Мой дед — большевик-скелет, и это моя самая маленькая проблема

Тишина в парке длилась ровно три секунды. За эти три секунды Андрей успел: а) осознать, что Дед его кинул, б) понять, что эти странные косплееры на самом деле какие-то очень серьёзные люди, которые знают про него слишком много, в) принять решение, которое впоследствии войдёт в анналы его личной истории как «Великое Полоцкое Бегство». В его голове, как молнии в грозовом небе, пронеслись обрывки мыслей: «Они знают про Деда. Они знают про иконку. Они знают про Полоцк. Они, блядь, знают, какую марку сигар я курю. КТО ОНИ ТАКИЕ?! Почему Годжо-сенсей из аниме сидит на моей лавке как гопник?! Почему у чувака в бежевом костюме очки без дужек — это вообще как, это технология будущего?! Почему студент с катаной смотрит на меня как на котёнка, которого вот-вот переедет грузовик?! Почему Уй Уй стоит рядом с этой ледяной блондинкой и смотрит так, будто уже мысленно примеряет мой череп на каминную полку?!» Но главная мысль, пробившаяся сквозь этот когнитивный ад, была простой и ёмкой, как удар под дых: «Дед меня сдал. Дед ржёт надо мной. Дед, сука, взял выходной в самый пиздецовый момент моей жизни. Я один. Я в жопе. И эта жопа только что обзавелась VIP-ложей с видом на мою агонию». Андрей смотрел на компанию. Компания смотрела на Андрея. Годжо уже открыл рот, чтобы, вероятно, отпустить очередную гениально-идиотскую шутку про «милого ёжика с сигарой». Юки лениво поигрывала шлемом. Яга молчал как скала. Нанами устало тёр переносицу под очками. Юта нервно перебирал пальцами рукоять катаны. Мэй Мэй изучала Андрея с холодным интересом аукциониста, оценивающего лот. А Уй Уй — Уй Уй просто ждал. Ждал, когда этот гадзиин сделает хоть одно движение, чтобы легально, с чистой совестью и огромным удовольствием превратить его в отбивную. И в этот момент, когда напряжение достигло точки кипения, когда даже вороны на ветвях перестали дышать, Андрей совершил гениальный, безумный, абсолютно идиотский и оттого единственно возможный в его ситуации шаг. Он улыбнулся. Нет, не так. Он оскалился. Его губы, секунду назад дрожавшие от страха и предательства, разъехались в самую сладкую, самую ядовитую, самую беспредельно наглую улыбку, которую он только мог изобразить. В этой улыбке было всё: презрение, вызов, отчаяние и капля неподдельного, искреннего веселья. Потому что, если тебя сейчас размажут по асфальту перед толпой магов, надо хотя бы сделать это красиво. Он медленно, с расчётливой грацией обречённого, поднёс правую руку к губам. Сложил пальцы щепоткой. И послал воздушный поцелуй. Прямо в сторону Уй Уя. — Чмок, — произнёс он вслух, смачно, с причмокиванием, глядя прямо в мятно-зелёные глаза, которые в этот момент, кажется, вышли из орбит от ярости и когнитивного диссонанса. — Это тебе, пупсик. От меня твоей сестре. Привет передай. Скажи, дядя Андрей скоро зайдёт познакомиться. Лично. С цветами. И, возможно, контрактом. Уй Уй дёрнулся вперёд, но Мэй Мэй, даже не глядя, выставила руку, останавливая его. Её взгляд на Андрея стал чуть более заинтересованным. Этот мальчик не просто наглый. Он клинически бесстрашный. Или клинически идиот. Впрочем, для неё это часто было одно и то же. Андрей, не дожидаясь реакции на свой дипломатический демарш, развернулся на