Мой дед — большевик-скелет, и это моя самая маленькая проблема

Андрей вышел из кабинета директора с таким видом, будто только что лично подписал Акт о безоговорочной капитуляции японской бюрократии перед белорусским гением. Его бабочка сидела идеально, бархатный жилет не хранил ни единой пылинки, а на губах играла та самая, сладкая, ядовитая улыбка, которая обычно предшествовала либо гениальной подлянке, либо полному моральному уничтожению оппонента. За его спиной, невидимый для всех присутствующих, медленно растворялся в воздухе трёхметровый скелет в кожаном пальто, с разбитыми пенсне и папкой для партийных отчётов наперевес. Директор школы «Акацуки Гакуэн», пожилой японец с лицом человека, пережившего Вторую мировую, экономическое чудо и крах пузыря, сейчас сидел в своём кресле с выражением лица человека, который только что увидел, как его налоги материализовались в трёхголового дракона и потребовали отчёт за прошлый квартал. У него дёргался глаз. Он держался за сердце. Он не понимал, что, блядь, только что произошло. Какие-то архивные справки из несуществующих отделов, печати организаций, распущенных ещё до рождения его деда, и абсолютная, кристальная чистота всех финансовых документов этого белобрысого гадзиина. Всё было легально. Всё было идеально. Всё было невозможно, но стояло перед ним, отчётливо пахло сигарой и едва заметно — архивной пылью. Директор открыл рот, закрыл, снова открыл и тихо, обречённо сказал: «Вы свободны». Андрей изящно поклонился, поправил очки и вышел в коридор. Внутренний карман приятно грела иконка — не от Николая, а от недавнего, крайне продуктивного контакта с семейным проклятием. Свердлов, который весь день демонстративно игнорировал своего потомка, в критический момент всё же соизволил явить себя. Эффект был, надо сказать, впечатляющий. — Дед, — мысленно обратился Андрей, спускаясь по мраморной лестнице, — ты гений. Я, конечно, всегда это знал, но теперь у меня есть документальное подтверждение. Хочешь, я тебе папку с отчётами за 1921 год материализую? Ну, чтобы ты чувствовал себя как дома? Ответом была сухая, скрежещущая мысль, полная ледяного достоинства: «Товарищ Андрей, я не нуждаюсь в поощрениях за выполнение революционного долга. Однако отчёт о состоянии народного хозяйства РСФСР за четвёртый квартал двадцать первого года принял бы с благодарностью. Для сравнительного анализа текущей ситуации загнивающего капитализма». — Будет тебе анализ, — усмехнулся Андрей, толкая тяжёлую дубовую дверь. — Будет тебе и четвертый квартал, и пятая пятилетка, и даже, может быть, пара цитат из Бухарина, если хорошо попросишь. Он вышел на крыльцо, вдохнул прохладный вечерний воздух и почувствовал, как напряжение последних часов медленно, неохотно отпускает его плечи. — Ну? — только и спросил Саша. — Ну, — пожал плечами Андрей с видом скучающего графа. — Всё пучком. Пара звонков, пара нужных людей, пара убедительных документов. Бухгалтер больше не будет задавать неудобные вопросы. Директор, вероятно, начнёт пить. Я бы на его месте начал. Очень располагающая к алкоголю профессия, как выяснилось. Он не сказал про Деда. Не сказал, как Свердлов, впервые за день подавший голос, с ледяным спокойствием продиктовал ему список несуществующих фондов, даты регистрации компаний в офшорах, которых уже лет двадцать как не существует, и номера лицензий, про которые не знал даже тот, кто их якобы выписывал. Дед работал как машина времени, только вместо уничтожения врагов он переписывал бюрократическую реальность. Андрей в очередной раз восхитился тем фактом, что его семейное проклятие — не тупой скелет с косой, а высококвалифицированный аппаратчик с опытом работы в условиях тотального хаоса. Таким в аду цены нет. Буквально. Они до сих пор не договорились о гонораре. — Ладно, Сашок, — сказал он, хлопнув друга по плечу (тот дёрнулся, но не отстранился — прогресс). — Ты давай домой, ужин разогрей. А я пройдусь. Парк, воздух, нирвана. Мне нужно переварить тот факт, что я только что кинул японскую бюрократическую машину на её собственном поле. Это требует медитации. И сигары. Саша посмотрел на него с выражением, которое означало: «Ты идиот, но я устал с тобой бороться». — Через час чтобы был дома. Если тебя арестуют во второй раз за день, я буду не адвокат, а свидетель обвинения. — Люблю тебя, — пропел Андрей, уже удаляясь. — Ты мой якорь в этом море безумия! Он шёл по вечернему