Мой дед — большевик-скелет, и это моя самая маленькая проблема

Школа «Акацуки Гакуэн» опустела с той особенной, звонкой пустотой, которая наступает только после того, как последний ученик, с облегчением вздохнув, покидает её стерильные коридоры. Гул кондиционеров, обычно заглушаемый сотней голосов, теперь звучал отчётливо и монотонно, как дыхание спящего гиганта. Солнечные лучи, уже косые, осенние, лениво скользили по полированному паркету, вытягивая длинные, бесконечно печальные тени от стульев и подоконников. В самом конце восточного крыла, у огромного панорамного окна, выходящего на школьный сад камней, сидел — нет, не сидел, а развалился — Андрей. Его поза была воплощением абсолютного, вселенского похуизма. Он не просто сидел на подоконнике, он тёк по нему, как перегретый воск. Спина была согнута в три погибели, позвоночник принял форму вопросительного знака, поставленного на голову. Одна нога, обтянутая идеально выглаженной серой шерстью, болталась в воздухе, другой он упирался в подоконник, подтянув колено почти к подбородку. Голова была откинута назад, кудри рассыпались по холодному стеклу, создавая вокруг лица хаотичный, артистический нимб. В правой руке, свесившейся вдоль тела, дымилась сигара — не электронная дрянь, а настоящая «Cohiba», которую он достал из внутреннего кармана пиджака, игнорируя все мыслимые правила пожарной безопасности и школьный устав. Ему было плевать. Ему было настолько плевать на всё, что степень этого похуизма можно было мерить в парсеках. Он не думал. Вернее, он пытался не думать. Но мысли, как тараканы из подгоревшей квартиры, лезли из всех щелей сознания. Саша. Его ледяной профиль. Его слова: «словесный понос». Пустая парта у окна. Холод. Гребаный холод внутри, который не могли прогреть ни сигара, ни трёхсотдолларовый кашемир, ни даже иконка Николая Чудотворца, впившаяся в ладонь. Андрей глубоко затянулся, выпустил дым в потолок и наблюдал, как сизые кольца лениво расплываются, смешиваясь с лучами заката. — Всё говно, — констатировал он в пустоту голосом человека, который только что защитил диссертацию на тему «Экзистенциальная тоска как форма высшего интеллектуального наслаждения». — Саша — дурак. Я — гений. Мир — говно. Зачёт. Можно расходиться. Он сделал ещё одну затяжку, и его веки, отяжелевшие от никотина и обиды, медленно поползли вниз. Он не спал, нет. Он просто уплывал в то самое блаженное состояние отключки, когда мозг перестаёт генерировать ядовитые мысли и просто тихо шуршит фоновым шумом. Как Обломов на своём диване, только вместо халата — бархатный жилет, а вместо Захара — трёхметровый скелет-большевик, который сегодня, как назло, взял выходной. Вот же сука, дед. В самый нужный момент — ни слуху ни духу. Ни тебе воспитательной беседы, ни тебе идеологически выверенного пинка под зад. Бросил на произвол судьбы и мелкобуржуазного разложения. Андрей вздохнул — глубоко, печально, с оттенком театральной обречённости. Его грудь поднялась и опала. Сигара тлела. В саду камней ворон задумчиво клевал что-то невидимое. Идиллия, мать её. Он не слышал шагов. Уй Уй, как всегда, двигался абсолютно бесшумно. Он не шёл — он проявлялся в пространстве, как пиксели на экране, собирающиеся в изображение. Сначала тень у двери, потом очертания плеч, потом — полная сборка. Голубые волосы, аккуратно зачёсанные набок, безупречная, почти кукольная осанка, портфель в опущенной руке. И взгляд. Мятно-зелёные глаза, направленные прямо на расслабленную, беззащитную спину Андрея. В этом взгляде не было злобы. Пока что. Была ледяная, кристаллизованная решимость, замешанная на плохо переваренной обиде и жажде справедливости. Он ждал. Минута. Две. Андрей даже не пошевелился. Его дыхание стало ровным, глубоким, почти сонным. Сигара в его пальцах медленно догорала, пепел угрожающе наклонился, готовый рухнуть на безупречный пол. Уй Уй стоял как вкопанный. Его челюсть сжалась. Он ждал, когда этот... этот гадзиин соизволит заметить его присутствие. Он мысленно отсчитывал секунды, и каждая из них падала в копилку его растущего раздражения, как гиря. Он не привык ждать. Обычно люди, особенно те, кто имел неосторожность перейти ему дорогу, замечали его мгновенно. Инстинкт самосохранения, видимо. Но этот... этот урод в бархате, похоже, свой инстинкт самосохранения продал на чёрном рынке вместе с последними остатками совести. Андрей, не открывая глаз, поднёс сигару к губам, затянулся, выдохнул. И сладко, с наслаждением, абсолютно беззаботно вздохнул, как кот, нажравшийся сметаны. Этот вздох стал