каблуках. И, глядя прямо в лица всей этой сборной солянки японского магического ОПГ, медленно, с чувством, с расстановкой, поднял обе руки и показал им фак. Не один фак. Два фак. Синхронно. В идеальной симметрии. Как олимпийский чемпион по синхронному плаванию в бассейне презрения. Его средние пальцы, гордые и прямые, как знамёна побеждённой, но не сдавшейся армии, уставились в ночное небо. — Нахуй, — отчётливо, с белорусским акцентом, произнёс он. — Всю вашу богадельню. Всем составом. Нахуй-нахуй-нахуй. И, пока компания переваривала этот жест (Годжо восхищённо присвистнул, Юки усмехнулась, Нанами просто закрыл глаза, а Юта покраснел и отвернулся), Андрей сделал шаг назад. Его правая рука молниеносно нырнула во внутренний карман пиджака. Тот самый карман, где обычно лежала иконка. Где минуту назад лежала иконка. Сейчас там, нащупанная дрожащими, но решительными пальцами, покоилась тяжёлая, прохладная, круглая железка. Дымовая граната. Откуда она у него?! Инвентаризация внутреннего кармана пиджака Андрея по состоянию на текущий момент: Иконка Николая Чудотворца (временно перекочевала в левый карман брюк после неудачных переговоров с Дедом). Запасная сигара «Cohiba» (экстренный запас, не пригодилась, ну и хуй с ней). Флешка с крипто-кошельками (пароль «Ленинжив1917»). Визитка адвоката в Сингапуре (на всякий случай, ещё с прошлой махинации). Дымовая граната М18 «Полоцкий сувенир» (куплена на чёрном рынке в Акихабаре у одного очень подозрительного отаку, который клялся, что это «реплика для косплея», но Андрей знал, что это не реплика, а настоящая, просто продавец не в курсе). Он всегда носил её с собой. Почему? Потому что Андрей был параноиком с синдромом Наполеона и бюджетом мелкого крипто-трейдера. Потому что жизнь научила его: в любой непонятной ситуации — либо цитируй Блока, либо кидай дымовую гранату. Сегодня Блок не помог. Значит, пришло время плана Б. Андрей выдернул чеку зубом (потому что это пиздец как круто, даже если потом придётся идти к стоматологу), прочитал про себя короткую, ёмкую молитву: «Господи, если ты есть — сделай так, чтобы я не врезался в дерево», — и с размаху шмякнул гранату об асфальт. БАБАХ! Не оглушительный, а плотный, шипящий, как разъярённая кобра. В воздух взметнулось густое, непроницаемое, ядовито-оранжевое облако. Оно расползлось мгновенно, заполнило всё пространство вокруг скамейки, заволокло фигуры магов, деревья, фонари, ворон на ветках. Парк Синдзюку-Гёэн превратился в декорацию к постапокалиптическому триллеру с элементами чихательного рефлекса. — ЧТО ЗА?! — донёсся голос Годжо из оранжевой мглы, но в нём не было страха, только неподдельный, детский восторг. — ОН КИНУЛ ДЫМОВУЮ ГРАНАТУ! ОН РЕАЛЬНО КИНУЛ ДЫМОВУЮ ГРАНАТУ! ОТКУДА У НЕГО ДЫМОВАЯ ГРАНАТА?! — Я ОТКАЗЫВАЮСЬ ЭТО РАССЛЕДОВАТЬ, — устало, обречённо ответил Нанами. — МОЯ РАБОТА — УБИВАТЬ ПРОКЛЯТИЯ, А НЕ ВЫЯСНЯТЬ, ПОЧЕМУ ПОДРОСТКИ ТАСКАЮТ В КАРМАНАХ БОЕПРИПАСЫ. — УЙ, НЕ ДЫШИ, ЭТО МОЖЕТ БЫТЬ ЯД! — это уже Мэй Мэй, холодно и деловито. — Я ЕГО УБЬЮ, — голос Уй Уя, ледяной, ровный, но с отчётливым подтекстом «я клянусь, я сделаю это, я приду за ним ночью». — А МНЕ НРАВИТСЯ ЭТОТ ПАРЕНЬ! — радостно, сквозь кашель, добавила Юки. — ОН МОЙ НОВЫЙ ЛЮБИМЧИК! Андрей не слушал. Он бежал. Он бежал так, как не бегал никогда в своей