Мой дед — большевик-скелет, и это моя самая маленькая проблема

Возвращение было тихим. Не тем звенящим, настороженным безмолвием перед бурей, а усталым, пропитанным запахом пота, озоном и выполненным долгом. Они шли по окраине парка не потому, что хотели — просто это был самый прямой путь от места последнего «урегулирования» к стенам колледжа, которые сейчас казались не крепостью, а долгожданной койкой. Миссия была не сложной, но противной, как грязный дождь. Проклятие, рожденное от страха перед зубной болью в стоматологической клинике, приняло форму гигантской, пульсирующей бормашины с щупальцами из зубной нити. Юдзи всё ещё непроизвольно сжимал челюсти, вспоминая скрежет. Мэгуми мысленно костерил себя за то, что позволил Нуэ попасть под липкую, обездвиживающую нить — пришлось вызвать Великого Змея, что было расточительно для такой мелочи. Нобара яростно терла рукав, будто на нём остались невидимые брызги слюны и страха. Даже Годжо сегодня не парил, а шёл, заложив руки в карманы, и его привычная улыбка казалась чуть более автоматической, сияя в сумерках, как неоновая вывеска над пустым ночным клубом. Воздух в парке был густым и влажным, пахло прелой листвой, влажной землёй и далёким дымом осенних костров — запахами простой, немagической жизни, которая казалась сейчас невероятно далёкой и притягательной. Они шли, почти не разговаривая, убаюканные монотонным шуршанием собственных шагов по гравию. Мысли каждого витали где-то между желанием горячей ванны, тупой болью в мышцах и смутным удовлетворением от того, что ещё один день прожит, и ещё один клочок города уснул чуть спокойнее. — Всё-таки самые отвратительные — те, что связаны с медицинскими страхами, — нарушила тишину Нобара, глядя на свои потёртые ладони. — От обычного ужаса хоть энергия идёт, агрессивная. А эта… липучая, ноющая гадость. Будто в паутине из детских кошмаров барахтаешься. — Эффективно нейтрализовано, — сухо отозвался Мэгуми, хотя сам чувствовал лёгкую тошноту от остаточных ощущений. — Но да, неприятный тип. Его следовало бы изолировать на стадии формирования, до материализации в инструмент. — Ага, позвони ему и скажи: «Алло, будущее проклятие? У вас, кажется, кариес страха развивается, не хотите консультацию?» — проворчал Юдзи, пытаясь пошутить, но шутка вышла плоской, как и он сам к этому моменту. Годжо лишь тихо хмыкнул, глядя вверх, на прореженные кроны, сквозь которые уже проглядывали первые звёзды. Он наслаждался этой тишиной. Не той, что царила в Совете старейшин, а живой, уставшей тишиной между битвами, когда его ученики были просто измотанными подростками, а не орудиями в войне с невидимым миром. Именно в этот момент, когда они уже почти миновали ту самую роковую аллею, ведущую к клену и скамейке, Юдзи первым замедлил шаг. Не из-за энергии — её по-прежнему не было ни намёка. Из-за звука. До них донеслось что-то отдалённое, но резкое. Не крик ужаса или боли, а нечто иное — страстное, гневное, насыщенное какими-то гортанными, рвущимися интонациями. Это был голос, возвышавшийся над шелестом листьев, но лишённый магического давления. Просто очень, очень громкий и очень сердитый человеческий голос. Все остановились как вкопанные. Усталость мгновенно испарилась, сменившись инстинктивной настороженностью. Маги привыкли, что тишина опаснее шума. Но этот шум был неправильным. Он не вписывался ни в картину мирного парка, ни в их ожидания. — Это… оттуда? — тихо спросил Юдзи, кивнув в сторону знакомого поворота. — Похоже, — так же тихо ответила Нобара, и в её глазах вместо усталости вспыхнул знакомый огонёк охотницы, столкнувшейся с новой, странной дичью. — И звучит так, будто наш «Снежный Король» наконец-то растаял. Или взорвался. Мэгуми уже анализировал. Ни всплеска энергии. Ни искажения пространства. Только чистый, неконтролируемый эмоциональный выхлоп. Это противоречило всем их данным. «Пустые» не должны были так шуметь. Разве что их «пустота» была особого рода — способностью кричать в абсолютный вакуум, где звук не должен