Мой дед — большевик-скелет, и это моя самая маленькая проблема

Первая история отгремела, оставив после себя шлейф из слёз (Годжо вытирал глаза салфеткой), нервного тика (Нанами демонстративно пил успокоительный чай) и глубокой, незаживающей травмы Андрея, который сидел на диване, сжимая в руках огрызок круассана, и смотрел в пространство взглядом человека, только что пережившего публичную казнь собственного достоинства. Его губы беззвучно шевелились, складываясь в слова, которые, судя по артикуляции, были крайне нецензурными и адресованными лично Деду. Свердлов, удовлетворённо крякнув, закрыл папку, отложил призрачную сигару и, сделав паузу для драматического эффекта, протянул костлявую руку в кожаной перчатке к столу. На столе, прямо перед диваном, на котором сидел Андрей, в фарфоровой вазочке сиротливо лежал один-единственный пончик. Не просто пончик, а произведение кондитерского искусства: глазированный шоколадом, посыпанный разноцветной кондитерской крошкой, с начинкой из густого ванильного крема, которая слегка сочилась из аккуратного надреза. Андрей заметил его ещё полчаса назад, когда его кормили с ложечки тирамису и какао. Он мысленно забронировал этот пончик. Он уже представил, как возьмёт его в руки, откусит нежную, чуть тёплую глазурь, почувствует, как крем растекается по языку, и на секунду, всего на секунду, забудет о том, что его жизнь — это бесконечный поток унижений. Он даже потянулся к пончику. Его пальцы, только что обретшие свободу, уже были в сантиметре от вожделенной глазури. И тут рука Деда, трёхметрового скелета в кожаном пальто, бесшумно и стремительно, как кобра, метнулась к вазочке. Костлявые пальцы в перчатке сомкнулись на пончике с той бережной аккуратностью, с какой народный комиссар берёт в руки исторический документ. Пончик, ещё секунду назад принадлежавший Андрею по всем законам человеческой справедливости, медленно, неотвратимо, как эпоха коллективизации, поднялся в воздух, приблизился к черепу Свердлова и исчез в бездонной пустоте его челюсти. Раздался хруст глазури. Лёгкое, почти нежное чавканье. И тишина. Андрей замер. Его рука, так и не добравшаяся до цели, повисла в воздухе, пальцы судорожно сжались в кулак. Его лицо, секунду назад выражавшее сложную гамму отчаяния и надежды, стремительно наливалось свекольным оттенком. Глаза расширились до размеров блюдец. Челюсть медленно, с чувством глубокого, личного оскорбления, отвисла. — ...Дед, — прошептал он осипшим, загробным голосом. — Дед, ты что, блядь, сейчас сделал? Свердлов невозмутимо прожевал. Костлявый кадык (существует ли он у скелетов? вероятно, да) дёрнулся. Он аккуратно, с ледяным достоинством, промокнул уголки рта призрачным платком и произнёс: — Я съел пончик, товарищ. Кондитерское изделие. С шоколадной глазурью и ванильным кремом. Вкус — на твёрдую четвёрку. Качество ингредиентов — удовлетворительное. Но в целом — съедобно. — ЭТО БЫЛ МОЙ ПОНЧИК! — взвизгнул Андрей, вскакивая с дивана и тыча пальцем в пустую вазочку. — Я ЕГО ПЕРВЫЙ ЗАМЕТИЛ! Я ЕГО ЗАБРОНИРОВАЛ! Я УЖЕ ЧУВСТВОВАЛ ЕГО ВКУС ВО РТУ! А ТЫ, СТАРЫЙ КОСТЯНЫЙ МАРАЗМАТИК, ВЗЯЛ И СХРУМКАЛ ЕГО, ДАЖЕ НЕ СПРОСИВ! ТЫ ХОТЬ ПОНИМАЕШЬ, ЧТО ЭТО БЫЛ ЕДИНСТВЕННЫЙ ЛУЧ СВЕТА В МОЁМ БЕЗЫСХОДНОМ СУЩЕСТВОВАНИИ?! ТЫ ХОТЬ ПОНИМАЕШЬ, ЧТО