жизни. Оксфорды, стоившие половину его крипто-портфеля, отчаянно скользили по мокрой листве. Бархатный жилет развевался за спиной, как плащ супергероя, который внезапно понял, что суперсил у него нет, а враги — есть. Бабочка сбилась набок и теперь свисала с воротника, как язык у загнанной собаки. В руке он судорожно сжимал телефон, уже открыв карты и список авиакомпаний. Он бежал и думал. «Куба. Куба — вариант. У меня есть контакты в Гаване, тот чувак с сигарной фабрики, который клялся, что если я приеду — он устроит мне экскурсию. Правда, он, кажется, думал, что я оптовый покупатель, а не беглый преступник. Но это детали. На Кубе меня не найдут. Там интернет плохой. И коммунизм. Дед будет доволен. Хотя нет, Дед — предатель. Плевать на Деда. Куба — да, Куба — хорошо». Он перепрыгнул через скамейку. Чуть не врезался в фонарный столб. Вовремя увернулся. «Хотя нет, Куба — слишком далеко. И виза. Блядь, у меня нет кубинской визы. И деньги на Кубу переводить — там же санкции, это целый квест. Не, Куба отпадает. Малайзия. Малайзия — отличный вариант. У меня там друг по крипто-форумам, он обещал помочь с жильём. И там тепло. И там нет этих... магов. В Малайзии магии нет. Точно. Малайзия». Он вылетел из парка, чуть не сбив с ног какого-то salaryman с портфелем. Тот что-то крикнул вслед. Андрей даже не обернулся. «Хотя в Малайзии сейчас сезон дождей. И там эти... обезьяны. Обезьяны воруют паспорта. Я читал. Не, нахуй обезьян. Вьетнам. Вьетнам — вот идеально. Дешёво, виза лайт, местный кофе — божественный. И у меня там контакты по экспорту морепродуктов. Ну, не совсем контакты, я просто переписывался с одной девушкой на сайте для изучающих вьетнамский. Но она вроде звала в гости. Или не звала. Я не помню. Какая разница, Вьетнам — да». Он завернул за угол и влетел в переулок, где его ждал велосипед, припаркованный у стены. Он всегда оставлял здесь велосипед. На всякий случай. Паранойя — это не болезнь, это стиль жизни. «Хотя Вьетнам — это социализм. А социализм — это Дед. Дед меня сдал. Значит, никакого социализма. Нахуй Вьетнам. Тайвань. Тайвань — идеальный вариант. Там капитализм, там чипы, там ночная жизнь. И туда пускают без визы на 90 дней. 90 дней — это дохуя времени. За 90 дней я придумаю, что делать дальше. Или не придумаю, но хотя бы поем устриц. На Тайване устрицы — пушка». Он вскочил на велосипед, рванул педали. Ветер свистел в ушах. Город проносился мимо размытыми огнями. Андрей летел по ночному Токио, как кудрявая комета с хвостом из бархата и отчаяния, и в его голове уже формировался план: «Значит, так. Сейчас — домой. Забрать Сашу. Саша без меня пропадёт. И паспорт. И ноутбук. И запасные сигары. И иконку — ну её нахуй, но пусть будет. Потом — в аэропорт. Ближайший рейс на Тайбэй. Если рейсов нет — Наха, Окинава, там есть паром. Или можно нанять лодку. У меня есть контакты одного якудза, который вроде занимается логистикой. Или не якудза, а просто таксист. Неважно. Главное — валить. Валить, пока эти... эти... косплееры-маги-не-знаю-кто не пришли за мной снова». Он вылетел на проспект, чуть не врезался в автобус, выругался матом, выкрутил руль. «И Уй Уй. Уй Уй теперь точно меня убьёт. Я послал ему воздушный поцелуй. При его сестре. Я, блядь, послал ему воздушный поцелуй. Он теперь придёт за