным активом. В углу одного из мониторов тихо покадрово проигрывалась запись с камер наблюдения, на которой какой-то жалкий маг третьего ранга, не сумевший оплатить «проценты» по её займу, неловко пытался сбежать от двух ее воронов, настроенных на автономный режим работы. Она смотрела на это с таким же выражением лица, с каким бухгалтер сверяет цифры в таблице — легкая досада от неэффективности процесса. Внезапно, без малейшего скрипа двери или изменения давления воздуха, в комнате стало на одного человека больше. Это не было появлением. Это было манифестацией тишины в человеческой форме. В трех метрах от стола, в полосе света от настольной лампы, стоял Уй Уй. Он пришел — он материализовался, как проверка факта, как воплощенный отчет. На нем были не пижама, а его обычные шорты и рубашка, безупречно чистые, будто он только что сошел с полки магазина, а не провел весь день в школе и бдительном наблюдении. Его лицо, освещенное снизу, казалось еще более бледным и отрешенным, а мятно-зеленые глаза были прикованы к сестре, ожидая санкции на дальнейшее существование в этом пространстве. Мэй Мэй не вздрогнула. Она даже не прервала набор. Она просто подняла взгляд от монитора, и ее темные, аналитические глаза оценили его с головы до ног за доли секунды — состояние, готовность, уровень раздражения (минимальный, но присутствующий, как фоновая радиация). — Ты опоздал на четыре минуты сорок секунд, — констатировала она, и в ее голосе не было упрека, лишь констатация факта, как о задержке поставки сырья. — Сбой в логистике возвращения, или потратил время на неучтенные факторы? Уй Уй чуть склонил голову. Его голос прозвучал тихо, ровно, но в нем, для тренированного уха Мэй Мэй, читалось микронапряжение, как у сверхточной пружины. — Наблюдение за объектом «А» затянулось. Он предпринял попытку изменить стандартный маршрут, совершив нелогичное перемещение в книжный магазин в Акихабаре. Потребовалось время на оценку угрозы и перепозиционирование. — Акихабара? — Мэй Мэй чуть приподняла бровь, и на ее лице мелькнуло что-то, отдаленно напоминающее профессиональный интерес. — Покупка или разведка? Магические трактаты, техника, сувенирная продукция? — Художественная литература. Русская классика в английском переводе и… — он сделал микро-паузу, — …практическое руководство по основам экзорцизма для начинающих. Популярное издание. В офисе повисла тишина, нарушаемая лишь тихим жужжанием серверов. Мэй Мэй медленно откинулась в кресле, и в уголках ее губ заплясали чертики холодного, беззвучного смеха. — Экзорцизм? Для начинающих? — она произнесла это с такой сладкой, ядовитой нежностью, будто услышала, что ее конкурент вложился в компанию по производству мыльных пузырей. — О, какой очаровательный, архаичный подход. Он что, собирается отчитывать наших «клиентов» молитвами? Или это часть его… исследовательского метода? Смешно. И потенциально информативно. Он ищет инструменты против того, что сам не может классифицировать. Страх, облаченный в наивность. Отметь это в досье как пункт «потенциальная уязвимость — склонность к мистическому мышлению». Она провела пальцем по сенсорной панели, и на одном из мониторов появилось досье с фотографией Андрея, сделанной скрытой камерой. Он был запечатлен в тот самый момент, когда с яростным, сосредоточенным видом тыкал пальцем в страницу книги о проклятиях, купленной, видимо, для «галочки». Рядом, в отдельном окне, была фотография Александра — высокого, невозмутимого, наблюдающего за этим представлением с выражением лица человека, вынужденного сопровождать сбежавшего пациента на прогулке. — И как наш «белорусский актив»? — спросила Мэй Мэй, и в ее голосе зазвучали нотки, с которыми трейдер обсуждает волатильную, но любопытную акцию. — Сохраняет ли он свою… хаотичную доходность? Или уже начал