Мой дед — большевик-скелет, и это моя самая маленькая проблема

Очнулся Андрей не от боли, не от холода и даже не от осознания того, что его, кажется, похитила мафия экстрасенсов. Он очнулся от запаха. Тонкого, изысканного, абсолютно неприличного в данной ситуации аромата свежесваренного кофе и тёплых круассанов с миндалём. Его ноздри затрепетали, как у охотничьей собаки, учуявшей дичь. Глаза распахнулись. Он сидел. Нет, не сидел — он был аккуратно, со знанием дела, эстетически выверенно размещён на мягком диване в углу уютнейшего кафе, какого Андрей не видел даже в самых смелых мечтах о побеге из реальности. Вокруг — тёплый свет бра, деревянные панели цвета выдержанного виски, на стенах — чёрно-белые фотографии Парижа пятидесятых. На столиках — настоящие скатерти в клетку и живые цветы в крошечных вазочках. Где-то ненавязчиво, но крайне соблазнительно пахло ванилью и корицей. И он был связан. Нет, не так. Не грубыми верёвками, не наручниками, не пластиковыми стяжками из строительного магазина. Это было произведение искусства. Тонкая, но прочная пеньковая верёвка телесного цвета, виртуозно оплетающая его торс, руки (аккуратно сложенные на коленях), ноги (изящно скрещенные в щиколотках) и даже — о, верх цинизма! — галстук с черепом был вплетён в общую композицию, создавая ощущение, что череп теперь не просто аксессуар, а полноправный участник этой вакханалии унижения. Узлы были ровные, симметричные, с какими-то декоративными петлями, которые явно не несли функциональной нагрузки, а существовали исключительно ради красоты. Андрей дёрнулся. Верёвка не поддалась. Он дёрнулся сильнее — результат тот же. Он понял, что это не просто связывание. Это был шибари. Японское искусство связывания, доведённое до уровня дзен-буддийской медитации. Его похитители не просто обездвижили его — они превратили его в экспонат. — О, очнулся, — раздалось откуда-то справа, и Андрей, с трудом повернув голову, увидел Юки. Она сидела, развалившись на соседнем диване, с чашкой капучино в одной руке и смартфоном в другой. — С добрым утром, малыш. Вернее, с доброй ночью. Хотя какая разница. Ты как? Не больно? Я просила сделать покрасивее, но чтобы не передавливало сосуды. — КТО ЭТО СДЕЛАЛ?! — взвизгнул Андрей, дёргаясь с новой силой и производя лишь лёгкое, почти музыкальное поскрипывание верёвок. — КТО, БЛЯДЬ, ИЗ ВАС УМЕЕТ ТАК ВЯЗАТЬ?! У ВАС ЧТО, В ШТАТЕ ПРОФЕССИОНАЛЬНЫЙ САДОМАЗОХИСТ?! Юки молча ткнула пальцем в сторону стойки. У стойки, прислонившись спиной к мраморной столешнице и скрестив руки на груди, стоял Масамити Яга. Его лысая голова блестела в тёплом свете бра, солнцезащитные очки по-прежнему скрывали глаза, а выражение массивного, грубого лица не выражало ровным счётом ничего. Но в том, как он стоял, чувствовалась спокойная, уверенная гордость мастера, только что завершившего сложнейший проект. — Это вы?! — Андрей уставился на Ягу с ужасом и невольным восхищением. — Вы... вы вяжете узлы? ТАКИЕ узлы? Вы же похожи на вышибалу из совкового ресторана! Яга не ответил. Он просто слегка поправил очки. На его губах не было улыбки, но Андрей почему-то был уверен — там, за тёмными стёклами, сейчас плещется тихое, злорадное удовлетворение. — У директора Яги, — лениво протянул Годжо, восседающий во главе стола с видом падишаха, принимающего вассалов, — хобби такое. В свободное от управления магической школой время он вяжет крючком. И не только крючком. У него, знаешь ли, инстаграм на двадцать тысяч подписчиков. Никто не знает, что это он. Никто не знает, что это вообще человек. Все думают — какой-то японский дедушка-хикикомори. А это наш Масамити-сан. Твои путы, кстати, — его авторская работа. Серия «Осенний клён». Очень редкий экземпляр. Ты должен гордиться. — ГОРДИТЬСЯ?! — взорвался Андрей, и его кудри, идеально уложенные всего пару часов назад, затряслись от ярости. — Я СВЯЗАН КАК ИНДЕЙКА НА ДЕНЬ БЛАГОДАРЕНИЯ, МЕНЯ ПОХИТИЛИ МАГИ-ПСИХОПАТЫ, Я ДАЖЕ НЕ МОГУ ПОЧЕСАТЬ НОС, А ВЫ ГОВОРИТЕ, ЧТО Я ДОЛЖЕН ГОРДИТЬСЯ?! ДА ПОШЛИ ВЫ ВСЕ НАХУЙ, ВМЕСТЕ С ВАШИМИ УЗЛАМИ И ВАШИМ ДЕДУШКОЙ-ИНСТАГРАМЩИКОМ! — Какой экспрессивный, — заметила Юки, не отрываясь от телефона. — И словарный запас богатый. Прямо поэт. Русский, да? — ФРАНЦУЗСКИЙ ТОЖЕ ЗНАЮ, ПОНЯЛА?! — рявкнул Андрей, переходя на чистый, академический французский, которым его мучили в Полоцкой гимназии. — JE SUIS PRISONNIER DANS CE CAFÉ DE MERDE, ENTOURÉ DE DÉGÉNÉRÉS QUI N'ONT RIEN DE MIEUX À FAIRE QUE DE JOUER AUX DOMINATEURS AVEC UN ADOLESCENT INOFFENSIF! VOUS N'AVEZ AUCUNE IDÉE DE QUI JE SUIS, ET VOUS... VOUS... Он запнулся, подыскивая подходящее оскорбление, и