мной. Ночью. С этим своим... портфелем. Или без портфеля. Но он придёт. Надо валить. Прямо сейчас. Немедленно. Без вариантов». Он влетел во двор своего дома, бросил велосипед прямо у крыльца (плевать, украдут — не жалко), вбежал в подъезд, нажал кнопку лифта, заколотил по ней кулаком, когда лифт не приехал через секунду, рванул по лестнице вверх, перепрыгивая через три ступеньки. «Саша. Саша — главное. Саша — мой якорь, мой комиссар, мой единственный друг в этой стране безумных магов и мятных киборгов. Я без него не уеду. Он без меня, наверное, тоже не уедет. Или уедет? Нет, Саша не уедет. Саша — ответственный. Саша будет сидеть и ждать, пока его не убьют за компанию со мной. Значит, Сашу надо спасать. Насильно. Я его свяжу, если надо. Или напою. Или просто скажу: «Саша, мы улетаем на Тайвань, у нас 90 дней без визы, бери паспорт и не задавай вопросов». Он, конечно, будет задавать вопросы. Много вопросов. Но это потом. Потом я ему всё объясню. Или не объясню. В конце концов, тайна — это тоже форма заботы». Он влетел в подъезд, как торпеда, которой на хую вертелись все законы физики и правила внутреннего распорядка жилого комплекса. Оксфорды отчаянно скользили по мраморному полу, оставляя чёрные полосы, за которые управляющая компания выписала бы штраф на сумму, равную ВВП небольшой африканской страны. Лифт, как назло, торчал на восемнадцатом этаже и, судя по индикатору, не собирался спускаться, пока кто-то там не закончит выгуливать свою болонку или не допиздит с соседкой о повышении тарифов на капремонт. Андрей, выдохнув проклятие, в котором смешались имена всех японских богов, семитских демонов и белорусских домовых, рванул по лестнице. Три пролёта. Четыре. Пять. Его лёгкие, привыкшие к сигарному дыму, а не к кардионагрузкам, взорвались пожарной сиреной. Сердце колотилось где-то в районе кадыка. Бархатный жилет, ещё час назад бывший символом элегантного превосходства, сейчас превратился в потную удавку. Бабочка болталась на шее, как язык повешенного. Шестой этаж. Седьмой. Его этаж. Андрей вылетел на лестничную клетку, врезался плечом в стену, отскочил и, не сбавляя скорости, подлетел к двери квартиры номер 74. Его рука нырнула в карман брюк. Пусто. В левый карман. Пусто. В задний карман — только визитка сингапурского адвоката, которую он носил на удачу. Во внутренний карман пиджака — иконка, запасная сигара, огрызок флешки и, кажется, прошлогодний чек из «Дон Кихота». Ключей не было. Андрей замер. Его мозг, работающий на пределе возможностей, выдал три варианта развития событий: Ключи остались в портфеле, портфель остался в школе. Ключи остались в кармане куртки, куртка висит в гардеробе «Акацуки Гакуэн». Ключи лежат внутри квартиры, на тумбочке в прихожей, прямо рядом с подносом для мелочи, и тупо, нагло, издевательски поблёскивают в лучах заходящего солнца, наслаждаясь его безысходностью. Вариант три был самым вероятным. Потому что Андрей, гений крипто-махинаций, мастер словесных дуэлей и повелитель трёхметрового скелета-большевика, в быту был лошарой полнейшим. Он мог забыть ключи даже в тот момент, когда держал их в руке, глядя на них и повторяя: «Не забудь ключи, Андрей, не забудь ключи, сука». Он забывал. — САША! — заорал он, вцепившись в дверную ручку и дёргая её с такой силой, что, казалось, ещё