ТОЛЬКО МЫСЛЬ ОБ ЭТОМ ПОНЧИКЕ УДЕРЖИВАЛА МЕНЯ ОТ ТОГО, ЧТОБЫ НАЛОЖИТЬ НА СЕБЯ РУКИ ПРЯМО ЗДЕСЬ, В ЭТОМ ГРЁБАНОМ КАФЕ?! — Понимаю, — спокойно кивнул Свердлов. — И именно поэтому я его съел. Во-первых, ты должен учиться контролировать свои желания. Во-вторых, пончик был калорийным, а ты, судя по всему, и так уже переел. В-третьих, — он сделал паузу, и в его мысленном голосе проступила едва уловимая, леденящая нотка злорадства, — это была месть за Обаму. Считай, мы квиты. Андрей открыл рот. Закрыл. Снова открыл. Из его горла вырвался звук, похожий на сдавленный хрип умирающего павлина. — ЗА ОБАМУ?! ТЫ МСТИШЬ МНЕ ЗА ОБАМУ ЧЕРЕЗ ДЕСЯТЬ ЛЕТ?! СЪЕДАЯ МОЙ ПОСЛЕДНИЙ ШАНС НА КУЛИНАРНОЕ СЧАСТЬЕ?! ДЕД, ТЫ, БЛЯДЬ, ПСИХ! ТЫ КЛИНИЧЕСКИЙ, ХРОНИЧЕСКИЙ, ЗАГРОБНЫЙ ПСИХ! — Я — революционер, — отрезал Свердлов. — А революционеры никогда ничего не забывают. И никогда ничего не прощают. Особенно когда их называют «диктаторами» одиннадцатилетние сопляки в майках с Че Геварой. — ЭТО БЫЛА ФОТОШОПНУТАЯ МАЙКА! Я ДАЖЕ НЕ ЗНАЛ, КТО ТАКОЙ ЧЕ ГЕВАРА! МНЕ ПРОСТО НРАВИЛАСЬ ЗВЁЗДОЧКА! — Звёздочка, — передразнил Свердлов. — На груди у аргентинского марксиста. Очень аполитичная звёздочка. Ну да ладно. Пончик был вкусный. Спасибо, товарищи организаторы, — он слегка кивнул в сторону Годжо, — за гостеприимство. Годжо, который всё это время наблюдал за перепалкой с выражением абсолютного, ничем не замутнённого счастья, картинно прижал руку к сердцу. — Всегда пожалуйста, Яков Михайлович! Ещё пончик? У нас тут целая коробка на кухне. С разными начинками. Есть даже с фисташковым кремом. — С фисташковым? — Свердлов оживился. — Это, пожалуй, можно. Но потом. Сначала — продолжение биографии. Он снова положил костлявую ладонь на пухлую папку. Папка, казалось, согласно вздохнула — мол, давай, тряхнём стариной. Андрей, забыв о пончике, уставился на эту папку с ужасом приговорённого, который только что услышал, что казнь откладывается, но ненадолго, и что палач решил скрасить ожидание чтением его личных дневников. — НЕТ! — взвизгнул он, бросаясь к дивану, на котором восседал Свердлов. — НЕТ, ДЕД, НЕ НАДО! ТЫ УЖЕ ОДНУ ИСТОРИЮ РАССКАЗАЛ! ЭТОГО БОЛЕЕ ЧЕМ ДОСТАТОЧНО! МОЁ ЭГО И ТАК ЛЕЖИТ В КОМЕ, ПОДКЛЮЧЁННОЕ К АППАРАТУ ИСКУССТВЕННОГО ДЫХАНИЯ! ЕЩЁ ОДНА — И ОНО ОКОНЧАТЕЛЬНО ОТБРОСИТ КОНЬКИ! — Тем лучше, — философски заметил Свердлов. — Переродится. Очистится. Как пролетариат в горниле революции. — Я НЕ ПРОЛЕТАРИАТ! Я — ИНТЕЛЛИГЕНЦИЯ! ТЫ НЕ МОЖЕШЬ ТАК ПОСТУПАТЬ С ИНТЕЛЛИГЕНЦИЕЙ! ЭТО НЕГУМАННО! ЭТО АНТИНАУЧНО! ЭТО... Он попытался выхватить папку. Его пальцы уже сомкнулись на кожаном переплёте, но Свердлов, даже не глядя, легонько щёлкнул его по лбу костлявым указательным пальцем. Андрей отшатнулся, потирая ушибленное место, и снова рванул в атаку. — ДЕРЖИТЕ ЕГО! — скомандовал Годжо тоном циркового распорядителя. — А ТО ОН СЕЙЧАС ВСЮ МАГИЮ НАМ ИСПОРТИТ! Юки, сидевшая ближе всех, с молниеносной быстротой схватила со стола пончик. Не простой, а коронный — с заварным кремом и клубничной глазурью. Прежде чем Андрей успел сообразить, что происходит, пончик с хирургической точностью влетел ему в рот, заполнив его целиком, оттеснив язык к нёбу и лишив возможности произнести хоть звук. — МММММФ?! — возмущённо промычал Андрей, дёргаясь