Мой дед — большевик-скелет, и это моя самая маленькая проблема

Тишина, воцарившаяся в их квартире после паркового инцидента, была особого сорта. Это была не мирная пауза, а густая, липкая, как холодный борщ, пауза взаимного недоверия, приправленного остатками адреналина и ворохом неудобных вопросов. Она висела в стерильном воздухе между ними, нарушаемая лишь шипением разогреваемого на плите готового ужина — какого-то безликого рагу из риса и курицы, которое Саша достал из холодильника с видом сапёра, обезвреживающего бомбу замедленного действия. Он делал всё с преувеличенной, почти механической точностью: поставил сковороду, отрегулировал огонь, взял две тарелки. Но его спина была напряжена, а взгляд, скользящий по Андрею, стоявшему у панорамного окна, был лишён обычного отстранённого спокойствия. В нём плавали те самые «ёбаные дельфины недоумения», которые обычно всплывали, когда реальность переставала стучаться в дверь и начинала ломиться в неё бензопилой. Андрей же был обращён лицом к ночному Токио, но его глаза, затуманенные сигаретным дымом и внутренней бурей, не видели ни мерцающих неоновых полос, ни тёмных силуэтов небоскрёбов. Он видел внутренний пейзаж своей персональной чумы — унылый, серый, пахнущий пылью архивов, старой кожей и тлением нереализованных утопий. Пальцы его правой руки, обычно занятые сигарой или язвительным жестом, нервно теребили маленький, тёплый от тела металлический предмет. Это была иконка. Медная, потемневшая от времени и, возможно, отчаяния, с едва различимым ликом Николая Чудотворца. Он всегда носил её во внутреннем кармане пиджака, прямо над сердцем, как тайный агент носит капсулу с цианистым калием — на крайний, самый беспросветный случай. Рядом, под простой белой рубашкой, на тонкой серебряной цепочке лежал железный крестик. Не как символ пламенной, слёзной веры — Боже упаси. Скорее, как прагматичный, испытанный инструмент. Как гаечный ключ определённого размера, подходящий только к одному, конкретному, скрипучему болту в механизме его личного ада. Он понимал, что молчание Саши — это не просто обида или усталость. Это был ультиматум, выданный без слов. После сегодняшнего «деда» и того микроскопического, но жуткого шевеления чего-то в парке, возвращаться к играм в молчанку было уже нельзя. Саша, этот дитя дипломатических протоколов и бухгалтерской отчётности, требовал объяснений в той же валюте, в которой существовал сам — в валюте фактов, пусть даже эти факты пахли серой и архивной пылью. Звук, с которым Саша поставил перед ним тарелку, был слишком громким для этой тишины. Не хлопком, а приговорным стуком. — «Дед», — произнёс он наконец, и его голос был ровным, как линия горизонта, но в нём висела невидимая гиря. — Осмелюсь поинтересоваться. Это очередной твой крипто-псевдоним для внутреннего диалога с собственной гениальностью? Или ты таки прикарманил себе какого-то карманного призрака-собеседника, чтобы в моё отсутствие было с кем обсуждать относительность морали в трудах Троцкого? Андрей медленно обернулся от окна. На его лице не было привычной маски — той язвительной, сладкой гримасы циника, которой он щеголял в школе. Его лицо было другим — усталым, почти деловым, лицом специалиста по аномалиям, вынужденного давать отчёт скептически настроенному начальству. Он отложил в сторону сигарету (не «Cohiba», а простую, дешёвую «Яву» — для таких разговоров эстетика была уже не нужна) и вздохнул. Этот вздох был полон не драматизма, а раздражённой усталости человека, которого в сотый раз просят объяснить, почему вода мокрая, а небо синее, когда у него самого на шее висит трёхметровый скелет с партбилетом. — Сашенька, золото моё, если бы это была просто шизофрения, — начал он, и