закончил на испанском, который выучил прошлым летом из-за одной очень красивой девушки в Instagram: — ...Y USTEDES SON UNA BANDA DE IMBÉCILES SIN CEREBRO QUE NO MERECEN NI SIQUIERA MI DESPRECIO! ¡IDIOTAS, TODOS USTEDES! В кафе повисла тишина. Юки подняла бровь. Яга не шелохнулся. Нанами, сидящий в углу с чашкой зелёного чая и книгой, медленно поднял голову и посмотрел на Андрея с выражением, которое обычно бывает у людей, обнаруживших в супе муху, но не уверенных, стоит ли из-за этого скандалить. — Это что сейчас было? — спросила Юки. — Три языка? Одновременно? — Русский, французский, испанский, — равнодушно ответил Нанами, возвращаясь к книге. — Оскорбления в адрес нашего интеллекта, происхождения, сексуальных предпочтений и навыков вождения. Последнее — непонятно почему, мы все пришли пешком. — ОН ПОНИМАЕТ! — взвизгнул Андрей, дёргаясь в своих путах. — ОН ВСЁ ПОНИМАЕТ, СУКА! ВЫ ВСЕ ТУТ ПОНИМАЕТЕ, ДА?! ПРИТВОРЯЕТЕСЬ, ЧТО НЕ ПОНИМАЕТЕ, А САМИ РЖЁТЕ НАДО МНОЙ! — Я не ржу, — спокойно сказал Нанами, переворачивая страницу. — Я просто констатирую факты. И, к вашему сведению, мои навыки вождения — безупречны. У меня есть права категории B. — ДА КАКАЯ, БЛЯДЬ, РАЗНИЦА?! Годжо, наблюдавший за этой сценой с выражением абсолютного, ничем не замутнённого счастья, наконец решил вмешаться. — Детки, детки, не ссорьтесь, — пропел он, поднимая руки в примирительном жесте. — Андрей-кун просто устал, замёрз, его только что похитили, связали и притащили в кафе, где подают лучший в Токио кофе с кардамоном. Ах да, кстати о кофе. Он щёлкнул пальцами, и перед Андреем, словно по волшебству, материализовалась крошечная фарфоровая чашечка с дымящимся напитком. Рядом — тарелка с круассаном, разрезанным пополам, и маленькая ложечка. — Попробуй, — ласково сказал Годжо. — Это тебя успокоит. — НЕ ХОЧУ Я ТВОЙ КОФЕ! — заорал Андрей, но его ноздри снова предательски затрепетали. — И КРУАССАН ТВОЙ НЕ ХОЧУ! ОН, СУКА, ГОРЯЧИЙ, Я ВИЖУ, ОН ТОЛЬКО ИЗ ПЕЧИ, А Я НЕ ЗАВТРАКАЛ, НО МНЕ ПЛЕВАТЬ! Тишина. Все смотрели на него. Андрей почувствовал, как его лицо наливается краской. — ...он с маслом? — буркнул он. — Или просто так? — С миндальной пастой и шоколадом, — ответил Годжо с абсолютно серьёзным лицом. — Эксклюзивно для тебя. Андрей сглотнул. Его внутренний голос, тот самый, который обычно отвечал за гордость и чувство собственного достоинства, заорал: «НЕ СМЕЙ! НЕ БЕРИ У НИХ НИЧЕГО! ЭТО ЛОВУШКА, ОНИ ТЕБЯ ПОДКУПАЮТ, ХОТЯТ СДЕЛАТЬ РУЧНЫМ! ТЫ — АНДРЕЙ ИЗ ПОЛОЦКА, ПОТОМОК РЕВОЛЮЦИОНЕРА, ТЫ ВЫШЕ ЭТОГО!» Другой голос, более приземлённый и наглый, возразил: «С миндальной пастой, блядь. И шоколадом. Ты такое последний раз в Вене ел, два года назад. Возьми. Ну возьми. Никто же не видит». —...дай сюда, — прошептал Андрей, дёргая связанными руками. Но руки не слушались. Верёвка держала крепко. Он мог только беспомощно шевелить пальцами, как краб, перевёрнутый на спину. Годжо вздохнул с преувеличенным сочувствием. — Ах, какая досада. Руки-то заняты. Ну ничего, мы поможем. И прежде чем Андрей успел сообразить, что происходит, ложка, зажатая в чьих-то пальцах, ловко подцепила кусочек круассана, обмакнула его в кофе и приблизилась к его губам. Андрей замер. Его глаза, расширенные от ужаса, встретились с глазами... Юки. Которая держала ложку. — Открой ротик, — пропела она с той же интонацией, с какой, вероятно, кормила бездомных котят. — Ну же, маленький. Это вкусно. — Я НЕ БУДУ... Я НЕ... ОТСТАНЬТЕ, СУКА, Я САМ... МММММФ?! Ложка ловко проскользнула между его стиснутых зубов. Круассан — тёплый, маслянистый, с идеальным балансом сладости и горечи шоколада — взорвался на языке. Андрей замер. Его челюсть машинально сделала жевательное движение. Потом ещё одно. Потом он сглотнул. — ...вкусно, — вырвалось у него прежде, чем он успел прикусить язык. Юки просияла. — Я же говорила! Ещё? — НЕ НАДО! — рявкнул Андрей, но рот его уже был открыт, как у птенца. Следующие полчаса превратились в сюрреалистический кошмар, от которого у Андрея одновременно горели щёки от стыда и урчало в животе от удовольствия. Его кормили. Все по очереди. Юки скармливала ему круассан, приговаривая что-то про «хорошего мальчика». Яга, не говоря ни слова, пододвинул к нему тарелку с сэндвичем и, когда Андрей не смог взять его сам, разломил на кусочки и методично, с каменным лицом, скормил ему половину. Нанами, вздохнув, подлил ему кофе и, поймав взгляд Андрея, полный ненависти и благодарности одновременно, сухо заметил: — Не смотри на меня так. Я сам не знаю, зачем это делаю. Наверное, подсознательно готовлюсь к пенсии. Буду подкармливать бездомных. Считайте