Мой дед — большевик-скелет, и это моя самая маленькая проблема

Андрей влетел в вестибюль станции метро «Синдзюку-сантёмэ» как подстреленный ворон — растрёпанный, грязный, с майкой, украшенной пятнами неясного происхождения и, кажется, следом кошачьей лапы. Его волосы, ещё утром бывшие образцом артистического беспорядка, сейчас напоминали не то гнездо после тайфуна, не то инсталляцию современного искусства на тему «Крах индивидуальности под гнётом капиталистической действительности». Бабочка исчезла в неизвестном направлении, вероятно, оставшись висеть на ветке дерева или украшать мусорный бак, в котором он совершил своё героическое приземление. Оксфорды, стоившие три тысячи евро и доставленные из Милана под заказ, были безнадёжно испорчены: левый — в масле, правый — в чём-то липком и сладком, привлекающем муравьёв. Единственным, что осталось при нём, были иконка Николая Чудотворца, зажатая в потном кулаке, и чувство абсолютного, вселенского, безнадёжного пиздеца. Он прошёл через турникет, даже не заметив, что приложил не ту карту, и теперь на его транспортном счёте образовался минус, который ему предстояло оплатить, если он когда-нибудь вернётся в цивилизацию. Эскалатор медленно, с издевательским скрипом, понёс его вниз, в чрево токийской подземки. Люди, стоявшие на ступенях, синхронно, как по команде, отодвинулись от него на максимально возможное расстояние. Одна женщина в деловом костюме демонстративно прикрыла нос платком. Пожилой мужчина в кепке перекрестился по-синтоистски и, кажется, прочитал короткую молитву. Ребёнок лет пяти уставился на Андрея круглыми глазами и громко, на весь эскалатор, спросил у матери: — Мама, а дядя — бомж? Он из Восточной Европы? По телевизору говорили, там все такие. Мать, пунцовая от стыда, зашикала на ребёнка и вжалась в поручень. Андрей медленно, с убийственным достоинством обречённого, повернул голову в сторону мальчика. Его взгляд, обычно ядовитый и острый, сейчас выражал только бездонную, космическую усталость. Он открыл рот, чтобы выдать что-то уничтожающее, но из горла вырвался только сиплый, каркающий звук. — ...Восточная Европа, — прошептал он осипшим голосом, — это не приговор, а состояние духа, мальчик. И у моей души, в отличие от твоего образования, есть будущее. Мальчик не понял ни слова, но заплакал. Мать утащила его на следующий эскалатор. Андрей остался стоять, вцепившись в перила, и чувствовал, как на него смотрят. Все. Сотни глаз. В них читалось: жалость, брезгливость, любопытство и, самое ужасное, равнодушие. Для них он был просто мусором, случайно занесённым ветром в чистое, стерильное пространство японского общественного транспорта. Он спустился на платформу. Сесть на скамейку он не мог — его состояние не позволяло контактировать с поверхностью, предназначенной для цивилизованных людей. Он просто прислонился к колонне и уставился в пустоту. Метро грохотало, прибывали и убывали поезда, люди текли мимо него, как вода мимо камня, даже не замедляясь. Андрей чувствовал себя невидимым. И это было, пожалуй, самое пиздецовое чувство за весь день. Он привык быть в центре внимания, пусть даже негативного. Он привык, что на него смотрят — с ненавистью, восхищением, раздражением, но смотрят. А сейчас он был просто пятном на обоях. Частью интерьера. Грязным, неуместным, но незначительным. И тогда он увидел их. На противоположной платформе, прямо под часами, сидело проклятие. Небольшое, низкоуровневое, уровня четвёртого, не выше. Оно напоминало сгусток плесени с глазами и тремя тонкими, дрожащими конечностями. Рядом с ним — ещё одно, похожее на табуретку с зубами. И третье — вообще непонятной формы, но с отчётливыми очертаниями ухмыляющейся пасти. Они смотрели на Андрея. И...