последней каплей. Уй Уй, чей лимит терпения был рассчитан на стандартные 3.5 секунды взаимодействия с человеческим идиотизмом, а не на бесконечное ожидание у окна, сделал шаг вперёд. Его рука, быстрая как укус кобры, метнулась к затылку Андрея. Пальцы, холодные и цепкие, сомкнулись на мягких каштановых кудрях и дёрнули. Без предупреждения. Без намёка. Просто взяли и дёрнули, как выдёргивают сорняк из идеально ухоженной клумбы. — Ай, блять! — Андрей дёрнулся всем телом, сигара чуть не выпала, пепел всё-таки рухнул на пол, рассыпавшись серой пылью. Он резко обернулся, и его зелёные, затуманенные дымом и обидой глаза встретились с мятно-зелёными, полными ледяного бешенства. На лице Андрея не дрогнул ни один мускул. Он не отдёрнул голову, не дёрнулся больше. Он просто медленно, с убийственной ленцой, повернул корпус, оперся спиной о холодное стекло и уставился на Уй Уя взглядом уставшего от жизни аристократа, которого дерзкий лакей посмел потревожить во время вечерней меланхолии. — О, — произнёс он, и в его голосе не было ни капли удивления. Только бесконечная, вселенская усталость и лёгкая, едва уловимая нотка насмешки. — Наш мятный киборг ожил. Решил сменить тактику с игнорирования на насильственные действия? Прогресс, товарищ. Эволюция. Ещё пара тысяч лет, и ты, глядишь, научишься говорить «здравствуйте», прежде чем вырывать у людей волосы. Он демонстративно отряхнул рукав, где не было ни пылинки, и поднёс сигару к губам, делая долгую, смачную затяжку. Его руки, вопреки внутренней дрожи, были абсолютно спокойны. Уй Уй стоял над ним, его тень накрывала Андрея, как грозовая туча. Он молчал. Секунда. Две. Его кулаки медленно сжимались. — Ты должен мне, — наконец произнёс он. Голос был ровным, плоским, как у диктора, зачитывающего прогноз погоды, но в нём отчётливо слышалось дребезжание перегруженного трансформатора. — Ты оскорбил мою сестру. Ты делал ложные, порочащие заявления. Ты пересёк границы, которые не имел права пересекать. Я требую сатисфакции. Андрей моргнул. Потом ещё раз. Потом его губы медленно расползлись в улыбке — той самой, сладкой, ядовитой, от которой у нормальных людей сводило зубы. — Сатис-че-го? — переспросил он, растягивая слоги. — Ты в каком веке живёшь, душа-колокольчик? Сатисфакцию он требует. Может, мне ещё на шпагах с тобой подраться у стен Кремля? Или, может, у тебя и секундант есть? Этот твой... портфель? Он хорошо держит удар? Он затянулся, выпустил дым прямо в лицо Уй Ую. Тот даже не моргнул. — Слушай сюда, пупсик, — продолжил Андрей, и его голос приобрёл ту самую, убийственно-ласковую интонацию, которой он обычно потчевал зарвавшихся одноклассников. — Во-первых, твоя сестра — тема, которую ты сам сделал общедоступной, потому что ведёшь себя как комнатная болонка при своей хозяйке. Во-вторых, я не оскорблял — я диагностировал. Есть разница. В-третьих, границы, блядь... — он усмехнулся, — ты мне границы устанавливать будешь? Ты, который живёт по принципу «сестра сказала — я сделал, сестра не сказала — я подумал и сделал»? Иди лечи эдипов комплекс, а не ко мне с сатисфакциями подкатывай. Уй Уй стоял неподвижно. Его лицо не выражало ничего, но воздух вокруг него, казалось, начал замерзать. Капли конденсата выступили на стекле за спиной Андрея. — Ты пожалеешь, — прошептал он. — Я не прощу. Никто не оскорбляет Мэй Мэй-сан. — Ой, да ладно тебе, — отмахнулся Андрей, стряхивая пепел в пустоту. — Не драматизируй. Хочешь, я сам у неё извинюсь? Лично. При встрече. Кстати, — он вдруг оживился, в его глазах мелькнула искра неподдельного, почти детского любопытства, — а у неё есть парень? Или она свободна? Сколько ей лет, кстати? Надеюсь, не тридцать пять с хвостиком, а то у меня принципы. Уй Уй замер. Его мозг, привыкший обрабатывать боевые задачи и финансовые отчёты, столкнулся с неразрешимым уравнением: угроза + оскорбление + запрос личных данных объекта поклонения. Процессор перегревался, вентиляторы гудели, система выдавала критические ошибки. — Что... — выдавил он. — Что ты сказал? — Номерок её, говорю, дай, — повторил Андрей с убийственной, ангельской непосредственностью. — Телефончик. Или там, Line, WhatsApp, smoke signals — мне без разницы. Хочу попытать счастье в личной жизни. А то ты всё «Мэй Мэй-сан», «Мэй Мэй-сан»... Дай адрес, я сам приду, цветы подарю, извинюсь за братца-психопата, заодно и познакомимся. Чё ты как жмот? Жалко, что ли? Он произнёс это с таким видом, будто просил не номер сестры потенциального убийцы, а одолжить ручку на уроке. Уй Уй охуел. Это был не просто когнитивный