его голос звучал непривычно плоско, без привычных интонационных пируэтов. — Шизу можно посапить таблетками, заткнуть нейролептиками и сдать в интернат для богатых буйных. С ней есть протокол. А вот с наследственным фамильным проклятьем в виде непосредственного прадеда, который лично организовывал расстрел царской семьи и сидел в кресле председателя ВЦИК… С этим, друг мой, протоколов нет. Особенно если этот прадед, царство ему небесное (хотя он, я уверен, ржёт там в усы), не успокоился на том свете, а решил, что его революционная работа ещё не закончена. И что я, его бледнолицый, начитанный потомок, — идеальный политрук для продолжения борьбы на новых, идеологических фронтах. Саша, доведённый до точки кипения ледяным молчанием и тёплой иконкой в руках у друга, наконец сорвался. Он поставил тарелку с таким стуком, что ложка в ней подпрыгнула, как на минном поле. — «Дед», — выдавил он, и голос его, обычно ровный как линия горизонта на учебнике по навигации, дал трещину. — Это что, новый эвфемизм для твоего раздвоения личности? Или ты таки приютил в своей многоэтажной психике бомжа-призрака, чтобы было с кем потрындеть о диалектике, пока меня нет? Андрей обернулся от окна. На его лице не было ни насмешки, ни вызова. Была усталая, почти бухгалтерская серьёзность человека, готовящегося сдавать отчёт по безнадёжному проекту. — Шизофрения, Сашок, — это дурдом, таблетки и слюнявчик. Это легально, понятно и социально приемлемо. А у меня, — он постучал себя пальцем в грудь, прямо над иконкой, — наследственное проклятие в виде прадеда, который был не кем-нибудь, а Яковом Михайловичем Свердловым. Организатор расстрела царской семьи. Первый председатель ВЦИК. Человек, чья подпись на документах стоила дороже жизни сотням людей. И этот милейший родственничек, — Андрей сделал глоток воздуха, будто готовясь к прыжку в ледяную воду, — после смерти не нашёл себе места. В прямом смысле. Он решил, что его революционная работа не завершена и требует… персонального куратора из числа потомков. Вот я и выиграл в эту блядскую лотерею. Саша сел на стул, медленно, как человек, у которого внезапно отнялись ноги. Его лицо было каменным, но где-то глубоко в зрачках метались те самые «ёбаные дельфины» полного когнитивного диссонанса. — Продолжай, — сказал он голосом, лишённым всяких интонаций. — Ну, представляешь, — начал Андрей, закуривая уже третью «Яву» за вечер. — Примерно три метра ростом. Не просто кости — это ж было бы банально. Это скелет-аппаратчик. Длинное, в пол, чёрное кожаное пальто, как у чекистов образца 1919 года — поношенное, но с намёком на былую мощь. Под ним — строгие, по тем временам, брюки и сапоги. На костлявых руках — кожаные перчатки, без единой морщинки. И лицо… Вернее, его отсутствие. Там, где лицо, — пустые глазницы. Но поверх них — разбитые пенсне. Очки самого Якова Михайловича. Они, кстати, здорово скрывают, есть ли в этих провалах хоть какая-то мысль, или там тоже пустота, только идеологически выверенная. И знаешь, что он держит в руках? — Андрей усмехнулся кривой, безрадостной улыбкой. — По настроению. То серп и молот — этакие, понимаешь, идейные кастеты для убеждения несогласных. То толстенную папку с отчётами партийных ячеек за какой-нибудь 1920-й год. Я поначалу думал, он меня сейчас осудит за низкую успеваемость по научному коммунизму и отправит на перевоспитание в чистилище. Оказалось, ему просто скучно. Мёртвому скучно, Саша. Представляешь масштаб трагедии? В комнате стало заметно холоднее. Не метафорически. Температура воздуха упала на несколько градусов, как будто кто-то открыл окно в январскую ночь. Свет от торшера на мгновение померк, дрогнул, и тени в углах стали гуще, плотнее, осмысленнее. — Он… здесь? — спросил