смеялись? Нет, не так. Они РЖАЛИ. Беззвучно, но от души. Их мерзкие тела тряслись, конечности дёргались в конвульсиях веселья, пасти скалились в экстазе насмешки. Одно из проклятий, то, что с зубами, даже указало на него своей кривой лапой и начало бить себя по боку, изображая пароксизм хохота. До Андрея дошло. Он, Андрей, потомок Якова Свердлова, повелитель трёхметрового скелета-большевика, мастер словесных дуэлей и единственный в Токио белорус, способный за час довести до инфаркта целый кабинет директоров, — он стал посмешищем для уродливых эманаций коллективного человеческого страха. Его унижали табуретки с зубами. Внутри него что-то щёлкнуло. Не ярость — ярость он уже выплеснул в парке. Не отчаяние — отчаяние он оставил в мусорном баке. Это было что-то иное. Холодное, расчётливое, партийное. Он медленно, очень медленно, выпрямился. Его пальцы, всё ещё сжимающие иконку, разжались. Он поднял медный образок Николая Чудотворца на уровень глаз и направил его прямо на проклятий, как пистолет, как обвинительный акт, как справку о неблагонадёжности. — Ну-ка, — произнёс он тихо, но отчётливо, — ссаные выродки капиталистического декаданса. Кого это вы там высмеиваете, а? — Он сделал шаг вперёд, к краю платформы. — Перед вами, мать вашу, носитель истинного, неискажённого, очищенного от мистической шелухи православия. Перед вами потомок человека, который лично подписывал документы, отправившие ваших духовных предков — императоров, царей, прочую контру — на свалку истории. Перед вами, блядь, — и он ткнул иконкой в воздух, — священный образ, освящённый в церкви Святого Николая в Полоцке, которая пережила три войны, две революции и одного обкуренного настоятеля, но всё ещё стоит и всё ещё даёт пизды всякой нечисти! Проклятия замерли. Их смех оборвался так резко, будто им перерезали глотки. Мерзкие глазки, направленные на иконку, расширились. Пасти, секунду назад скалившиеся в ухмылке, беззвучно захлопнулись. Табуретка с зубами мелко задрожала. — А ну, — продолжил Андрей, повышая голос, — БЫСТРО, СУКИ, НАХУЙ ОТСЮДА, ПОКА Я НЕ ПОЗВАЛ ДЕДА И НЕ УСТРОИЛ ВАМ ЧИСТКУ РЯДОВ ПО ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЕМУ ГОДУ! Проклятия брызнули. Не ушли, не растворились — именно брызнули, как стая тараканов, на которых внезапно направили ультрафиолет. Одно из них, самое мелкое, на бегу врезалось в колонну и размазалось, оставив на бетоне мерзкое, медленно исчезающее пятно. Остальные исчезли в вентиляционных шахтах, в щелях между плитками, в параллельных измерениях, где, вероятно, ещё не водились белорусские подростки с иконками и комплексом пролетарского интернационализма. Андрей опустил руку. Иконка всё ещё слабо мерцала в тусклом свете станции. Люди на платформе, не видевшие проклятий, но видевшие его жестикуляцию и слышавшие крики на непонятном языке, снова отодвинулись. Кто-то вызвал полицию. Кто-то просто перешёл в другой вагон. Андрею было плевать. Он убрал иконку во внутренний карман майки (там, где раньше был пиджак, а теперь только голая кожа и чувство тотальной незащищённости) и замер в ожидании поезда. «Дед, — мысленно позвал он. — Дед, ты это видел?» «Видел, — скрежетнуло в ответ. — Неплохо. Экспрессивно. Идеологически выдержанно. Чистка рядов по двадцать третьему году — это, конечно, анахронизм, но для устрашения низших форм подойдёт. Засчитано». Андрей не ответил. Он просто смотрел на огни приближающегося поезда и чувствовал, как внутри него медленно, с трудом, разгорается крошечный, чахлый огонёк гордости. Он прогнал проклятий. Голыми руками. Вернее, иконкой. Но суть та же. Может, он не полный ноль? Может, он ещё чего-то стоит? «Лошара ты, конечно, — добавил Дед, разрушая всё. — Но лошара боевой. Это уже что-то». Андрей тяжело вздохнул и вышел из вагона.