это тренировкой. Даже Годжо, этот главный кукловод, собственноручно поднёс к его губам крошечное пирожное «макарон» и с умилением наблюдал, как Андрей, давясь злобой и фисташковым кремом, его проглатывает. — АХ ТЫ, — рычал Андрей между укусами, перескакивая с языка на язык, как белка с ветки на ветку, — VIEJO DESGRACIADO, ТЫ ДУМАЕШЬ, Я ТЕБЕ ЭТО ПРОЩУ?! JE TE JURE, QUAND JE SERAI LIBRE, JE TE... Я ТЕБЕ ЭТУ ЛОЖКУ В ЖОПУ ЗАСУНУ, ПОНЯЛ?! И НЕ СМОТРИ НА МЕНЯ ТАК, БЛЯДЬ, СВОИМИ НЕВИДИМЫМИ ГЛАЗАМИ! — Какой темпераментный, — мечтательно протянула Юки. — Прямо маленький дракончик. Только чихает не огнём, а оскорблениями. Милота. Мэй Мэй сидела в стороне, за отдельным столиком, с ноутбуком и чашкой эспрессо. Она не участвовала в кормлении. Она вообще, казалось, не обращала на происходящее никакого внимания, уткнувшись в какие-то графики и таблицы. Но когда Андрей, в очередном припадке ярости, выпалил длиннейшую тираду на французском, обвиняя всех присутствующих в умственной неполноценности, нечистоплотности и сомнительном происхождении, её пальцы на секунду замерли над клавиатурой. «Sale type», — пронеслось у неё в голове. — «Грязный тип... intéressant...» Она не подала виду. Ни один мускул не дрогнул на её лице. Она лишь чуть прищурилась и продолжила набирать отчёт. — Mademoiselle parle français? — вдруг, заметив её реакцию, выпалил Андрей. — VOUS COMPRENEZ, N'EST-CE PAS?! Я ВИДЕЛ, ВЫ ДРОГНУЛИ! ВЫ ВСЁ ПОНИМАЕТЕ! Мэй Мэй медленно, очень медленно, подняла на него взгляд. Её глаза — холодные, расчётливые, как у трейдера, оценивающего волатильность актива — встретились с его горящими, отчаянными зрачками. — Je ne comprends pas, — произнесла она на безупречном, ледяном французском. — Et je vous conseille de ne pas crier. Vous allez déranger les autres clients. Андрей открыл рот. Закрыл. Его мозг, работающий на пределе возможностей, выдал единственную мысль: «Она понимает. Она, блядь, всё понимает. И притворяется, что нет. Как же я ненавижу этих людей». Он хотел выдать новую тираду, но в этот момент в его открытый рот ловко приземлилась очередная ложка — на этот раз с рисовым пудингом, посыпанным корицей. — ОТЪЕБИТЕСЬ ОТ МЕНЯ! — взвизгнул Андрей, проглатывая пудинг. — Я НЕ ХОЧУ БОЛЬШЕ ЕСТЬ! Я ХОЧУ ДОМОЙ! Я ХОЧУ РАЗВЯЗАТЬСЯ! Я ХОЧУ, ЧТОБЫ ВЫ ВСЕ СДОХЛИ МЕДЛЕННОЙ, МУЧИТЕЛЬНОЙ СМЕРТЬЮ В КОРЧАХ И СОПЛЯХ! — Конечно-конечно, — кивнул Годжо, пододвигая к нему чашку с какао и зефирками. — Обязательно сдохнем. Но сначала доешь десерт. Тут ещё тирамису есть. Хочешь тирамису? — ...с чем? — тихо спросил Андрей. — С маскарпоне и кофейным сиропом. Лучший в городе. Честное слово. — ...дай сюда. Годжо с улыбкой взял ложку. За окном кафе ночной Токио мерцал миллионами огней. Где-то далеко, в квартире в Минато, Саша сидел на диване, сжимая в руках заблокированный телефон. Где-то в школе магии Юта, закутанный в одеяло, пытался уснуть, но перед глазами всё стоял образ кудрявого, бешеного мальчика, который кидался фантиками и визжал на трёх языках. Где-то в тени, за пределами этого уютного, тёплого кафе, Уй Уй, отправленный домой «баеньки», сжимал подушку с такой силой, что, казалось, вот-вот порвёт ткань. А здесь, в центре этого безумия, Андрей из Полоцка, потомок революционера, обладатель иконки и крипто-кошелька, сидел в эстетичных верёвках ручной работы, пил какао с зефирками и позволял сильнейшим магам Японии кормить себя с ложечки. «Товарищ, — прошелестел в его голове усталый, скептический голос Деда, который, вопреки условиям, всё-таки не выдержал и подал признак жизни. — Товарищ, я, конечно, взял самоотвод на эту операцию, но... ты понимаешь, что твой моральный авторитет только что упал до уровня плинтуса?» — Заткнись, Дед, — пробормотал Андрей с набитым ртом. — Я тебя не звал. «Я и сам пришёл. Посмотреть на это... цирковое представление. Знаешь, в Смольном, бывало, тоже сидели, пили чай с баранками, обсуждали судьбы мира. Но чтобы при этом кормить с ложечки пленного меньшевика — такого не припомню. Прогресс, однако». — Я НЕ МЕНЬШЕВИК! — рявкнул Андрей, поперхнувшись какао. — Я АНДРЕЙ! ИЗ ПОЛОЦКА! — Конечно, — кивнул Годжо, вытирая ему подбородок салфеткой. — Из Полоцка. Мы поняли. Ещё тирамису? Андрей посмотрел на него. Посмотрел на Юки, которая уже набирала в ложечку следующую порцию десерта. Посмотрел на Ягу, который с невозмутимым видом разворачивал шоколадку. Посмотрел на Нанами, который, не поднимая глаз от книги, машинально подвинул к нему сахарницу. Посмотрел на Мэй Мэй, чьи пальцы снова замерли над клавиатурой, когда он открыл рот для очередной французской тирады. — ...