Саша, и его голос звучал так, будто он спрашивал о наличии тараканов. — Ага, — кивнул Андрей без всякого ужаса, с видом экскурсовода, представляющего не самый интересный экспонат. — Не пугайся, он тебя не тронет. Для него ты — «несознательный элемент», но потенциально полезный. Считай, прошел предварительный отбор. Только не падай в обморок, а то он, того гляди, решит, что ты слабак, и выпишет тебе справку о несоответствии. И тогда, из самого тёмного угла комнаты, где тень от книжного шкафа ложилась особенно густо, что-то начало проступать. Сначала это была просто сгустившаяся чернота. Потом в ней обозначились линии — длинная, вертикальная пола пальто, резкий угол плеча, очертания сапог. И вот он материализовался. Не с треском и дымом, а тихо, неотвратимо, как проступающая на старом фото проявка. Три метра костей, обтянутых элегантным, пусть и потрёпанным, кожаном. Разбитые стёкла пенсне холодно поблёскивали в полумраке, отражая тусклый свет лампы. В одной костлявой руке в перчатке он держал не серп, а аккуратную кожаную папку с завязочками. Беззвучно, без скрипа, его череп повернулся в сторону Саши. Пустые глазницы, скрытые стёклами, уставились на него. Взгляда не было, но ощущение оценки, холодной, безличной, как сканирование штрих-кода, было осязаемым. От него веяло морозом подземелья, пылью архивов и чем-то невыразимо канцелярским. Александр, чей мир до этого момента строился на дипломатических протоколах, биржевых сводках и железной логике, онемел. Его мозг, эта высокоточная машина, дал сбой. Он видел, но не верил. Он понимал, что это невозможно, но оно стояло в трёх метрах от него, и от этого стояния воздух стынул. — Дед, это Саша. Мой… э-э-э… товарищ по несознательности и комиссар по бытовому обеспечению, — представил Андрей с неподдельным, почти весёлым энтузиазмом. — Саш, не молчи, поздоровайся. Он ценит вежливость. Особенно партийную. Скелет, не двигаясь, издал звук. Вернее, это был не звук, а скрежещущий мысленный импульс, который врезался в сознание, как гвоздь в дерево. Это было похоже на скрип несмазанных шестерёнок, на лязг старой пишущей машинки, и смысл его был ясен: «Товарищ». — Видишь? — сказал Андрей. — Он тебя признал. Товарищем. Это высшая оценка. Теперь можешь выдохнуть. А теперь, дед, — он обратился к призраку, — отставь папку. Покажи, что у тебя с юмором всё в порядке. А то товарищ Саша думает, что мы тут одни мрачные да унылые. И тогда призрак Якова Свердлова совершил нечто, от чего у Саши окончательно поплыла вся картина реальности. Он медленно, с той же бюрократической чёткостью, убрал папку за спину, а свободной костлявой рукой в перчатке достал из недр своего кожаного пальто… сигару. Не настоящую, а такую же призрачную, эфемерную, как он сам. Он «вставил» её в зубастую челюсть и сделал едва уловимое движение, будто закуривая от невидимой спички. Из пустых носовых отверстий черепа выплыло легкое облачко сизого, несуществующего дыма. — Он… курит? — прохрипел Саша, чувствуя, как его собственные лёгкие сжимаются от нехватки воздуха. — А как же! — рассмеялся Андрей, и в его смехе наконец-то прорвалась привычная язвительная нота. — После того как мы с ним вдвоем прошлись по третьему тому «Капитала» и обсудили теорию отчуждения, он такой… воодушевился. Материализовал себе призрачную стопку самогона и предложил «выпить за скорую победу мирового пролетариата». У меня тогда икона на груди аж раскалилась от возмущения. Представляешь диалог? Святой Дух vs Дух Революции. Я думал, у меня грудина лопнет от этого теологического панк-рока. Было эпично. Призрак, словно подтверждая его слова, кивнул своей жуткой головой, и сквозь тот же скрежещущий мысленный канал просочилось