***

Ночь опустилась на Токио тяжёлым, влажным одеялом. Андрей вышел из метро на станции, название которой даже не запомнил — какой-то спальный район на другом конце города, где даже фонари горели вполсилы, как будто экономили энергию для более важных дел. Он брёл по пустынным улицам, обходя лужи и редких прохожих, пока не увидел светящуюся вывеску круглосуточного торгового центра. «Дон Кихот». Трёхэтажный храм потребления, где можно купить всё: от электроники до нижнего белья, от саке до карнавальных масок. И, судя по часам на телефоне, работающий до утра. Андрей влетел внутрь, как привидение, за которым гонится целая армия экзорцистов. Первым делом — отдел мужской одежды. Он не глядя схватил с вешалки чёрные брюки, чёрный пиджак (узкий, в талию, с бархатными лацканами — боже, какое счастье, они ещё продают такое в два часа ночи), чёрную водолазку вместо рубашки (потому что нахуй рубашки, рубашки — это прошлый век, рубашки предают). Белая рубашка всё-таки была, но он взял её отдельно, на всякий случай, вдруг водолазка вызовет у кого-нибудь ассоциации с гопниками? Хотя нет, водолазка — это элегантно. Это Бодлер. Это Рембо. Не тот, который с ружьём, а тот, который с поэзией. В общем, похуй. Галстук. Чёрный, узкий, матовый. И заколка для галстука — серебряная, в виде черепа. Потому что если уж умирать от рук магической мафии, то с черепом на галстуке. Это стильно. Он переоделся прямо в примерочной, швырнув остатки былой роскоши в мусорный бак у входа. Пиджак сидел идеально. Брюки — ни складочки. Водолазка подчёркивала бледность кожи и тени под глазами, создавая образ уставшего, но опасного поэта-декадента, который только что вышел из венской кофейни и теперь ищет, кого бы морально уничтожить. Андрей посмотрел на себя в зеркало. Из тёмного стекла на него смотрел другой человек. Не тот растрёпанный, грязный бомж, который час назад нырял в мусорный бак. Это был он. Настоящий. Тот, кого боится мировая бюрократия и низкоуровневые проклятия. Тот, кто покажет этим магам, где раки зимуют. Японцы умеют смотреть. У них это национальный вид спорта. Они не пялятся в открытую, нет. Они косят глаза, поворачивают головы под незаметными углами, используют периферийное зрение, как локаторы. И каждый из них, проходя мимо Андрея, совершал одно и то же действие: взгляд в лицо — пауза — сканирование костюма — пауза — сканирование укладки — пауза — лёгкое, едва уловимое изменение выражения лица, которое на нормальном человеческом языке означало: «Этот белый очень дорого одет, но выглядит так, будто только что сбежал из секретной лаборатории, взорвал пол-Синдзюку и теперь едет на допрос в Интерпол. Лучше сесть подальше». — Ты чё, сука, уставился? — прошипел Андрей вполголоса, сверля мужика лет 40-ка взглядом. Проклятие дёрнуло щупальцем. Из него вырвался звук, похожий на пердеж воздушного шарика. Это был смех. Настоящий, издевательский, ничем не прикрытый смех. — Ебать, — прошептал Андрей. — Меня сейчас азиат оскорбил. Я достиг дна. — Ну, — сказал он своему отражению, — красавчик. Прямо граф Дракула перед выходом в свет. Не хватает только плаща и акцента. «И сигары, — скрежетнул Дед. — И сигары, товарищ. Не забывай о средствах производства имиджа». Андрей купил пачку «Cohiba» (подделка, но качественная) и новую зажигалку. Потом, поддавшись внезапному порыву, зашёл в парфюмерный отдел и опрыскал себя тестером «Tom Ford Black Orchid». Теперь он пах дорого, смертельно и чуть-чуть развратно. Идеально. Оставалось главное — волосы. Через три дома от «Дон Кихота» горела вывеска круглосуточной парикмахерской. Андрей зашёл, уселся в кресло и просто сказал мастеру: — Сделайте меня похожим на человека, который может уничтожить вашу реальность одним едким замечанием. Бюджет не ограничен. Мастер, пожилой японец с руками хирурга и лицом человека, видевшего всякое, молча кивнул. Через сорок минут Андрей вышел на улицу. Его кудри, обычно буйные и непокорные, были уложены в идеальный, чуть небрежный хаос — так, будто он только что встал с постели любовницы, но при этом готов к подписанию международного договора. Пробор — 7:3, как у Нанами, только без очков и с большей долей наглости. Висок — чуть выбрит, но не по-гопницки, а по-артистически. Мастер, прощаясь, поклонился и сказал: «Вы очень красивый молодой