дай, — обречённо выдохнул он. — Только без соплей. Годжо просиял. — Конечно, без соплей. У нас тут вообще только лучшие ингредиенты. Знаешь, откуда привозят маскарпоне? Из самой Италии. Специальным рейсом. Для тебя. — Да пошёл ты, — беззлобно огрызнулся Андрей, открывая рот. За окном кафе ночной Токио равнодушно взирал на эту сцену. Взрослые, сильные маги, способные уничтожать проклятия и менять реальность, кучковались вокруг одного связанного подростка и наперебой скармливали ему десерты, как редкому зверьку в зоопарке. А зверёк, шипя и ругаясь на всех известных ему языках, послушно глотал угощение и, кажется, даже начинал получать от этого извращённое удовольствие. — Знаешь, — задумчиво произнесла Юки, когда тирамису был съеден, а Андрей, сытый и обессиленный, откинулся на спинку дивана, — а он ничего. Милый. И ест хорошо. Может, оставим? Будем подкармливать. Как талисман. — Он не талисман, — возразил Нанами. — Он угроза общественной безопасности. И у него крипто-кошелёк. И скелет в шкафу. Буквально. — Тем интереснее, — пожала плечами Юки. — Мне нравятся проблемные. — Я ВАМ НЕ ПРОБЛЕМНЫЙ! — вяло огрызнулся Андрей, уже без прежнего пыла. — Я АНДРЕЙ... ИЗ ПОЛОЦКА... И МНЕ НУЖНА ЕЩЁ САЛФЕТКА, У МЕНЯ КРЕМ НА ГАЛСТУКЕ... Годжо, не говоря ни слова, протянул ему салфетку. Потом посмотрел на связанные руки и вздохнул Андрей сидел на диване, связанный по последнему слову японского пыточно-декоративного искусства, с остатками тирамису на галстуке и чувством глубокого, вселенского «пиздец, как же я устал». Маги вокруг него доедали десерты, переглядывались и, кажется, обсуждали его дальнейшую судьбу тоном, каким обычно обсуждают, куда пристроить найденного на помойке котёнка — то ли в добрые руки, то ли в приют, то ли оставить себе и баловать до инфаркта. — Ну что, — лениво протянул Годжо, облизывая ложечку от какао, — думаю, на сегодня сеанс кормления окончен. Директор Яга, будьте добры, освободите пленника. А то он уже начал подозрительно мурлыкать. — Я НЕ МУРЛЫКАЛ! — рявкнул Андрей, дёргаясь. — Я ПРОСТО... ДЫШАЛ! ГРОМКО! ОТ ВОЗМУЩЕНИЯ! Яга, не говоря ни слова, приблизился. Его массивные пальцы, ещё минуту назад сжимавшие шоколадку, легко и быстро, с хирургической точностью, коснулись узлов. Верёвка, секунду назад казавшаяся монолитной, послушно распустилась и упала на диван бессильной, мёртвой змеёй. Андрей медленно, с чувством глубокого, почти неприличного наслаждения, пошевелил пальцами. Потом кистями. Потом локтями. Потом, не сдерживаясь больше, от души потянулся, хрустнув позвоночником так, что Нанами, сидевший с книгой, поморщился и перевернул страницу. — Свобода, — выдохнул Андрей, закатывая глаза. — Какое, блядь, счастье. Теперь я могу уйти? Я могу просто встать и пойти домой, где меня, между прочим, никто не ждёт, потому что мой единственный друг оказался шпионом, а дед — предателем? Я могу? — Нет, — синхронно ответили Годжо, Юки и, что самое удивительное, Нанами, даже не подняв глаз от книги. — ДА КАКОГО ХУЯ?! — Потому что, — начал Годжо с видом лектора, — мы ещё не обсудили твоё будущее, твоего деда, твои крипто-счета и, самое главное, почему у тебя в кармане лежала дымовая граната. Это, знаешь ли, требует объяснений. — А Я НЕ ХОЧУ ОБСУЖДАТЬ! Я ХОЧУ ДОМОЙ! Я ХОЧУ ЗАРЫТЬСЯ В ОДЕЯЛО И ЗАБЫТЬ ЭТОТ ДЕНЬ КАК СТРАШНЫЙ СОН! Я ХОЧУ... Он не договорил. Потому что в ту самую секунду, когда его рот открылся для очередной, уже пятой по счёту тирады о невыносимости своего положения, воздух в кафе изменился. Сначала — холодок. Тот самый, который Андрей научился распознавать за три года сожительства с семейным проклятием. Не сквозняк, не кондиционер — а именно ледяное, архивное дуновение из подворотен истории. Потом — запах. Тонкий, неуловимый, но безумно характерный: пыль старых бумаг, кожаные переплёты, махорка и, кажется, едва уловимая нота призрачного табака. Потом — тень. Огромная, трёхметровая тень, медленно проступающая в углу кафе, прямо у дивана, на котором только что сидел связанный Андрей, а теперь валялись остатки верёвок. — О, — сказал Годжо с выражением искреннего, детского восторга. — Кажется, у нас гости. Тень сгустилась. Материализовалась. Проявилась с той торжественной, неторопливой грацией, с какой народный комиссар выходит на трибуну Мавзолея, чтобы огласить очередную пятилетку. Яков Михайлович Свердлов собственной персоной. Три метра костей, облачённых в потёртое, но идеально сидящее кожаное пальто. Сапоги, начищенные до зеркального блеска, хотя откуда у призрака гуталин — история умалчивает. Перчатки, плотно облегающие фаланги. Разбитое пенсне на переносице черепа, скрывающее