что-то вроде сухого, искрящегося шипения, отдалённо напоминающего смех. — И он… помогает? — спросил Саша, уже почти машинально, его разум цеплялся за практические детали, как за спасательный круг. — Конечно помогает! — оживился Андрей. — Во-первых, он ходячий, говорящий учебник по истории ВКП(б) и политэкономии. Благодаря ему я сдал все соответствующие курсы на отлично, даже не открывая книг. Просто конспектировал его ночные лекции. Во-вторых, он создаёт зону идеологического дискомфорта. Наши «черти», как я эмпирически выяснил, питаются страхом, отчаянием, пошлостью. Но страх перед партхозрасчётом, угрозой чистки рядов или невыполнением пятилетки за три года — это для них что-то запредельное, неудобоваримое. Дед одним своим видом заставляет их ретироваться. Это как плеснуть на таракана дихлофосом — неэстетично, но эффективно. А в-третьих… — Андрей понизил голос до конспирологического шёпота, — …иногда, когда нужно кого-то деморализовать по-настоящему (не физически, морально!), я прошу его… проявиться чуть ярче. Для посторонних он невидим, конечно. Но он умеет создать такое ощущение леденящего холода, безысходности и давящего бюрократического ужаса, что любой зарвавшийся учитель или наглый одноклассник тут же начинает искать в своей биографии пятна, недостойные звания строителя светлого будущего. Крайне эффективный инструмент психологического воздействия. Настоящая революционная сознательность в действии. Скелет с призрачной сигарой снова издал тот самый сухой, скрежещущий «смех» и сделал едва уловимый жест, будто поправляет несуществующий галстук. В этом жесте читалась гордость. Он явно гордился своей полезностью и правильным, идеологически выверенным применением своих загробных талантов. — И сегодня в парке… это он? — наконец выдавил из себя Саша главный вопрос. — Его, его, — кивнул Андрей, его лицо снова стало серьёзным. — Чуть не вырвался на оперативный простор. На эмоциях. Видимо, моя словесная дуэль с тобой так его воодушевила, что он решил присоединиться с докладом о важности укрепления политической бдительности в условиях межличностных противоречий. Я его вовремя приструнил. Сказал: «Дед, давай не сейчас, потом». И икона, и крест — они как предохранительный клапан, заглушка. Не дают ему проявляться без моего явного, осознанного вызова. Всё под контролем. Ну, почти. А так… он свой. Немного жуткий, немного занудный, но свой чёртов дед-большевик. И знаешь что самое ироничное? — Он снова усмехнулся, глядя на медленно тающего в воздухе призрака. — Он свято верит, что мы с ним продолжаем дело. Борьбу с мировой несправедливостью, только на новом, идеологическом фронте. А я… я ему не противоречу. Пусть думает. Так спокойнее. И, чёрт возьми, веселее. Призрак Якова Свердлова, будто получив отмашку, окончательно растворился в темноте, как тает последнее облачко дыма от его сигары. В комнате снова стало тепло, светло и невыносимо обыденно. Александр молча смотрел на пустой угол, а потом перевёл взгляд на друга. — Значит, «дед» — это не метафора и не приступ. — Нет, Сашенька, — с облегчением вздохнул Андрей, наконец-то закуривая свою «Яву» с привычным, ядовитым шиком. — Это семейное проклятие в виде высшего партийного руководства в аду. И моя скромная миссия — не дать ему начать коллективизацию в чистилище или объявить пятилетку по моему личному исправлению. Зато использовать его уникальные компетенции в своих, сугубо меркантильных и токсичных целях — это пожалуйста. По-моему, я достойный правнук. Он бы мной, наверное, гордился. Если бы, конечно, понятие «гордость» не было бы пережитком мелкобуржуазного индивидуализма. А так — мы просто товарищи по несчастью. Он — несчастье вечное, я — временное. Отличный симбиоз.