немного — и она останется у него в руке вместе с куском металла. — САША, БЛЯДЬ, ОТКРОЙ! ЭТО Я! СРОЧНО! НАМ НАДО ВАЛИТЬ! ОТКРОЙ, СУКА, Я ЗНАЮ, ЧТО ТЫ ТАМ! Тишина. Ни шагов, ни шороха, ни вежливого «иди нахуй» из-за двери. Только гул кондиционера и собственное, истеричное дыхание. Андрей заколотил в дверь кулаками. Потом ладонями. Потом, в приступе отчаяния, попытался выбить её плечом, вспомнив всё, что когда-либо видел в полицейских процедуралах. Дверь даже не дрогнула. Японские дверные конструкции — это вам не советские фанерные щиты, тут бронированные вставки, противовзломные замки и, кажется, благословение синтоистских ками на нерушимость личного пространства. — САША, ТЫ ГДЕ?! ТЫ ЧТО, УМЕР?! ИЛИ ПРОСТО РЕШИЛ МЕНЯ ДОВЕСТИ ДО ИНФАРКТА?! Я ЗНАЮ, ТЫ МЕНЯ НЕНАВИДИШЬ, НО СЕЙЧАС ДЕЙСТВИТЕЛЬНО, РЕАЛЬНО, БЛЯДЬ, ОЧЕНЬ ПИЗДЕЦ! ОТКРОЙ, Я КЛЯНУСЬ, Я БОЛЬШЕ НЕ БУДУ ОБЗЫВАТЬ ТВОЮ СТРАНУ! НУ, ИЛИ БУДУ, НО ТОЛЬКО ПО ВЕЛИКИМ ПРАЗДНИКАМ! Ни ответа, ни привета. Андрей сполз по двери на корточки. Его пальцы, дрожащие и липкие от пота, нащупали в кармане телефон. Он выдернул его, ткнул в экран, едва не выронил, снова поймал. Разблокировал. И увидел уведомление. LINE. Саша. 17:42. Сообщение, которое он проёбал в панике, пока нёсся через парк, материл Деда и показывал фак всей магической элите Токио. «Я в кино. Премьера «Промара». Вернусь к одиннадцати. Еда в холодильнике. Не спали квартиру.» Андрей уставился в экран. Его зрачки расширились. Челюсть медленно отвисла. Он перечитал сообщение три раза. Потом ещё два. Потом вслух, шёпотом, с интонацией человека, который только что осознал, что вместо спасательного круга ему бросили билет на «Титаник» с открытой датой: — Промар. Он пошёл на Промар. Аниме про пожарных. Без меня. Потому что я, видите ли, занят был, с магами разбирался, с дедом ругался, с Уй Уем воздушными поцелуями обменивался. А он — Промар. В кино. На премьеру. Где попкорн. И мягкие кресла. И никаких трёхметровых скелетов в кожанках. Тишина в его голове взорвалась. Не голос Деда — нет, Дед молчал, как партизан на допросе. Это был его собственный, внутренний голос, который обычно отвечал за самокритику и был задушен в зародыше ещё в раннем подростковом возрасте, но сейчас, прорвав все барьеры, заорал благим матом: «ТЫ ЛОШАРА, АНДРЕЙ. ЛОШАРА, БЛЯДЬ. ТВОЙ ЕДИНСТВЕННЫЙ ДРУГ, ТВОЙ ЯКОРЬ, ТВОЙ КОМИССАР ПО БЫТОВОМУ ОБЕСПЕЧЕНИЮ УШЁЛ В КИНО, А ТЫ ДАЖЕ НЕ ЗАМЕТИЛ. ПОТОМУ ЧТО БЕГАЛ ПО ПАРКУ, РАЗМАХИВАЛ СИГАРОЙ И СТРОИЛ ИЗ СЕБЯ ГАНГСТЕРА. ТЫ ПРОСТОИШЬ ПОД ЭТОЙ ДВЕРЬЮ, ПОКА ТЕБЯ НЕ НАЙДУТ МАГИ, И У ТЕБЯ ДАЖЕ НЕ БУДЕТ ШАНСА ДОСТОЙНО УМЕРЕТЬ — ПОТОМУ ЧТО УМИРАТЬ В БАБОЧКЕ, КОТОРАЯ СВИСАЕТ, КАК ТРЯПКА, ЭТО НЕ ДОСТОЙНО. ЭТО СМЕШНО. И ТЫ БУДЕШЬ СМЕШНЫМ ТРУПОМ». — Заткнись, — прошептал Андрей, прижимая ладони к ушам. — Заткнись, заткнись, заткнись... И тут, из самой глубины его сознания, из архивных недр, где хранились партийные отчёты и призрачные сигары, раздался скрежет. Сухой, скрипучий, с отчётливой нотой ледяного, академического удовольствия. «Товарищ Андрей, — произнёс Дед, и в его мысленном голосе вибрировало едва сдерживаемое ржание, — разрешите доложить обстановку. Твой единственный союзник, как выяснилось, предпочитает анимационное кино твоей героической борьбе с мировым магическим империализмом. Твои ключи от убежища находятся внутри. А враг, судя по акустике подъезда, уже поднимается по лестнице. Ты заперт на лестничной клетке седьмого этажа, без оружия, без связи и без плана. Резюмируя вышеизложенное...» Пауза. Короткая, но ёмкая, как удар наотмашь. «...