демонстрировать признаки дефолта после вашего последнего взаимодействия? Уй Уй неподвижно стоял на своем месте. Если бы не легкое движение век, его можно было бы принять за очень дорогую и очень странную статуэтку. — Актив демонстрирует высокий уровень словесной активности и низкий — инстинкта самосохранения. Его компаньон, объект «С», продолжает выполнять функцию буфера. Сегодня вечером «А» предпринял попытку вербальной провокации в отношении студента из класса каллиграфии, ошибочно приняв его за моего информатора. Аргументация была построена на критике его техники держания кисти и намеках на «вытесненную гомоэротическую подоплеку» японской эстетики. «С» извинился и удалил его с места инцидента до начала физического противостояния. Мэй Мэй положила локти на стол и сложила пальцы домиком. Ее глаза сияли холодным, почти материнским умилением. — Ах, он неисправим. И так продуктивен в своем безумии. Каждый день генерирует новые данные. Самостоятельно. Без нашего участия. Это редкое качество. Большинство активов просто тихо деградируют или взрываются. А этот… он ведет себя как неуправляемый дрон, который постоянно натыкается на стены, но зато картографирует все помещение. Я начинаю ценить его. Как ценят редкий, уродливый, но очень ядовитый гриб. Она сделала паузу, и ее взгляд стал жестче, деловитее. — Но шутки шутками, а инвестиции требуют контроля. Увеличь плотность наблюдения. Мне нужен полный паттерн его жизнедеятельности. Источники финансирования (проверь крипто-кошельки, переводы, карты), круг контактов (если он есть), медицинские данные, если сможешь добыть. И особенно — все, что касается его отношений с объектом «С». Эта динамика — ключ к управлению. Если «А» — это нестабильная реакция, то «С» — его система охлаждения. Найди способ… точечно перегреть реактор, не повредив систему. Чтобы посмотреть, что произойдет. Это будет наш стресс-тест. Уй Уй кивнул, один раз, четко. В его глазах вспыхнуло и погасло что-то темное и готовое. Мысль о том, чтобы целенаправленно провоцировать Андрея, пока его друг пытается его сдерживать, казалась ему глубоко правильной и эстетически приятной. — Понял. Методы? — На твое усмотрение. Но без прямого физического контакта. Пока что. Пусть это будут… микрораздражения. Потерянные вещи. Неверно доставленные сообщения. Случайные встречи в самых неудобных местах. Посмотрим, как долго его «система охлаждения» сможет гасить спонтанные возгорания. И когда он, наконец, перейдет от слов к каким-то действиям… — она улыбнулась, и это была улыбка хищника, увидевшего, как жертва сама входит в капкан, — …тогда мы и оценим его истинную ликвидность. Как угрозы. Или как инструмента. Она махнула рукой, давая отбой. Уй Уй, получив свои директива, не попрощался. Он просто перестал быть в фокусе внимания, растворившись в тенях комнаты так же бесшумно, как и появился. Мэй Мэй снова повернулась к мониторам, но уже не к графикам, а к увеличенной фотографии Андрея. Она рассматривала его яростное, одухотворенное глупостью лицо. «Беларусь. Полоцк. Экзорцизм для начинающих. Истеричный гений. Интересно… — подумала она, и ее пальцы привычным жестом вызвали скрытый интерфейс для создания нового файла. — Сколько может стоить на рынке такой специфический, нестабильный, но безумно энергичный человеческий ресурс? И в какой валюте он предпочтет получить свой счет к оплате?» Она начинала новый проект. И, как любой хороший инвестор, предвкушала не только прибыль, но и то чистое, незамутненное удовольствие, которое приносит процесс управления чужой, бурлящей, нелепой жизнью, сводя ее к столбцам цифр, уровням риска и пунктам в контракте. А где-то в ночном Токио, сам того не зная, Андрей уже перестал быть просто наглым школьником. Он стал активом под наблюдением. И его биржа вот-вот должна была открыться.