пустые глазницы. И в костлявых руках, сжатых с бюрократической аккуратностью, — огромная, пухлая, до отказа набитая папка. Та самая, которую Андрей видел в особо торжественные моменты партийных разборок. Папка, от которой веяло такой архивной мощью, что, казалось, ещё секунда — и она материализует целый отдел кадров со всеми анкетами, характеристиками и доносами за последние сто лет. — ДЕД! — взвизгнул Андрей, и в его голосе смешались радость, надежда и отчаянное, почти детское облегчение. — ДЕД, ТЫ ПРИШЁЛ! ТЫ ВСЁ-ТАКИ ПРИШЁЛ! Я ЗНАЛ, Я ЗНАЛ, ЧТО ТЫ НЕ БРОСИШЬ МЕНЯ В БЕДЕ! ОНИ МЕНЯ СВЯЗАЛИ, ПОНИМАЕШЬ? СВЯЗАЛИ, КАК ИНДЕЙКУ! КОРМИЛИ С ЛОЖЕЧКИ! УНИЖАЛИ! НО ТЕПЕРЬ ТЫ ЗДЕСЬ, И МЫ ИМ ВСЕМ ПОКАЖЕМ, ГДЕ, БЛЯДЬ, РАКИ ЗИМУЮТ! ДЕД, РАЗНЕСИ ИХ В ПУХ И ПРАХ! УСТРОЙ ИМ ЧИСТКУ РЯДОВ ПО ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЕМУ ГОДУ! ДАЙ ИМ, СУКА, ПАРТИЙНЫЙ БИЛЕТ В ЗУБЫ! Он вскочил, развернулся к магам и, ткнув пальцем в сторону Свердлова, выпалил с победоносным, торжествующим визгом: — А ВОТ И МОЙ АДВОКАТ! ВИДЕЛИ?! ТРЁХМЕТРОВЫЙ! С ПАПКОЙ! СЕЙЧАС ВАМ ВСЕМ ПРИДЁТ ПИЗДЕЦ! ОН ВАС ТАК ПОСТРОИТ, ЧТО ВЫ СВОИХ РОДНЫХ МАТЕРЕЙ НЕ ВСПОМНИТЕ! ДЕД, ВПЕРЁД! Свердлов медленно, с леденящей душу неторопливостью, повернул череп в сторону Андрея. Разбитые стёкла пенсне блеснули в свете бра. Пустые глазницы уставились на внука с выражением, которое можно было интерпретировать только одним способом: «Товарищ, ты, конечно, ебанат, но я тебя всё равно люблю. По-своему. По-партийному». Потом он так же медленно обвёл взглядом присутствующих. Годжо, сияющий, как начищенный самовар. Юки, отложившая телефон и смотревшая на скелета с неподдельным, жадным интересом. Яга, чьи солнцезащитные очки, кажется, слегка дрогнули. Нанами, который наконец-то оторвал взгляд от книги и теперь смотрел на Свердлова с выражением «ну, пиздец, доработался, уже галлюцинации пошли». И Мэй Мэй, чьи пальцы замерли над клавиатурой, а в глазах мелькнул холодный, деловой расчёт. Свердлов кивнул. Один раз. Коротко. Как председатель, утверждающий повестку дня. — Товарищи, — произнёс он. Его мысленный голос, скрежещущий и сухой, разнёсся по кафе, заставляя дрожать чашки в блюдцах. — Разрешите представиться. Яков Михайлович Свердлов. Профессиональный революционер. Бывший председатель ВЦИК. Ныне — семейное проклятие и, прошу прощения за неформальность, персональный надзиратель вот этого... — он указал костлявым пальцем на Андрея, — ...недоразумения в бархатном жилете. — ДЕД, ТЫ ЧТО НЕСЁШЬ?! — взвизгнул Андрей, чувствуя, как его радость начинает стремительно трансформироваться в холодную, липкую тревогу. — КАКОЕ, БЛЯДЬ, «НЕДОРАЗУМЕНИЕ»?! ТЫ ЗАЩИЩАТЬ МЕНЯ ПРИШЁЛ ИЛИ ОСКОРБЛЯТЬ?! Свердлов не удостоил его ответом. Он просто, с грацией старого аппаратчика, привыкшего к долгим заседаниям и неудобным стульям, развалился на ближайшем диване. Развалился по-хозяйски, по-депутатски, с таким видом, будто это не диван в токийском кафе, а кожаное кресло в Кремле, и перед ним не кучка магов, а делегация несознательных рабочих, явившихся с повинной. Он закинул ногу на ногу (сапоги блеснули), костлявой рукой поправил пенсне, а другой — абсолютно светским, непринуждённым жестом — достал из недр своего пальто призрачную сигару. Закурил. Выдохнул облачко несуществующего дыма. — Нет, товарищ, — сказал он с ледяным спокойствием. — Защищать я тебя не пришёл. Ты, судя по всему, вполне успешно справляешься с ролью жертвы самостоятельно. Я пришёл с иной, более насущной целью. Он похлопал ладонью по пухлой папке, лежащей у него на коленях. Папка издала глухой, многозначительный звук, похожий на вздох архивариуса, наконец-то дождавшегося своего часа. — Я пришёл, — торжественно провозгласил Свердлов, — поведать общественности о биографии данного субъекта. О его становлении. О его... — пауза, — ...идейных метаморфозах. О том, как неокрепший юный ум, сформированный в условиях постсоветского хаоса и обилия сладкой газировки, блуждал в потёмках идеологий, прежде чем, спустя годы, прийти к... ну, не к светлому будущему, конечно, но хотя бы к минимально приемлемому уровню политической грамотности. Андрей замер. Его лицо, секунду назад пылающее праведным гневом, медленно, пиксель за пикселем, приобретало цвет свежевыпавшего снега. — Дед, — прошептал он. — Дед, нет. Ты не посмеешь. Там же... там же ничего такого нет. Там же просто... детство. Обычное, нормальное, советско-белорусское детство. НИЧЕГО ИНТЕРЕСНОГО. — О, — Свердлов затянулся сигарой, и в его мысленном голосе проступили нотки глубокого, злорадного удовлетворения. — О, там есть. Я всё сохранил, товарищ. Каждый пост. Каждый комментарий. Каждую, извините за выражение, фотографию. Архивы партии — они нерушимы. — ДЕД, БЛЯДЬ, Я ТЕБЯ УМОЛЯЮ! — взвизгнул Андрей, бросаясь к дивану. — НЕ НАДО! ЭТО ЛИЧНОЕ! ЭТО НИКОГО НЕ КАСАЕТСЯ! ЭТИ ЛЮДИ — МАГИ-ПСИХОПАТЫ, ОНИ ИСПОЛЬЗУЮТ ЭТУ ИНФОРМАЦИЮ ПРОТИВ МЕНЯ! ТЫ ЧТО, ХОЧЕШЬ, ЧТОБЫ МЕНЯ ДО КОНЦА ЖИЗНИ ДРАЗНИЛИ?! — Хочу, — невозмутимо ответил Свердлов. — Очень хочу. И, учитывая обстоятельства, считаю, что это будет справедливым возмездием за все те годы, когда ты, сидя в своей комнате, в одиночку, с наушниками на ушах... — он сделал паузу, смакуя, — ...