был распространяться, но почему-то делал это. Годжо приложил палец к губам в шутливом жесте, но в его глазах, скрытых очками, мелькнула уже знакомая всем искорка чистого, неподдельного любопытства. Он махнул рукой, приглашая следовать за собой беззвучно. Они прильнули к стволам деревьев на краю аллеи, ещё не видя источника шума, но уже слыша его во всей красе. Это была та самая, знакомая им по прошлой встрече, шипяще-раскатистая речь. Но на сей раз она лилась не ровным, ядовитым потоком, а гневной, отрывистой тирадой, полкой яростных ударений и пафосных пауз. Доносились обрывки, смысл которых был скрыт, но эмоциональный накал был ясен как божий день: кто-то был в бешенстве. — Ох, — беззвучно выдохнул Юдзи, широко раскрыв глаза. — Да он… буянит. — Тише, — прошептал Мэгуми. — Слушайте. Второй голос. И правда, поверх этой громовой речи, словно ядовитый плющ, обвивающий громоотвод, пробивался другой. Бархатный, ленивый, полный невероятного, снисходительного сарказма. Он отвечал на истерику короткими, отточенными фразами, от которых первая речь, казалось, закипала ещё пуще. Группа переглянулась. Усталость, миссия, боль — всё это отступило на второй план перед лицом нового акта этого бесконечного, непонятного спектакля. Они ещё не видели картины. Они только слышали её звуковое оформление. Но уже было ясно: их путь к дому снова вёл не через тихий парк, а прямиком на сцену самого странного в их жизни театра двух актёров. И за поворотом их ждало не проклятие, а нечто, возможно, более загадочное — взбешённый блондин, теряющий последние крохи своего ледяного достоинства где-то между словом «импотент» и вопросом о бананах. Группа замерла за стволом векового вяза, превратившись в подпольную аудиторию самого странного в мире ток-шоу. Картина, открывшаяся их взглядам, превзошла все ожидания, рождённые одним только звуком. Александр, тот самый «Зигфрид Чистюля» с безупречной осанкой, преобразился до неузнаваемости. Он не просто стоял — он владел пространством перед скамейкой, как трибуной. Его рука, обычно расслабленная или собранная у шва, теперь резко и отрывисто рубила воздух, тыкала невидимых оппонентов указательным пальцем, а затем взмывала вверх в немом, пафосном призыве. Его поза была неестественно прямой, грудь — колесом, подбородок — высоко задран. Он выкрикивал свою тираду на том самом, шипяще-гортанном языке, и каждый звук вылетал из его гортани с такой яростной убеждённостью, будто он объявлял войну всему миру за лично нанесённую обиду. Сумерки окрашивали его бледное, искажённое экстазом ярости лицо в синеватые тона, создавая жутковатую иллюзию старой чёрно-белой хроники. Со стороны это было стопроцентное попадание в образ молодого, истеричного фюрера, обращающегося к толпе берез и голубей. Казалось, ещё мгновение — и он прокричит «Sieg Heil!», а голуби дружно взмоют в воздух, образовав летающую свастику. — Боже мой, — прошептала Нобара, прикрыв рот ладонью, но её глаза горели неподдельным восторгом зрителя, которому достался билет в первый ряд на исторический фарс. — Он… он репетирует. Для будущей карьеры тирана какого-нибудь карликового европейского государства. Смотрите на этот жест! Это же чистый плакат! Только вместо «Родина-мать зовёт!» — «Кто украл мою запонку?!». — Его энергетический фон остаётся нулевым, — сквозь зубы процедил Мэгуми, его аналитический мозг отчаянно пытался найти логику в этой немой с энергетической точки зрения истерике. — Это не техника. Это чистая, неконтролируемая гистаминная реакция психики на раздражитель. Но раздражитель… Раздражитель, в лице Андрея, представлял собой полную противоположность. Он развалился на скамейке с таким видом, будто это не парковая лавочка, а королевский трон в ложе императорского театра, а перед ним — специально нанятый дурак для увеселения. В его длинных, изящных пальцах дымилась сигарета, которой он лениво отбивал ритм этой безумной речи, будто дирижируя оркестром сумасшедших. Его лицо выражало смесь скуки, превосходства и ядовитого удовольствия. И когда Александр делал особенно пафосную паузу, задерживая руку в драматическом жесте, Андрей открывал рот. И вот тут начиналось настоящее шоу. Его ответы не были криком. Они были бархатным, многослойным, чётко рифмованным потоком сознания, который лился поверх истерики, как мазут по воде. Это не был просто разговор. Это был матерный, изощрённый рэп на том же непонятном языке. Он играл интонациями, растягивал одни слоги и отрывисто выплевывал другие, его губы складывались в презрительную улыбку на особо удачных, видимо, каламбурах. Он не перекрикивал — он переигрывал, превращая гневную тираду в фон для своего вербального перформанса. — Он… читает бит, — с удивлением констатировал Юдзи, чей музыкальный вкус ограничивался аниме-опенингами, но ритм был очевиден даже ему. — Смотри, он головой в такт качает! Это же… рэп-баттл! Только один орет как резаный, а второй… ну, как тот крутой злодей из клипа. Именно в этот момент их уши, напряжённые до предела, выхватили из потока хоть что-то отдалённо напоминающее структуру. Андрей, сделав томную затяжку и выпустив дым колечком прямо в сторону «трибуны», пропел с убийственной, певучей четкостью: «Ты лох очкастый белобрысый, Чикатило, импотент». В группе повисла секунда полного, ошеломлённого молчания. — Ло-ох? Ок-к-стасый? — попытался повторить Юдзи, искренне пытаясь понять. — Это… заклинание? Проклятье слабости? — Чикатило… — прошептала Нобара. — Звучит как имя древнего злого духа. Или очень плохого повара. «Импотент»… это, кажется, медицинский термин. Он диагностирует его прямо во время выступления? — Это многослойное оскорбление, — с видом лингвиста, изучающего диалект дикарей, заключил Мэгуми. — Первая часть — простонародное, уничижительное. Вторая — отсылка к историческому или мифическому злодею для усиления негативной коннотации. Третье — удар ниже пояса, буквально и метафорически. Примитивно, но эффективно для деморализации. Александр, услышав это, казалось, достиг критической массы. Его лицо из бледного стало алым, жила на шее надулась, как канат. Он начал говорить ещё быстрее и громче, его жесты стали хаотичнее, потеряли былую «плакатную» четкость. Он был на грани — либо слёз, либо того, чтобы ринуться в атаку и попытаться засушить сигарету вместе с головой Андрея. И тогда Андрей совершил свой коронный номер. Он резко оборвал свой ядовитый поток, сделал глубокую, театральную паузу, глядя на взбешённого друга сверху вниз, и произнес следующую фразу уже абсолютно другим, бытовым, скучающим тоном, словно просто вспомнил о списке покупок: «Яблоки есть? Два банана!» Эффект был мгновенным и сокрушительным. Александр замер с открытым ртом, его пафосный гневный монолог обрубился на полуслове. Он смотрел на Андрея с выражением, в котором смешались ярость, полнейшее недоумение и глубокая, детская обида. Его величественная поза ссутулилась. Казалось, он физически ощутил, как его раздутый от гнева шар личности лопнул, упершись в стену из двух бананов. За деревом Годжо, не в силах сдержаться, тихо, но истерично захихикал, уткнувшись лицом в рукав мантии. — Гениально… — всхлипывал он. — Абсолютно гениально! Это же… дзен-мастерство токсичности! Он довёл его до точки кипения многослойным вербальным издевательством, а потом швырнул в этот кипяток… ледяной кубик бытовухи! «Два банана»! Это даже лучше, чем «паскуда»! Это шедевр! Он не просто оскорбляет, он перезагружает реальность вокруг оппонента! Я плачу! На скамейке развязка была не менее драматичной. Александр, что-то бессвязно и глухо буркнув, с силой швырнул свой портфель на землю (но аккуратно, чтобы не испачкать), развернулся и зашагал прочь, волоча за собой шлейф непотушенного, унизительного гнева. Андрей же, не торопясь, потушил сигарету, встал, отряхнул несуществующую пылинку с жилета и пошёл за ним, легко догнав за несколько шагов. Он шёл, чуть покачиваясь, с видом победителя, только что завершившего ещё один удачный день на ниве эмоционального садизма. Группа вышла из укрытия, всё