и размахивая руками. — Жуй, — ласково посоветовала Юки. — Это полезно. Успокаивает нервную систему. И вообще, клубника — источник витамина С. — МММФ! МММ-МММ-МММФ! (Перевод с мычащего: «КАКОГО ХУЯ ВЫ МНЕ ВСЁ ВРЕМЯ ПИХАЕТЕ ЕДУ В РОТ?! Я НЕ МЛАДЕНЕЦ! Я НЕ ЖИВОТНОЕ! Я ЧЕЛОВЕК, БЛЯДЬ!») — Конечно, человек, — кивнул Годжо. — Но очень шумный. А так — тишина. Идиллия. Почти как в храме. И тут, как по команде, к дивану бесшумно приблизился Масамити Яга. Его массивная фигура заслонила свет бра. Солнцезащитные очки зловеще блеснули. В руках у него, откуда-то материализовавшись, снова оказалась та самая пеньковая верёвка телесного цвета — мягкая, прочная, эстетически безупречная. — Нет-нет-нет! — попытался крикнуть Андрей, но из его рта донёсся только сдавленный писк, приглушённый слоем заварного крема. Яга не сказал ни слова. Он просто, с той же невозмутимой, хозяйственной неторопливостью, с какой час назад развязывал Андрея, теперь начал связывать его заново. Узлы ложились ровно, симметрично, с филигранной точностью ювелира. Верёвка оплела торс, руки, ноги, и — о, верх цинизма! — снова вплела в композицию галстук с черепом, который Андрей только что с таким трудом отчистил от крема. — ММММ-МММ-МММММ! («ВЫ, БЛЯДЬ, ИЗДЕВАЕТЕСЬ?! Я ЖЕ ТОЛЬКО ЧТО ОСВОБОДИЛСЯ!») — Это для твоей же безопасности, — невозмутимо произнёс Нанами, не отрываясь от книги. — Ты слишком активный. Мешаешь культурной программе. — МММФ! МММ-МММ-МММФ! («ДА КАКАЯ, БЛЯДЬ, КУЛЬТУРНАЯ ПРОГРАММА?! ЭТО ЖЕ ПУБЛИЧНОЕ ШЕЛЬМОВАНИЕ!») Яга затянул последний узел, поправил петлю на галстуке, отошёл на шаг, оценивающе осмотрел свою работу и, кажется, остался доволен. Во всяком случае, его массивная челюсть слегка дёрнулась — вероятно, это был эквивалент одобрительной улыбки. Андрей сидел на диване, связанный по рукам и ногам, с пончиком во рту, с галстуком, вплетённым в общую композицию, и смотрел на Деда взглядом, полным такой концентрированной ненависти, что её хватило бы для отопления небольшого провинциального города. Свердлов, даже не взглянув на внука, аккуратно положил призрачную сигару на край пепельницы, открыл папку, перелистнул несколько страниц и произнёс: — Итак, товарищи. Год, э-э-э... 2015-й. Место действия — город Полоцк, Республика Беларусь. Объекту наблюдения — двенадцать лет. Возраст, как известно, переходный, гормональный, крайне опасный в романтическом плане. Он щёлкнул пальцами. В воздухе над столиком материализовалось новое изображение. На этот раз — не скриншот паблика и не фотография с флагами. Это было видео. Чёткое, цветное, с идеальным звуком. По всей видимости, снятое скрытой камерой, которую Дед, оказывается, вёл на протяжении всей сознательной жизни Андрея. — О, — сказал Годжо, подаваясь вперёд. — О, это уже кино. Сейчас будет интересно. — МММФ! МММ-МММ-МММФ! («НЕ СМЕЙТЕ! ВЫКЛЮЧИТЕ ЭТО СЕЙЧАС ЖЕ! Я ЗАПРЕЩАЮ!») Никто не выключил. На экране — школьный коридор. Обычный, провинциальный, с облупившейся краской на стенах и плакатом «Здоровый образ жизни — выбор сильных!» Обычные ученики, снующие туда-сюда. И Андрей. Двенадцатилетний, ещё более кудрявый, если это вообще возможно, в клетчатой рубашке (тогда он ещё не дорос до бархатных жилетов и галстуков-бабочек) и с выражением лица, которое можно