критиковал меня. Лично меня. Якова Михайловича Свердлова. За «излишнюю жестокость» и «отсутствие демократических институтов». В кафе повисла абсолютная, звенящая тишина. Годжо перестал улыбаться и подался вперёд, как охотничий пёс, учуявший дичь. Юки отложила телефон и смотрела на скелета с выражением «боже, я сейчас лопну от любопытства». Нанами медленно, очень медленно, закрыл книгу. Яга, кажется, перестал дышать. Мэй Мэй оторвала пальцы от клавиатуры. Андрей открыл рот. Из него вырвался звук — не крик, не стон, а именно писк обречённого человека, только что осознавшего, что его личный ад будет транслироваться на широкую аудиторию. — Ну пожалуйста, — прошептал он. — Дед. Дедушка. Яков Михайлович. Товарищ Свердлов. Я же тебе сигары покупал. «Cohiba». Настоящие. Ты же сам говорил, что я — достойный продолжатель дела. Что во мне есть искра. Что я — единственный в роду, кто смог осилить «Капитал» без аннотации. НЕ ПРЕДАВАЙ МЕНЯ, ДЕД. ТОЛЬКО НЕ СЕЙЧАС. ТОЛЬКО НЕ ПРИ НИХ. Свердлов медленно повернул череп. Пустые глазницы за разбитым пенсне встретились с отчаянными, влажными глазами внука. — Товарищ Андрей, — произнёс он голосом, полным ледяного, патриархального сочувствия. — Ты — достойный продолжатель дела. Именно поэтому я обязан провести эту... воспитательную беседу. Показать тебе и окружающим, какой долгий и тернистый путь ты прошёл. От кого, — он сделал ударение, — от КОГО ты отрёкся, чтобы стать тем, кем ты являешься сейчас. Это полезно. Развивает характер. И дисциплинирует. — НЕ НАДО МЕНЯ ДИСЦИПЛИНИРОВАТЬ! — взвизгнул Андрей. — Я И ТАК ДИСЦИПЛИНИРОВАННЫЙ! Я ЕДИНСТВЕННЫЙ В ШКОЛЕ, КТО НОСИТ ГАЛСТУК-БАБОЧКУ КАЖДЫЙ ДЕНЬ! Я ЗНАЮ ТРИ ЯЗЫКА! Я ПРОЧИТАЛ ВСЕГО ДОСТОЕВСКОГО! ЭТО НЕ ДИСЦИПЛИНА?! — Это компенсация, — отрезал Свердлов. — А теперь, если позволите... — он повернулся к магам, — ...я начну. Устраивайтесь поудобнее. Материала много. Очень много. Годжо, не скрывая восторга, пододвинул к дивану пуфик и уселся на него, как ребёнок перед телевизором с любимыми мультиками. Юки подтянула кресло. Нанами, вздохнув, открыл книгу на закладке и приготовился слушать вполуха. Яга остался стоять, но его массивная фигура, казалось, выражала готовность внимать. Мэй Мэй, мельком взглянув на Андрея, снова уткнулась в ноутбук, но пальцы её зависли над клавиатурой, ни разу не нажав ни одной клавиши. Андрей, чувствуя, как почва уходит из-под ног, сделал последнюю, отчаянную попытку. — Я НЕ БУДУ ЭТО СЛУШАТЬ! Я УЙДУ! ВЫ НЕ ИМЕЕТЕ ПРАВА МЕНЯ ЗДЕСЬ УДЕРЖИВАТЬ! Я СВОБОДНЫЙ ЧЕЛОВЕК! Я... Он рванул к выходу. И тут же, как по команде, перед ним выросла Юки. В её руке, откуда-то материализовавшись, оказался круассан. Большой, маслянистый, с миндальной крошкой. — Открой ротик, — ласково сказала она. — Тебе нужно подкрепиться перед просмотром. — НЕ НАДО! Я НЕ ХОЧУ! ОТСТАНЬТЕ! Я... МММММФ?! Круассан, нацеленный с хирургической точностью, заполнил его рот полностью, оттеснив язык к нёбу и лишив возможности произнести хоть звук. Андрей дёрнулся, попытался выплюнуть — бесполезно. Круассан был мягким, податливым и, сука, таким вкусным, что челюсти предательски сжались сами собой. — Жуй, — посоветовала Юки, усаживая его обратно на диван. — Жуй и слушай. Это полезно. Андрей жевал. И, жуя, смотрел на Деда с выражением такой чистой, незамутнённой ненависти, что, будь она материальной, Свердлов рассыпался бы в прах прямо сейчас. Свердлов, однако, даже не вздрогнул. Он аккуратно положил призрачную сигару на край пепельницы (которая, кстати, тоже материализовалась из ниоткуда), открыл папку и, перелистнув несколько страниц, начал: — Итак, товарищи. Год, э-э-э... по местному летоисчислению, 2014-й. Место действия — город Полоцк, Республика Беларусь. Объекту наблюдения — одиннадцать лет. Возраст, как известно, нежный, податливый, крайне опасный в идеологическом плане. Он щёлкнул пальцами. В воздухе над столиком материализовалось изображение. Чёткое, цветное, с идеальной цветопередачей — архивное видео, транслируемое прямо в