человек. Жаль, что злой». Андрей оставил ему чаевые, равные месячной зарплате ассистента парикмахера, и вышел в ночь. «Цирюльня, — скрежетнул Дед. — Хорошая цирюльня. При большевиках такие закрыли бы к херам, но сейчас — ностальгия берёт. Помню, в Сормове был мастер, Игнатий Семёныч... Ладно, неважно. Выглядишь, товарищ, как на параде. Параде твоей собственной безнадёжности». — Заткнись, Дед, — ласково сказал Андрей. — Дай полюбоваться. Он сидел за столиком фудкорта на третьем этаже «Дон Кихота», отгородившись от мира стаканом американо (без сахара, с двумя кусочками льда — эстетика, сука) и пепельницей, которую пришлось выпросить у уборщицы. Народу почти не было — только пара таких же полуночников, уткнувшихся в телефоны, да уставший бариста, дремлющий над кофемашиной. Андрей затянулся, выдохнул дым в потолок и достал телефон. Сообщения от Саши: 7 непрочитанных. Первое, 18:38:  «Фильм норм. Графика пушка, сюжет так себе. Но главный злодей — огонь. Рекомендую, если хочешь отключить мозг на два часа». Второе, 18:42:  «Я тут познакомился с одной девушкой. В очереди за попкорном стояли рядом. Её зовут Юки, она учится на дизайнера. Милая. Говорит, тоже любит Science SARU. Мы решили выпить кофе после сеанса». Третье, 19:18: «Кофе затянулся. Она предложила прогуляться по Сибуе. Там сейчас красиво, огни. Не жди, ложись спать. Ключи, надеюсь, у тебя с собой?» Четвертое, 19:42: «Ты где? Я вернулся, тебя нет. Квартира заткрыта, твоя жилетка валяется в коридоре. Ты что, снова куда-то вляпался?» Пятое, 19:55: «Андрей, блядь, не игнорируй. Я серьёзно. Ты где?» Шестое, 20:13: «Я звоню в полицию. Нет, сначала позвоню Годжо. Хотя нет, Годжо — идиот. В полицию». Седьмое, 20:14: «Ты в курсе, что у тебя на телефоне геолокация включена? Я вижу, что ты в «Дон Кихоте» в Эбису. Что ты там делаешь в час ночи? Покупаешь порно?» Андрей усмехнулся. Пальцы забегали по экрану. «Не порно, Сашенька. Спасаю свою шкуру. И между прочим, знакомлюсь с девушками. Очень красивая девушка, японечка, модель. Угостил кофе. Она в восторге. Сказала, что у меня харизма разрушителя империй». Отправил. Через минуту — ответ. «У тебя нет денег на модель. Ты все потратил на сигары и жилетки. И у тебя рожа кривая. Не ври». Андрей хмыкнул. «Кривая, зато аристократическая. И деньги у меня есть. Я, между прочим, крипто-трейдер, а не нищеброд. Кстати, можешь позвонить Годжо. Скажи, что я вызываю его на дуэль. В следующий вторник. В парке. С секундантами. И шпагами». «Ты идиот». «Это я уже слышал. От тебя. От Деда. От проклятий в метро. Новости есть?» Пауза. Минута. Две. «Полицию я отозвал. Но если ты не вернёшься к утру, я приеду и лично привезу тебя домой. Даже если ты будешь в отключке и в компании трёх проституток. Понял?» Андрей почувствовал, как внутри что-то ёкнуло. Не страх. Не раздражение. Что-то тёплое, почти забытое. Он быстро напечатал: «Понял. К утру буду. Целую в носик». «Иди нахуй». «Обязательно. Как только найду свободный хуй. Пока». Он отложил телефон. Затянулся. Выдохнул. Дым поплыл к потолку, растворяясь в темноте. На душе было странно: вроде бы всё хуёво, а вроде бы и не очень. Саша волнуется. Саша готов ехать через весь город, чтобы забрать его. Саша — единственный, кто ещё не послал его на три буквы окончательно. Ну, не считая Деда, но Дед — это не человек, это фамильное проклятие, ему по статусу положено. «Варианты, — мысленно начал он, обращаясь скорее к себе, чем к Деду. — Куба — отпадает. Визы нет, санкции, дед там, в Гаване, памятник стоит, но он говорит, что тамошний социализм — неправильный». «Неправильный, — подтвердил Дед. — Переродились. Предали идеалы. Барбекю, сигары, старые машины — это не строительство коммунизма, это карибский карнавал. Не наш метод». — Ладно, Кубу отбрасываем, — пробормотал Андрей, доставая новую сигару. — Вьетнам? «Вьетнам? — Дед издал скрежещущий звук, похожий на презрительное фырканье. — Рыночная экономика под партийным флагом. Синтез капитализма и социализма? Эклектика, товарищ. Эклектика и компромисс. Ленин бы не одобрил». — Ленин в мавзолее лежит, ему всё равно, — огрызнулся Андрей. — А мне во Вьетнаме нравится. Фо-бо, кофе с яйцом, дешёвый шопинг. «Кофе с яйцом — это декадентство. При Сталине за такое расстреливали». — При Сталине много кого расстреливали, — вздохнул