описать только как «трагическая решимость обречённого на подвиг». Он стоял в углу коридора, у окна, и явно кого-то ждал. В руках у него был замусоленный листок бумаги, исписанный корявым, но старательным почерком. — Это что, стихи? — восхищённо выдохнула Юки. — Он что, собирался читать стихи девушке?! — ММММ-МММФ! («НЕ СМОТРИТЕ! ЗАКРОЙТЕ ГЛАЗА! Я ВАС УМОЛЯЮ!») — Не просто стихи, — торжественно провозгласил Свердлов. — Артюр Рембо. «Пьяный корабль». В оригинале. На французском языке. Выбор, надо сказать, для двенадцатилетнего мальчика, пытающегося поразить воображение старшеклассницы... специфический. Но смелый. В кадре появилась она. Девушка, вероятно, лет семнадцати — высокая, с длинными волосами, в строгой школьной форме. Она шла по коридору с подружками, обсуждая что-то своё, девичье. Андрей сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Его лицо было белым как мел, уши горели красным, а листок в руках мелко подрагивал. — З-здравствуйте, — произнёс его двенадцатилетний голос, тонкий, срывающийся на фальцет. — Э-э-э... Анна Сергеевна. Я хотел... я хотел вам кое-что сказать. То есть прочитать. Это стихотворение. Очень известное. Французское. Девушка остановилась. Её подружки захихикали, прикрывая рты ладошками. — Ну, давай, — снисходительно сказала «Анна Сергеевна». — Только быстро. У меня урок. Андрей глубоко вздохнул, расправил листок и начал: — «Comme je descendais des Fleuves impassibles, Je ne me sentis plus guidé par les haleurs...» Голос его звучал неуверенно, с чудовищным, просто непередаваемым акцентом. Складывалось впечатление, что французскому его учил либо глухой профессор фонетики, либо пьяный белорусский лесоруб. — «Les Peaux-Rouges criards les avaient pris pour cibles, Les ayant cloués nus aux poteaux de couleurs...» Он запнулся. Его взгляд заметался по строчкам. Губы беззвучно зашевелились, пытаясь вспомнить следующее слово. Листок задрожал сильнее. — «...э-э-э... J'étais... J'étais insoucieux... нет, не так... J'étais...» Пауза затягивалась. Девушка смотрела на него с лёгким недоумением. Подружки перестали хихикать и начали переглядываться. Андрей покрывался холодным потом. Его мозг, перегруженный паникой и гормонами, выдавал только обрывки фраз, перемешанные в адский коктейль. И тут, в самый критический момент, когда провал казался неизбежным, в его голове всплыло. Не продолжение Рембо, нет. Нечто иное. Фраза, услышанная по телевизору, когда мама смотрела старую советскую комедию (Двенадцать стульев 1971 года). Фраза, которая, как ему казалось, тоже была французской. Фраза, которую он решил, в отчаянии, использовать как аварийный запасной вариант. Андрей выпрямился, посмотрел прямо в глаза старшекласснице и с чувством, с пафосом, с трагической интонацией умирающего лебедя произнёс: — «Же не манж па си жур...» Тишина в коридоре стала абсолютной, звенящей. Девушка замерла с открытым ртом. Подружки перестали дышать. Где-то вдалеке упала книга. — «...