реальность силой призрачной воли. На экране — комната. Маленькая, заваленная книгами, плакатами, какими-то флагами. В центре — мальчик. Узнаваемый сразу: те же кудри, только ещё более дикие и неуправляемые, тот же острый взгляд, но в глазах — не ядовитый цинизм, а пламенная, фанатичная убеждённость. На мальчике — футболка с принтом Че Гевары. Но, что характерно, Че Гевара был как-то неестественно отфотошоплен, и рядом с ним красовалась надпись: «FREEDOM IS MY RELIGION». На стене за спиной мальчика висели два флага. Американский. И Европейского союза. Рядом — плакат с Навальным, подписанный от руки фломастером: «Настоящий лидер». Андрей, дожёвывающий круассан, издал звук, похожий на сдавленный хрип умирающего тюленя. — О, — сказал Годжо с выражением абсолютного, ничем не замутнённого восторга. — О, это прекрасно. Это же коллекционный экземпляр. Юный либертарианец из белорусской глубинки. С флагами. С Навальным. Боже, какой винтаж. — ЗАТКНИСЬ! — проорал Андрей, подавившись крошками. — ТЫ НИЧЕГО НЕ ПОНИМАЕШЬ! ЭТО БЫЛО... ЭТО БЫЛО ДАВНО! Я БЫЛ МАЛЕНЬКИЙ! МНЕ БЫЛО ОДИННАДЦАТЬ ЛЕТ! ВСЕ В ОДИННАДЦАТЬ ЛЕТ ТАКИЕ! ЭТО НОРМАЛЬНЫЙ ЭТАП РАЗВИТИЯ! — Я в одиннадцать лет, — задумчиво произнёс Нанами, не отрываясь от книги, — играл в футбол и коллекционировал марки. Без политической окраски. — НУ ТЫ И ЗАНУДА! Свердлов, не обращая внимания на эту перепалку, продолжал. Изображение сменилось — теперь это был скриншот страницы «ВКонтакте». Никнейм: «Андрюша Либертарианец». Аватарка — тот самый плакат с Навальным. Пост, закреплённый вверху: «Критикую Свердлова за красный террор. Он не настоящий революционер, он просто диктатор. Настоящая революция — это свобода, демократия и права человека. США и ЕС — светочи мира!» Лайки: 2. Комментарии: 14, все — «ты ебанутый?». В кафе повисла тишина, нарушаемая только сдавленными хрипами Андрея, который пытался одновременно дожевать круассан, продышаться и, кажется, умереть. — Дальше, — спокойно сказал Свердлов, перелистывая страницу. — Вот здесь — дискуссия в паблике «Политпросвет для чайников». Объект спорит с оппонентом о роли Сталина в индустриализации. Аргументация: «Сталин — кровавый тиран, уничтоживший настоящий социализм». Контраргумент оппонента: «Иди уроки выучи, малолетка». Ответ объекта: «Сам иди, динозавр! Ты просто не дорос до понимания истинной демократии!» — Ёбаный в рот, — прошептала Юки, вытирая слезу. — Ёбаный в рот, какой же он милый. Кудрявый, злой, одиннадцатилетний либертарианец. Я хочу вставить это в рамочку. — НЕ СМЕЙ! — взвизгнул Андрей. — ЭТО ЛИЧНАЯ ИСТОРИЯ! У МЕНЯ ЕСТЬ ПРАВО НА ЗАБВЕНИЕ! Я ТЕПЕРЬ ДРУГОЙ! Я ИЗМЕНИЛСЯ! Я ПРОЧИТАЛ МАРКСА! Я ЦИТИРУЮ ЛЕНИНА! Я... — Ты критиковал меня за «излишнюю жестокость», — перебил Свердлов, и в его мысленном голосе прорезалась обида. — Одиннадцатилетний сопляк, который максимум крови видел в школьной столовой, когда повариха порезала палец, — и он смеет судить Якова Михайловича Свердлова, профессионального революционера, прошедшего тюрьмы, ссылки и подполье, за «излишнюю жестокость». Это, товарищи, — он обвёл взглядом магов, — было больно. Очень больно. — ТЫ ЧТО, РЕВНУЕШЬ МЕНЯ К НАВАЛЬНОМУ?! — взвизгнул Андрей. — ТЫ, БЛЯДЬ, ПРИЗРАК БОЛЬШЕВИКА, РЕВНУЕШЬ МЕНЯ К ПОЛИТИКУ, КОТОРОГО УЖЕ ДЕСЯТЬ ЛЕТ КАК В ПОЛИТИКЕ НЕТ?! — Я не ревную, — ледяным тоном ответил Свердлов. — Я констатирую факт предательства идей. Ты меня предал. Ради вот этого. — Он ткнул пальцем в изображение, где юный Андрей в футболке с Че Геварой (фотошоп) держал в руках американский флаг. — Ради «светочей мира». Ради Макдональдса и Голливуда. Это, знаешь ли, обидно. — ДА НИКОГО Я НЕ ПРЕДАВАЛ! Я БЫЛ РЕБЁНКОМ! Я ПРОСТО... Я ПРОСТО ХОТЕЛ БЫТЬ КРУТЫМ! А ТОГДА БЫЛО КРУТО НЕНАВИДЕТЬ ВСЁ СОВЕТСКОЕ! ВСЕ ТАК ДЕЛАЛИ! — Не все, — возразил Нанами, не поднимая глаз. — Я в одиннадцать лет ненавидел только школьные обеды. И то не все. — ЗАТКНИСЬ, БЛЯДЬ! Свердлов, насладившись эффектом, перелистнул ещё страницу. В воздухе появилось новое изображение: фотография. Андрей, одиннадцатилетний, стоит на фоне книжного шкафа, забитого томами. В руках — планшет, на экране — трансляция «Дождя». На лице — выражение глубочайшей, вселенской скорби по поводу несовершенства мироздания. Рядом, на полке, примостилась кружка с портретом Обамы. — «Мой духовный отец», — зачитал Свердлов с подписи под фото. — «Барак Обама — единственный адекватный политик современности. Настоящий гуманист. Когда я вырасту, хочу быть как он». Годжо упал на пуфик и зашёлся беззвучным, спазматическим смехом. Юки вытирала слёзы салфеткой. Яга, кажется, издал звук, отдалённо напоминающий