Токио, и город казался ему прекрасным. Фонари зажигались один за другим, окрашивая мокрый асфальт в тёплые оранжевые тона. Люди спешили по своим делам, не замечая высокого худого мальчика в бархатном жилете, который шёл, чуть покачиваясь, с сигарой в зубах и абсолютно счастливым лицом человека, который только что сошёл с рук убийство, грабёж и, кажется, попытка свержения правительства. Он достал из внутреннего кармана потрёпанный томик Есенина — всегда носил с собой, на всякий случай, для поддержания тонуса души и уровня романтического цинизма. Раскрыл наугад, ткнул пальцем. «Мечтая о могучем даре Того, кто русской стал судьбой, Стою я на Тверском бульваре, Стою и говорю с собой». Его голос, низкий, бархатный, с лёгкой, едва уловимой хрипотцой, разносился по пустынной школьной аллее. Он читал не для кого-то — он читал для воздуха, для деревьев, для вечности. Русская речь лилась в японских сумерках, как молоко в чёрный кофе — чужеродно, красиво и абсолютно неуместно. «Блондинистый, почти белесый, В легендах ставший как туман, О Александр! Ты был повеса, Как я сегодня хулиган». Он захлопнул книгу, сунул её обратно в карман и зашагал в сторону парка. Ноги сами несли его к заветной скамейке под старым клёном, туда, где пахло влажной листвой, где можно было развалиться, как барин, закурить «Cohiba» и смотреть, как небо над Токио медленно превращается из оранжевого в синий, а потом в густой, непроглядный индиго. Где никто не требовал от него быть умным, язвительным, токсичным или вообще кем-то быть. Где он мог просто быть. Пустым. Уставшим. Счастливым. Он свернул в парк. Его парк. Синдзюку-Гёэн в этот час был особенно хорош — пустой, тихий, освещённый лишь редкими фонарями и первыми звёздами. Андрей любил это время. Время, когда город затихает, природа выдыхает, а он остаётся наедине с собственным величием и пеплом сигары. Его любимая скамейка у старого клена ждала его. Он уже предвкушал, как развалится на ней, докурит «Cohiba» и, возможно, даже позволит себе минутку слабости — подумает о Саше, о том, как тот пересел на другую парту, и как ему, Андрею, было от этого пиздец как хреново. Но сейчас, после победы над системой, он готов был простить всех. Даже этого мятного придурка с его сестрой-мамочкой. Он завернул за поворот. И замер. Его любимая скамейка, его личная, интимная скамейка, где он выкурил сотни сигар, обдумал тысячи оскорблений и пережил одно унизительное падение запонки, — была оккупирована. Нет. Не просто оккупирована. Она была захвачена, перепрофилирована и, кажется, превращена в штаб-квартиру какого-то очень странного, очень дорогого и очень не вписывающегося в реальность ОПГ. Андрей остановился, как вкопанный. Его сигара медленно опустилась. Челюсть, секунду назад декламировавшая Есенина, теперь беззвучно открылась и закрылась. На его скамейке, развалившись с такой наглой, королевской ленцой, будто это его личный трон, сидел высокий белый верзила в чёрной повязке на глазах. Его ноги в идеально чистых, явно дизайнерских кроссовках были закинуты на подлокотник. Одна рука покоилась на спинке скамейки, вторая болталась в воздухе, лениво отбивая ритм, которого никто, кроме него, не слышал. Он сидел как гопник. Самый дорогой, самый пафосный гопник в мире, который только что вышел из бутика Гуччи и решил отдохнуть на лавочке после удачной сделки. Андрей моргнул. Потом ещё раз. «Годжо-сенсей? Тот самый косплеер с прошлого раза?» Рядом с ним, прислонившись к спинке скамейки с видом женщины, которую утомляет само существование менее значимых людей, стояла высокая блондинка в кожанке. Длинные светлые волосы, распущенные по плечам, расслабленная, но собранная поза, и выражение лица, которое ясно говорило: «Я здесь только потому, что мне заплатили, и даже это меня не особо радует». Она держала шлем для мотоцикла под мышкой и смотрела на белого верзилу с лёгкой, едва уловимой насмешкой. «Байкерша. Дорогая. Очень дорогая. Содержанка? Нет, взгляд не тот. Партнёр по бизнесу?» Чуть поодаль, опираясь плечом о ствол дерева, замер ещё один тип. Короткие чёрные волосы, бритые виски, аккуратная бородка, переходящая в усы, и — темные очки. В шесть вечера. В парке. Этот вообще выглядел как рок-музыкант на пенсии, которого забыли предупредить, что концерт отменили. «Телохранитель? Начальник охраны? Или просто очень сердитый директор школы для трудных подростков?» — Что за... — прошептал