шесть дней», — добавил Андрей на русском, на всякий случай, чтобы точно дошло. И, сражённый наповал собственным мужеством, замер в ожидании вердикта. В кафе, спустя годы, тишина была не менее абсолютной. Годжо открыл рот. Закрыл. Снова открыл. Из его горла вырвался звук, похожий на сдавленный хрип газели, угодившей в капкан. — «Же не манж па си жур», — прошептал он, вытирая выступившие слёзы. — «Шесть дней». Боже мой, боже мой. Он цитировал Кису Воробьянинова. Вместо Рембо. Двенадцатилетний ребёнок, пытаясь поразить старшеклассницу французским, выдал классическую фразу советского нищего из «Двенадцати стульев». Юки сползла по спинке дивана и зашлась беззвучным, спазматическим смехом, зажимая рот обеими руками. — «Я не ел уже шесть дней», — процитировала она, давясь. — Он сказал ей «я не ел уже шесть дней». Посреди французского стихотворения. Это... это... я не могу... это гениально! Нанами медленно, очень медленно, закрыл книгу. Его лицо, обычно выражающее хроническую усталость, сейчас приобрело оттенок глубокой, философской задумчивости. — Знаете, — сказал он, — я видел много провальных свиданий. Но чтобы человек, пытаясь казаться интеллектуалом, в середине романтического монолога признался, что не ел почти неделю — это, пожалуй, рекорд. — МММММФ! — отчаянно замычал Андрей, дёргаясь в своих путах. Его лицо пылало таким ярким, таким насыщенным оттенком красного, что, казалось, сейчас засветится в темноте, как неоновая вывеска «ПОЗОР». — МММ-МММ-МММММФ! — Что он говорит? — участливо спросила Юки. — Переведите кто-нибудь. — «Это была не моя вина, я переволновался», — синхронно перевели Нанами и, что самое удивительное, Мэй Мэй, не отрываясь от ноутбука. Они переглянулись. Нанами поднял бровь. Мэй Мэй невозмутимо вернулась к отчёту. — Продолжайте, Яков Михайлович, — сказала она. — Это ценный материал для анализа коммуникативных неудач. Свердлов, с чувством глубокого удовлетворения, затянулся призрачной сигарой. — Анна Сергеевна, — продолжил он, кивая на замершее видео, — после этой фразы посмотрела на нашего героя с выражением, которое я бы назвал «сложная гамма отвращения и жалости». Она молча развернулась и ушла. Её подружки, впрочем, остались — они были слишком заняты тем, что давились от смеха. На экране двенадцатилетний Андрей стоял в пустом коридоре, сжимая в руках листок с недопетым Рембо. Его плечи поникли. Его уши горели так, что, казалось, вот-вот вспыхнут. Он смотрел вслед удаляющейся старшекласснице и, кажется, впервые в жизни осознал, что французская поэзия и советская киноклассика — вещи несовместимые. — Впоследствии, — добавил Свердлов, — он пересмотрел «Двенадцать стульев» не менее четырнадцати раз. Вероятно, пытаясь понять, как так вышло. Спойлер: он не понял до сих пор. — МММФ! («ЗАТКНИСЬ!») — Кстати, — задумчиво произнёс Годжо, — а что случилось с той девушкой? С Анной Сергеевной? Андрей, несмотря на связанные руки и пончик во рту, издал звук, похожий на сдавленное рыдание. — Она, — торжественно объявил Свердлов, перелистывая страницу, — через два года вышла замуж за преподавателя французского языка. Уехала в Минск. Сейчас работает переводчиком. Иногда, по словам её одноклассников, вспоминает «того странного мальчика из параллельного класса, который пытался признаться ей в любви цитатой из Ильфа и Петрова». Говорит, это было... запоминающееся. — ЕЩЁ БЫ ЗАПОМИНАЮЩЕЕСЯ! — взорвался Андрей, наконец-то прожевавший пончик и обретший дар речи. — ОНА МЕНЯ ВСЕЙ ШКОЛЕ РАССКАЗАЛА! Я ПОТОМ ДВА ГОДА НЕ МОГ В СТОЛОВУЮ ЗАЙТИ, ПОТОМУ ЧТО СТАРШЕКЛАССНИКИ, УВИДЕВ МЕНЯ, НАЧИНАЛИ ХОРОВОМ ПРОСИТЬ «ПОДАЙТЕ БЫВШЕМУ ЧЛЕНУ ГОСУДАРСТВЕННОЙ ДУМЫ»! ЭТО БЫЛО УНИЖИТЕЛЬНО! ЭТО БЫЛО ТРАВМАТИЧНО! ЭТО... — Это было смешно, — перебил Свердлов. — Очень смешно. Я до сих пор угораю, когда вспоминаю. — ТЫ МНЕ ДОЛЖЕН СОЧУВСТВОВАТЬ! ТЫ — МОЙ ДЕД! — Я — твой дед. И я тебе сочувствую. Искренне. Но это не отменяет того факта, что ситуация была комической. Я, между прочим, тоже когда-то был молод. И тоже делал глупости. Только у меня не было скрытой камеры, чтобы запечатлеть их для потомков. А у тебя — есть. Цени. — НЕ ХОЧУ Я ЦЕНИТЬ! Я ХОЧУ, ЧТОБЫ ЭТА ЗАПИСЬ ИСЧЕЗЛА! Я ХОЧУ, ЧТОБЫ ВЫ ВСЕ ЗАБЫЛИ ТО, ЧТО ТОЛЬКО ЧТО ВИДЕЛИ! — Поздно, — вздохнул Нанами, снова открывая книгу. — Я теперь это запомнил навсегда. Это впечаталось в подкорку. Рядом с налоговым кодексом и статьями Уголовного кодекса. — Я тоже запомнила, — кивнула Юки, вытирая слёзы. — И теперь, когда буду видеть тебя в этом твоём галстуке с черепом, буду вспоминать, как ты говоришь «же не манж па си жур». Это сделает мою жизнь немного лучше. — МММФ! МММ-МММ-МММФ! («ВЫ ВСЕ — САДИСТЫ! ИЗВРАЩЕНЦЫ! МОРАЛЬНЫЕ УРОДЫ!») Свердлов, насладившись эффектом, аккуратно закрыл папку. Призрачная сигара снова оказалась у него в пальцах. Он затянулся, выпустил облачко дыма в потолок и с чувством глубокого, заслуженного удовлетворения произнёс: — Это, товарищи, была лишь вторая глава. Вторая, подчёркиваю. У меня здесь, — он похлопал по пухлой папке, — ещё на три часа непрерывного вещания. Третья глава: «Бунт против школьной формы и попытка носить цилиндр». Четвёртая глава: «Как Андрей пытался заработать на жизнь игрой на скрипке в переходе и продержался двадцать минут». И, наконец, моя любимая, пятая глава: «Знакомство с криптовалютами и первая тысяча долларов, потраченная на сигары и жилетки». Но это, пожалуй, уже на закуску. Андрей сидел на диване, связанный, с остатками клубничной глазури на губах, и смотрел на Деда взглядом человека, который только что пережил вторую публичную казнь и осознал, что впереди их ещё как минимум три. — Я тебя ненавижу, — прошептал он. — Ты знаешь это, да? Я ненавижу тебя сильнее, чем Обаму, сильнее, чем того преподавателя французского, который увёл у меня Анну Сергеевну, сильнее, чем этот грёбаный пончик, который ты у меня украл. — Знаю, — спокойно кивнул Свердлов. — И отвечаю тебе взаимностью. Крепкой, пролетарской, интернациональной ненавистью. Но, — он сделал паузу, и в его мысленном голосе вдруг проступила странная, почти человеческая теплота, — это не мешает мне гордиться тобой. Потому что только человек, способный так отчаянно, так безнадёжно, так провально пытаться быть романтичным, — достоин называться моим внуком. В кафе повисла тишина. Даже Годжо перестал улыбаться. Даже Юки отложила телефон. Даже Нанами поднял взгляд от книги. Андрей смотрел на Деда. В его груди, где-то между иконкой и запасной сигарой, медленно, с трудом, разгорался крошечный, тёплый огонёк. — ...правда? — спросил он тихо. — Или опять издеваешься? — Правда, — сказал Свердлов. — А теперь, если никто не возражает, я продолжу. Третья глава: «Бунт против школьной формы и попытка носить цилиндр»... — НЕЕЕЕЕТ! — Жуй, — ласково сказала Юки, запихивая ему в рот очередной пончик. — МММММФ! Продолжение следует...