ты, товарищ, лошара. Ло-ша-ра. Прошу прощения за неформальную лексику, но более точный термин подобрать затрудняюсь. Конец связи». И Дед заткнулся. С чувством выполненного морального долга и, кажется, глубокого удовлетворения от хорошо проделанной работы. Андрей открыл рот, чтобы послать Деда по всем известным ему маршрутам, включая маршрут до ближайшего загробного исполкома с обязательной пересадкой через чистилище, — и в этот момент услышал голоса. Они доносились снизу, с лестничного пролёта этажа четвёртого или пятого. Неразборчивые, но отчётливые. Мужские и женские. И один из них, бархатный, ленивый, с интонацией человека, который наслаждается каждой секундой происходящего, произнёс: — ...ну правда, это же так мило! Он думал, мы его упустим. А мы — бац! — и прямо за ним. Как в детективе. Обожаю детективы. Другой голос, усталый, плоский, без тени эмоций, ответил: — Я просто хочу домой. У меня завтра отчёт. И овертайм уже закончился. Андрей вскочил на ноги, как ужаленный. Его сердце, секунду назад пытавшееся пробить грудную клетку изнутри, теперь вообще отключилось и, кажется, ушло в отставку. Кровь прилила к лицу, потом резко отхлынула, оставив после себя только звон в ушах и ледяную, липкую пустоту в животе. Они здесь. Они пришли. Они знают, где он живёт. Они поднимаются по лестнице. Они будут здесь через минуту. Может, меньше. Андрей заметался по лестничной клетке, как кудрявый таракан, на которого внезапно включили свет. Дверь квартиры — заперта. Лифт — всё ещё торчит на восемнадцатом. Лестница вверх — ведёт на крышу, но крыша заперта, и даже если открыта — это тупик. Лестница вниз — прямо в лапы к этим... этим... Он подбежал к окну на лестничной клетке. Рванул раму на себя. Она поддалась с противным скрипом. В лицо ударил прохладный вечерний воздух, пахнущий выхлопными газами и свободой. Андрей высунулся наружу. Внизу, в семи этажах от него, асфальт, припаркованные машины, мусорные баки, кусты. И ни одной чёртовой пожарной лестницы. Ни одного балкона, на который можно спрыгнуть. Никакой, сука, страховочной сетки. Он посмотрел вниз. Посмотрел на дверь, за которой уже отчётливо слышались шаги и голоса. Посмотрел на свои руки. На свою рубашку. И вдруг — вдруг — в его воспалённом, загнанном в угол мозгу вспыхнула искра. Озарение. Картинка из какого-то дурацкого боевика, который он смотрел в три часа ночи, лёжа на диване и запивая попкорн энергетиком. Там крутой парень, спасаясь от преследователей, снял с себя плащ, расправил его и прыгнул с небоскрёба. И приземлился. Почти. «Я видел это в кино! — заорал внутренний голос. — Это работает! Это точно работает! Ну, в кино работает! А в жизни... в жизни тоже должно работать! Физика одна! Плащ, рубашка — какая разница! Парашют он и есть парашют!» Андрей, не медля ни секунды, сорвал с себя жилетку. Швырнул её на пол. Пальцы, трясущиеся и непослушные, вцепились в пуговицы белоснежной рубашки. Первая пуговица поддалась. Вторая. Третья. Он стянул рубашку через голову, оставшись в одной майке, которая, конечно, совершенно не вписывалась в его образ элегантного циника, но сейчас было не до эстетики. Он расправил рубашку двумя руками, поднял её над головой, как знамя, как крылья, как последнюю, отчаянную надежду. Ткань затрепетала на ветру. Белый хлопок, ещё хранящий запах кондиционера и утюга, натянулся, наполнился воздухом. Голоса за дверью стали громче. Совсем рядом. Этаж шестой. Половина седьмого. — ...