Андрей. — Ладно, Вьетнам тоже не вариант. Индонезия? «Индонезия? — Дед оживился. — Остров Бали? Диктаторский капиталистический режим с элементами туристического гедонизма. Тысячи бездельников в шортах пьют коктейли и думают, что они просветлённые. Гниль, товарищ. Чистая гниль». — А Малайзия? «Малайзия, — Дед сделал паузу, явно смакуя момент, — это султанат. Формально — выборная монархия, фактически — олигархический капитализм с исламским оттенком. Нефть, пальмовое масло, небоскрёбы. Никакой классовой борьбы. Никакой диктатуры пролетариата. Тупик». Андрей закатил глаза. — Дед, ты понимаешь, что в твоей системе координат весь мир — тупик? Кроме, может быть, Северной Кореи, но там даже ты, я уверен, нашёл бы к чему придраться. «Северная Корея, — задумчиво протянул Дед, — это чучхе. Идеологически любопытно, но практически — культ личности, переходящий в абсурд. Товарищ Ким Ир Сен, конечно, молодец, но его внук... Не наш метод. Не наш». — Боже, — простонал Андрей, хватаясь за голову. — Ты невыносим. Тебе ни одна страна не нравится. Ты хочешь, чтобы я улетел на Луну и основал там первое в истории пролетарское государство с нулевой гравитацией и обязательным куревом в нерабочее время? «Луна, — Дед задумался. — Нет, товарищ. Луна — это космос. А космос — это гонка вооружений и империалистические амбиции. Не наш метод». Андрей замолчал. Он смотрел на догорающую сигару, на холодный кофе, на своё отражение в тёмном окне — чёрный пиджак, чёрная водолазка, череп на галстуке, идеальный пробор. Он выглядел как гот, забредший на вечеринку к якудза. Или как якудза, забредший на вечеринку к готам. Или просто как очень странный, очень дорого одетый подросток, который потерялся в ночном Токио и теперь пытается спланировать побег от реальности, пока его единственный друг волнуется и шлёт гневные сообщения, а семейное проклятие читает ему лекции по политэкономии. Внутри него что-то щёлкнуло. Не обида. Не гнев. Чистое, незамутнённое, детское вредничество. Он набрал в телефоне сайт авиакомпании «AirAsia», нашёл рейс Токио — Куала-Лумпур на завтрашнее утро. Посмотрел на цену. Посмотрел на баланс крипто-кошелька. Усмехнулся. — Знаешь что, Дед? — сказал он вслух, нажимая кнопку «Оплатить». — А полечу-ка я, пожалуй, в Малайзию. Тишина. Абсолютная, гробовая тишина в его голове. Потом — скрежет. Но не злой. Скорее... обречённый. «Товарищ Андрей, — произнёс Дед голосом человека, который только что проиграл партию в шахматы собственному внуку, — ты... ты специально, да?» — Абсолютно, — кивнул Андрей, допивая остывший кофе. — Ты говоришь, что в Малайзии диктаторский капиталистический режим? Вот и отлично. Поживу немного при диктаторском капиталистическом режиме. Подышу исламским оттенком. Попью пальмового масла. Может, даже султана встречу. Передам ему привет от тебя. «Яков Михайлович Свердлов не передаёт приветы султанам», — ледяным тоном отчеканил Дед. — Ну, значит, просто скажу, что я от деда. Он поймёт. Султаны — они чуткие. «...» — Что, даже нечего сказать? «Ты, — медленно, с чувством, с расстановкой, произнёс Дед, — ебанат, товарищ. Извини за выражение. Но — ебанат. Конец связи». И Дед отключился. Обиделся. Впервые за три года совместного существования Дед обиделся и ушёл в глухую несознанку. Андрей сидел в пустом фудкорте, смотрел на погасший экран телефона и чувствовал себя... хорошо. Несмотря на всё. Несмотря на магов, на Уй Уя, на испорченный костюм, на побег, на мусорный бак, на насмешки проклятий и на Деда, который дуется где-то в загробном исполкоме. Ему было хорошо. Потому что он сделал выбор. Потому что он не сдался. Потому что он — Андрей из Полоцка, потомок революционера, обладатель иконки и крипто-кошелька, и он летит в Малайзию. А там — будь что будет. Он затушил сигару, поднялся, поправил пиджак. В зеркальной колонне мелькнуло его отражение — чёрное, элегантное, опасное. Он улыбнулся своему отражению, и отражение улыбнулось ему в ответ. — Куала-Лумпур, — сказал он вслух. — Встречай. Дед сказал, у вас тут неправильный социализм. Ну ничего. Я быстро. Посмотрю, подышу, может, даже революцию устрою. Чисто из вредности. Он развернулся и пошёл к выходу, оставляя за спиной пустой стакан, полную пепельницу и, кажется, чувство глубокого удовлетворения от хорошо проведённой ночи.