хмыканье. Даже Нанами, обычно невозмутимый, слегка приподнял уголок губ. — Обама, — прохрипел Годжо. — Обама, блядь. Духовный отец. Я не выдержу. Я сейчас лопну. — ОН БЫЛ ПРЕЗИДЕНТОМ США! — заорал Андрей, багровея. — ОН ПОЛУЧИЛ НОБЕЛЕВСКУЮ ПРЕМИЮ МИРА! ЭТО ОБЪЕКТИВНО ВПЕЧАТЛЯЮЩАЯ БИОГРАФИЯ! Я БЫЛ РЕБЁНКОМ, Я ВЕРИЛ ВО ВСЁ, ЧТО ГОВОРЯТ ПО ТЕЛЕВИЗОРУ! ЭТО НЕ МОЯ ВИНА! — Телевизор, — задумчиво повторил Свердлов. — Да, товарищ. Телевизор. Помню, как ты смотрел «Дождь» и одновременно рисовал плакаты «Долой цензуру!». А потом, когда я включил «Россию-1», ты залез под стол и отказывался вылезать, пока не выключат «эту пропаганду». — ПОТОМУ ЧТО ЭТО БЫЛА ПРОПАГАНДА! А «ДОЖДЬ» — ЭТО НЕЗАВИСИМОЕ СМИ! НУ, ТОГДА БЫЛО НЕЗАВИСИМОЕ! Я НЕ ЗНАЮ, ЧТО ТАМ СЕЙЧАС! — «Дождь» теперь в Латвии вещает, — заметил Нанами. — Тоже независимо, но с рижским акцентом. — НИКТО НЕ СПРАШИВАЛ ТВОЁГО МНЕНИЯ! Свердлов, удовлетворённо крякнув, закрыл папку. Призрачная сигара снова оказалась у него в пальцах. Он затянулся, выпустил дым в потолок и с чувством глубокого, заслуженного удовлетворения произнёс: — Это, товарищи, была лишь первая глава. Первая, подчёркиваю. У меня здесь, — он похлопал по пухлой папке, — ещё на три часа непрерывного вещания. Вторая глава: «Анархо-примитивистский период, или Как Андрей пытался жить без электричества и продержался четыре часа». Третья глава: «Увлечение хип-хопом и попытка создать политическую партию на базе школьного рэп-баттла». Четвёртая глава: «Крипто-анархизм и первая тысяча долларов на биткоинах, потраченная на сигары и жилетки». И, наконец, моя любимая, пятая глава: «Знакомство с марксизмом и первая, робкая попытка извиниться перед дедом». Андрей сидел на диване, сжимая в руках остатки круассана, и смотрел на Деда с выражением человека, который только что осознал, что вся его жизнь — это не драматическая борьба за самоопределение, а бесконечный, снятый скрытой камерой, реалити-сериал с крайне низкими рейтингами и абсолютно беспощадным продюсером. — Я был маленький, — прошептал он в пустоту. — Мне было одиннадцать лет. Я ничего не понимал в политике. Я просто хотел, чтобы меня заметили. И чтобы девочки обращали внимание. И чтобы у меня были друзья. А Обама... Обама просто казался хорошим. У него улыбка была добрая. И он говорил «Yes, we can». Это же... это же вдохновляло, блядь. В кафе повисла тишина. Даже Годжо перестал смеяться. Даже Юки отложила телефон. Даже Нанами поднял взгляд от книги. — Знаешь, — вдруг сказала Мэй Мэй, и её голос, холодный и ровный, прозвучал неожиданно мягко, — у всех есть такой период. Я в одиннадцать лет коллекционировала кукол и мечтала выйти замуж за принца. Потом поняла, что принцы — плохой актив, и переключилась на недвижимость. Это нормально — искать себя. Андрей поднял на неё глаза. В них, впервые за этот долгий, бесконечный вечер, не было ненависти. Было что-то другое. Что-то, очень отдалённо напоминающее... благодарность? — ...спасибо, — прошептал он. — Вы... вы первая, кто не сказал, что я идиот. — Я не сказала, что ты не идиот, — возразила Мэй Мэй, возвращаясь к ноутбуку. — Я просто сказала, что это нормально — быть идиотом в одиннадцать лет. Это разные вещи. — ...всё равно спасибо. Свердлов, наблюдавший за этой сценой с высоты своего трёхметрового роста, вдруг издал звук, похожий на вздох. Он медленно закрыл папку, аккуратно положил её на колени и, погасив призрачную сигару, произнёс: — Ладно, товарищ. На сегодня, пожалуй, хватит. Ты, конечно, был идиотом. И Обама твой — не подарок. Но... — он помолчал, — ...ты вырос. Перебесился. Даже Маркса прочитал, хотя я, признаться, не надеялся. Это чего-то стоит. Андрей смотрел на него. В его груди, где-то между иконкой и запасной сигарой, медленно, с трудом, разгорался крошечный, тёплый огонёк. — ...ты правда так думаешь? — спросил он тихо. — Или просто жалеешь меня? — Яков Михайлович Свердлов, — отчеканил Дед, — никогда и никого не жалел. Это непозволительная роскошь для профессионального революционера. Я просто констатирую факт. Ты — достойный продолжатель дела. Немного ебанутый, но достойный. Андрей шмыгнул носом. Потом ещё раз. Потом, не сдержавшись, улыбнулся. — ...спасибо, Дед. — Не за что, — буркнул Свердлов. — А теперь, если никто не возражает, я продолжу. У нас ещё четыре часа позора впереди. — ЧТО?! НЕТ! ДЕД, НЕ НАДО! Я ЖЕ ТОЛЬКО ЧТО... МЫ ЖЕ ТОЛЬКО ЧТО... ЭТО БЫЛ МОМЕНТ! ТЫ НЕ МОЖЕШЬ ТАК ПОСТУПАТЬ! — Могу, — отрезал Свердлов, снова открывая папку. — Я — Яков Михайлович Свердлов. Я могу всё. Итак, глава вторая: «Анархо-примитивистский период»... — НЕЕЕЕЕТ! Продолжение следует...