и как ты думаешь, он уже дома или ещё бегает? — Мне всё равно. Я хочу кофе. — А мне кажется, он дома. Я чувствую его отчаяние. Оно такое... вкусное. Андрей глубоко вздохнул. Посмотрел на звёзды, начинающие проступать в темнеющем небе. Мысленно попрощался с Сашей, с Тайванем, с крипто-кошельком и запасной сигарой во внутреннем кармане. Перекрестился левой рукой (правой он держал рубашку). И прыгнул. Ветер взвыл в ушах. Рубашка надулась огромным белым пузырём, затрещала по швам, но — о чудо! — замедлила падение. Не превратила его в грациозный полёт, нет. Скорее, в контролируемое падение кирпича, которому подсунули зонтик на выходе из окна. Но это было лучше, чем просто кирпич. Андрей летел вниз, отчаянно болтая ногами в воздухе, матерясь на всех известных ему языках и пытаясь удержать рубашку над головой, которая норовила вывернуться наизнанку и улететь в кусты. Пролетая мимо пятого этажа, он увидел в окне изумлённое лицо старушки, поливающей герань. Старушка открыла рот. Герань выпала из рук. Андрей успел ей вежливо кивнуть. Четвёртый этаж. Третий. Второй. Кусты стремительно приближались. Андрей зажмурился, сгруппировался (насколько это возможно, когда ты висишь на собственной рубашке, как бельё на верёвке) и... БАБАХ! Он врезался в мусорный бак. Нет, не врезался. Он приземлился на мусорный бак. Точнее, в мусорный бак. Крышка с грохотом отлетела, Андрей по пояс провалился внутрь, в какие-то мягкие, подозрительно пахнущие фруктовой жвачкой отходы, и замер. Тишина. Только эхо его падения затихало где-то в подъезде, да сверху, с седьмого этажа, доносился приглушённый, восхищённый голос Годжо: — ОН ПРЫГНУЛ! ОН РЕАЛЬНО ПРЫГНУЛ В ОКНО! С РУБАШКОЙ! Я ТАКОГО ДАЖЕ НЕ ВИДЕЛ! Андрей вынырнул из бака, отплёвываясь от банановой кожуры и какого-то полиэтилена. Его майка, его гордость (простая белая, без надписей), была украшена пятнами неясного происхождения. Его волосы, укладке которых он посвящал каждое утро не меньше пятнадцати минут, сейчас напоминали гнездо токийского воробья после урагана. Его бабочка — бабочка, сука, вообще куда-то делась, видимо, осталась в окне. Но он был жив. Цел. И, главное, свободен. Андрей вылез из бака, поскользнулся на разлитом соке, упал, вскочил, схватил свою рубашку-парашют, которая валялась рядом в луже, и, не оглядываясь, рванул со двора, оставляя за собой шлейф из мусора, отчаяния и, кажется, какого-то недоумённого кота, который наблюдал за этим цирком с крыши припаркованной машины. Он бежал в темноту, не зная, куда бежит. Домой нельзя. В школу нельзя. К Саше — Саша в кино. Оставалось только одно направление — подальше. Как можно дальше от этого проклятого парка, от этих проклятых магов, от своего проклятого деда-предателя и от собственной, безнадёжно идиотской жизни, которая только что поставила ему новый, абсолютный рекорд по степени пиздеца. Продолжение следует...