ещё переваривая увиденное. — Я… я не уверен, что что-то понял, — честно сказал Юдзи. — Они поссорились из-за фруктов? — Нет, дурак, — вздохнула Нобара, но без злобы. — Они поссорились из-за всего. А фрукты — это просто финальный аккорд. Как бросить пианино с десятого этажа после симфонии. Эффектно и бессмысленно. — Это подтверждает теорию об их искусственной природе, — упрямо стоял на своём Мэгуми. — Ни одно живое существо не способно на такие резкие, немотивированные смены коммуникативных паттернов. Это как если бы проклятье внезапно начало читать лекцию по квантовой физике, а потом спросило про скидку на туалетную бумагу. — И поэтому они прекрасны! — воскликнул Годжо, вытирая слезу. — Они — живое воплощение хаоса в дорогих костюмах! Они не подчиняются никаким законам — ни нашим, ни, похоже, своим собственным! И знаете что, дети? Мне уже не терпится, что они выкинут в следующий раз. Может, начнут делить воображаемое наследство? Или спорить о том, чей вымышленный дракон сильнее? О, это будет эпично! Сердитый топот оксфордов Александра затих в глубине парковых аллей, оставив после себя только вибрирующую от его невысказанных яростных тирад пустоту. На скамейке же, словно король, оставшийся на поле боя после бегства своего генерала, восседал Андрей. Он не торопился. В его позе была та же вальяжная небрежность, но теперь, без аудитории для перформанса, она казалась более натуральной, почти усталой. Он затянулся сигарой, выпустив струйку дыма, которая медленно растворялась в прохладном вечернем воздухе. Казалось, спектакль окончен, и актёр позволяет себе небольшую передышку у опустевшей рампы. За деревом группа, наконец, позволила себе выдохнуть и расслабиться. Юдзи, не в силах сдержаться, фыркнул, прикрыв рот ладонью. — Два банана… — прошептал он, и его плечи затряслись от беззвучного смеха. — Он просто… два банана! Как будто это что-то объясняет! — Ш-ш-ш! — зашикала Нобара, но её собственные губы предательски дрожали. — Он ещё не ушёл! Но, чёрт возьми… вид этого белобрысого, когда он это услышал… Я думала, у него предохранитель в глазах перегорит. Это было… бесподобно. — Их коммуникативный паттерн окончательно исключает логику, — констатировал Мэгуми, но даже в его голосе пробивалась тень чего-то, очень отдалённо напоминающего человеческое веселье. — Это чистый, концентрированный абсурд, не имеющий цели, кроме, возможно, саморазрушения их же социальной связи. Поразительно неэффективно. И гипнотизирующе. Годжо, всё ещё улыбаясь, уже сделал ленивый жест, предлагая двинуться дальше. Дело было сделано, вечерний аттракцион исчерпал себя, и пора было возвращаться к своим, куда более серьёзным, играм. Они уже начали потихоньку отползать от своего укрытия, готовые раствориться в сумерках, унося с собой этот анекдот в коллекцию странностей. Именно в этот миг, когда Андрей, казалось, полностью погрузился в созерцание тлеющего кончика сигары, Годжо замер. Его улыбка не спала, но изменилась. Из весёлой и беспечной она превратилась в острую, хищную, заинтересованную. Его взгляд, обычно скользящий по миру с ленивым всеведением, воткнулся в пространство вокруг Андрея, будто наткнувшись на невидимый гвоздь. — О-хо, — тихо, почти беззвучно прошептал он. — А это что за новенькое? Остальные тут же застыли, следуя его взгляду. Они ничего не видели. Ни всплеска проклятой энергии, ни искажения воздуха. Но Годжо смотрел не глазами. Он смотрел Бесконечностью. И там, в том самом энергетическом вакууме, который окутывал Андрея, что-то шевельнулось. Не внешняя энергия, пытающаяся пробиться внутрь. Нечто, что пыталось выйти наружу. На долю микросекунды пространство вокруг кудрявого мальчика словно содрогнулось от едва уловимого, глубоко запрятанного импульса. Это не было похоже на силу мага или проклятия. Это было иначе. Грубее, древнее, и при этом… управляемое. Как будто внутри этой «пустоты» дремал какой-то очень старый, очень капризный и очень недовольный механизм, и его шестерёнка на мгновение провернулась. Андрей, сидящий