Андрей, инстинктивно вжимаясь в тень ближайшего куста. — Это что, слет косплей-клуба «Дети Тьмы и Аниме»? Рядом с этим монстром, но в полной, абсолютной гармонии со своим личным пространством, стоял мужчина в бежевом костюме. Идеальный пробор. Галстук в горошек. Очки без дужек. И лицо человека, который мечтает оказаться где угодно, только не здесь. Он смотрел в телефон с таким выражением, будто там было написано «Вы уволены», «Ваша ипотека выросла в три раза» и «Кофе в автомате сломался навсегда». Андрей почувствовал внезапное, почти мистическое родство с этим человеком. «Офисный планктон. Корпоративный раб. Только костюм слишком дорогой для простого клерка. И очки... блядь, какие очки. У него нет дужек. Это как? Это вообще законно?» На лавочке, чуть поодаль, скромно примостился парень с чёрными взлохмаченными волосами и мешками под глазами. На нём был белый китель, а за спиной, прикрытая тканью, угадывалась длинная катана. Он сидел тихо, почти незаметно, но его глаза — тёмные, глубокие — скользили по всей компании с выражением щенка, которого взяли на взрослую вечеринку и который очень боится что-то сломать. «Ребёнок. Студент? Стажёр? Зачем, блядь, вы взяли студента с собой на разборки? Это вообще законно?» И, наконец, завершала эту композицию пара, стоящая чуть в стороне. Женщина с пепельными волосами, заплетёнными в замысловатую косу, и мальчик рядом с ней. Женщина рядом — та самая сестра. Мэй Мэй. Андрей смотрел на неё. Она была... эффектной. Не красивой в классическом смысле, а дорогой, как хорошо отреставрированный антиквариат. И холодной. Очень холодной. Андрей, который только что чувствовал себя Наполеоном после Аустерлица, вдруг осознал, что эта женщина одним взглядом может превратить его из завоевателя в статью расходов. А рядом с ней, чуть позади, как тень, как приложение, как ходячее напоминание о сегодняшнем унижении, стоял Он. Уй Уй. Голубые волосы, безупречная осанка, пустой взгляд мятно-зелёных глаз. Он стоял, сложив руки за спиной, и смотрел прямо перед собой, не двигаясь и, кажется, не дыша. Идеальный солдат. Идеальный инструмент. Идеальный пиздюк, который сегодня чуть не проломил Андрею череп за просьбу дать номер его сестры. Компания о чём-то переговаривалась. Спокойно, деловито, без жестикуляции и лишних эмоций. До Андрея доносились обрывки фраз: — ...восточный сектор требует переоценки... — ...контракт с синдикатом истекает через две недели... — ...я не нанимался разбираться с этим дерьмом, моё время — овертайм... — ...учитель, ну зачем я здесь? У меня же завтра экзамен по контролю энергии... — ...Юта, не ной, это полезный опыт... Андрей стоял в тени клёна, его мозг, только что триумфально разгромивший японскую бюрократию, сейчас работал в режиме «анализ ситуации — уровень: полный пиздец». Он смотрел на эту группу. На белого верзилу в повязке, развалившегося на его лавке как у себя дома. На блондинку в кожанке, которая, кажется, обсуждала какой-то криминальный синдикат с лысым мужиком в очках. На уставшего клерка, который говорил про «овертайм» тоном человека, готового продать душу за дополнительный выходной. На студента с катанной, которого явно притащили насильно. И на ледяную женщину с её ручным киборгом. И его единственной, первой, чистой, как слеза младенца, мыслью было: — Охуеть. Тут целый косплей-фестиваль криминальной драмы, а меня, сука, не пригласили. Он глубоко затянулся. Выдохнул. Сигара тлела в темноте, как сигнальный огонь тонущего корабля. — Ну, — сказал он себе под нос, медленно, с убийственным спокойствием обречённого человека, — либо это самая дорогая и бессмысленная тусовка ролевиков, которую я видел в своей жизни... либо, — он сделал паузу, поправил бабочку, — либо мне сегодня очень, очень повезло. Или очень не повезло. Пока не ясно. Он сделал шаг вперёд, выходя из тени. Не потому что был смелым. А потому что на его скамейке сидел какой-то наглый белый гопник в повязке, и это, блядь, его скамейка. А свои территории он привык защищать. Даже если для этого придётся вступить в переговоры с местным ОПГ, состоящим из скучающих магов, уставших клерков, студентов с мешками под глазами и ледяных бизнес-леди с ручными убийцами. В конце концов, он Андрей. Из Полоцка. Потомок Якова Свердлова. И его бабушка (по духу) — икона Николая Чудотворца, которая, если что, лежит у него во внутреннем кармане. Рядом с запасной сигарой. Продолжение следует...