диссонанс — это была когнитивная катастрофа уровня вымирания динозавров. Его лицо, обычно непроницаемое, медленно, пиксель за пикселем, искажалось гримасой, в которой смешались ярость, недоумение и что-то, отдалённо напоминающее паническую атаку. Его рука, всё ещё сжатая в кулак, дрогнула. Он сделал шаг вперёд, занося её для удара, и в этот момент его лицо стало не лицом хрупкого подростка, а лицом человека, привыкшего убивать. Без эмоций. Без сомнений. Просто выполняя контракт. — Ты. Сдох. — прошипел он. — Прямо. Сейчас. Андрей, чья интуиция самосохранения наконец-то подала слабый, запоздалый сигнал тревоги, инстинктивно вжался в стекло. Сигара выпала из ослабевших пальцев. Он понял, что, кажется, перегнул палку. Кажется, сейчас его трёхметровый дед-большевик понадобится не для воспитательной беседы, а для реанимации. Но дед, как назло, молчал, как партизан на допросе. И в этот самый момент, когда кулак Уй Уя уже описывал смертоносную дугу, направленную прямиком в челюсть Андрея, из-за угла донёсся топот. Громкий, неровный, отчаянный топот оксфордов, нарушающий все правила школьного этикета. — АНДРЕЙ! В коридор влетел Александр. Его лицо, обычно бесстрастное, было красным от бега, светлые волосы растрепались, галстук съехал набок. В руке он сжимал телефон, экран которого светился уведомлениями. Он не обратил ни малейшего внимания на замершего в боевой стойке Уй Уя. Он вообще, кажется, не видел ничего, кроме Андрея. — Ты еблан? — выдохнул Саша, хватая его за плечо и буквально стаскивая с подоконника. — Ты совсем берега попутал?! Твои крипто-счета, твои махинации с «благотворительными фондами» — школьный бухгалтер всё это время вёл на тебя досье! Тебя директор вызывает! Немедленно! Там уже родительский комитет, представители попечительского совета и, кажется, пара человек в штатском, которые очень хотят с тобой поговорить! Он дёрнул Андрея за рукав, разворачивая к выходу, и только тут заметил Уй Уя, застывшего с поднятым кулаком, с лицом, на котором всё ещё не до конца просохло выражение «я только что собирался отправить этого гадзиина к праотцам». Саша моргнул. Посмотрел на кулак. Посмотрел на бледного Андрея. Посмотрел на выпавшую сигару. — А ты что здесь делаешь? — спросил он у Уй Уя тоном человека, у которого только что угнали машину, сожгли дом и уволили с работы, и теперь его уже ничего не удивляет. Уй Уй медленно, с видимым усилием, опустил руку. Его лицо снова стало маской, но за этой маской бушевал ураган из невыполненных обещаний, подавленной ярости и, кажется, лёгкого, едва уловимого облегчения. Потому что убивать при свидетелях — это не по контракту. Или не сегодня. — Мы не закончили, — выдавил он, глядя на Андрея сквозь Сашу, как сквозь пустое место. — Ты. Я. Позже. — Да-да-да, — отмахнулся Андрей, которого Саша уже тащил к двери. — Запишись на приём к моему секретарю. У меня сейчас... хм... производственная необходимость. Вопросы налогообложения и взаимодействия с административным ресурсом. Потом как-нибудь. Обязательно. Пока-пока, мятный. Он помахал рукой, не оборачиваясь, и позволил Саше увлечь себя в коридор, прочь от окна, прочь от разъярённого киборга, прочь, вероятно, навстречу ещё более серьёзным проблемам. Его сердце колотилось где-то в горле. Ноги подкашивались. Но на лице, обращённом к Саше, уже расцветала всё та же привычная, ядовитая, наглая улыбка. — Ну чё, Сашок, — сказал он, поправляя бабочку дрожащими пальцами. — Опять ты меня спасаешь. Прямо рыцарь в сияющих оксфордах. Скучно с тобой, предсказуемо. Но, блять, как же я рад тебя видеть. Саша, не глядя на него, сжал его плечо так, что наверняка останутся синяки. Но не отпустил. — Заткнись и иди. С бухгалтером будешь свои полоцкие шармы разводить. Может, он оценит. И они ушли, оставив Уй Уя одного в пустом, гулком коридоре, на полу которого дотлевала забытая «Cohiba», оставляя на идеальном паркете маленькое, обугленное пятно. Уй Уй смотрел им вслед. Его кулаки всё ещё были сжаты. Его дыхание всё ещё было неровным. И в его голове, как заезженная пластинка, крутилась одна и та же, невыносимая, оскорбительная фраза: «Номерок её дай». Он убьёт его. Обязательно. Но сначала — доложит сестре. Потому что теперь это уже не просто оскорбление. Теперь это покушение на святое. И он, Уй Уй, личный инструмент и верный страж, не успокоится, пока этот белорусский выродок не исчезнет из их реальности. Или пока Мэй Мэй-сан не даст отмашку. А он очень, очень надеялся, что отмашка будет. И что ему позволят сделать это медленно. И с удовольствием.