на скамейке, даже не пошевельнулся. Но его брови, чуть приподнятые над дымом сигареты, едва заметно дрогнули. Не от страха или удивления. Скорее, от раздражения. От раздражения человека, у которого в самый неподходящий момент заныл старый шрам или зазвонил забытый на беззвучный режим телефон. Он не посмотрел по сторонам. Не насторожился. Он просто, едва заметно, покачал головой и пробормотал что-то себе под нос. Фраза была произнесена на том же непонятном языке, но интонация была кристально ясна: досадливое, бытовое недовольство. И группа, к своему изумлению, расслышала отрывок. Чётко и ясно, как если бы он сказал это прямо им в лицо: — «Дед, давай не сейчас, потом». И всё. Шевеление, которое уловил только Годжо, мгновенно погасло. Не исчезло, а именно погасло, как будто кто-то щёлкнул выключателем. Энергетический вакуум вокруг Андрея снова стал абсолютным, непроницаемым и стерильным. Тот мимолётный проблеск чего-то иного был заперт, загнан обратно так быстро и эффективно, что даже Годжо на секунду задумался, не показалось ли ему. Андрей докурил сигарету до самого фильтра, аккуратно потушил её о подошву своего оксфорда (жест, от которого бы вздрогнул любой ценитель дорогой обуви), поднялся, отряхнулся и, засунув руки в карманы брюк, неспешной, вальяжной походкой побрёл в ту же сторону, куда скрылся Александр. Он не оглянулся ни разу. Казалось, инцидент с «дедом» был для него событием того же порядка, что и потерянная запонка или требование двух бананов — досадная, но рядовая помеха в течении его токсичного бытия. Группа ещё долго стояла в полном, оглушительном молчании. — …Что это было? — наконец выдохнул Юдзи, глядя на пустую скамейку. — «Дед», — повторила Нобара, и в её голосе не было уже ни смеха, ни сарказма. Была плохо скрываемая тревога. — Он сказал «дед». Как будто… разговаривал с кем-то. Кто сидит у него внутри. Или на плече. — Микросекундный энергетический импульс неясной природы, — монотонно проговорил Мэгуми, но его глаза были широко раскрыты. — Зафиксирован только сэнсеем. Объект отреагировал вербальной командой, после чего импульс был подавлен. Это не маскировка. Это… сдерживание. Он что-то держит внутри этой пустоты. — Да, детки, — тихо произнёс Годжо. Его улыбка вернулась, но теперь она была совсем иной. Не весёлой, а заинтригованной до глубины души, как у учёного, обнаружившего, что подопытная амёба только что решила дифференциальное уравнение. — Похоже, наш «токсичный клоун» оказался куда сложнее, чем мы думали. Он не просто пустой. Он — сосуд. Очень красивый, очень наглый и очень ядовитый сосуд, в котором кто-то или что-то живёт. И этот «кто-то» достаточно стар, чтобы быть «дедом». И достаточно послушен, чтобы замолчать по первой команде «не сейчас». Он медленно повернулся и пошёл прочь, но теперь его походка не была ленивой. В ней чувствовалась сфокусированная, хищная энергия. — Значит, всё-таки магия? — спросила Нобара, догоняя его. — Не наша, — ответил Годжо, и в его голосе звенел азарт первооткрывателя. — Не проклятая энергия, не магическая сила в привычном нам смысле. Что-то иное. Что-то… пришлое. И наш милый Андрюшенька — его дипломат, менеджер и, судя по всему, очень раздражённый смотритель. «Потом», сказал он. Интересно, а что будет, когда наступит это «потом»? Они вышли из парка, но на этот раз тишина в их рядах была тяжёлой, нагруженной новыми вопросами. Шутка про двух бананов мгновенно утратила свою свежесть, поблёкнув перед новым открытием. Их забавные, абсурдные соседи по парку только что перестали быть просто клоунами. Они стали загадкой, обёрнутой в загадку, упакованной в дорогой костюм и приправленной сигарным дымом. И Годжо уже не просто смеялся. Он начинал охоту. Пока что — охоту за информацией. Но в его синих глазах, отражающих огни города, ясно читалось: эта игра только что перешла на совершенно новый, куда более интересный уровень. Уровень, на котором слова «дед» и «потом» звучали куда страшнее любого матерного рэпа или истеричного выступления.