Мой дед — большевик-скелет, и это моя самая маленькая проблема

Вторая история отгремела, оставив после себя шлейф из слёз (Годжо вытирал глаза уже третьей салфеткой), нервного тика (Нанами, кажется, вообще перестал моргать) и глубокой, незаживающей травмы Андрея, который сидел на диване, связанный по рукам и ногам эстетичными узлами директора Яги, с остатками клубничной глазури на губах и выражением лица человека, который только что осознал, что его жизнь — это не драма, а бесконечный ситком с крайне низкими рейтингами и абсолютно беспощадным сценаристом в лице собственного деда. — Итак, товарищи, — Свердлов с чувством глубокого удовлетворения закрыл папку, отложил призрачную сигару и потянулся костлявыми конечностями, отчего его кожаное пальто издало лёгкий, едва уловимый скрип, — прежде чем мы перейдём к третьей главе, я хотел бы сделать небольшое, но крайне занимательное отступление. Касается оно, э-э-э... попытки объекта носить цилиндр. Андрей, только начавший успокаиваться и пережёвывать остатки пончика, издал горлом звук, похожий на предсмертный хрип газели, угодившей в капкан. — НЕТ! — взвизгнул он, насколько это было возможно с набитым ртом. — ТОЛЬКО НЕ ЦИЛИНДР! ДЕД, БЛЯДЬ, ЭТО БЫЛО ДЕСЯТЬ ЛЕТ НАЗАД! Я БЫЛ МАЛЕНЬКИЙ! Я ДУМАЛ, ЭТО КРУТО! Я НЕ ЗНАЛ, ЧТО ОН ИЗ ГОРЮЧЕГО МАТЕРИАЛА! — Из горючего, — задумчиво повторил Свердлов, и в его мысленном голосе проступили нотки ледяного, многослойного злорадства. — Да, товарищ. Именно это и делает историю особенно... поучительной. Он щёлкнул пальцами. В воздухе над столиком материализовалось новое изображение. На экране — тринадцатилетний Андрей, ещё более кудрявый и, если это вообще возможно, ещё более пафосный. На нём — тот самый бархатный жилет, только детский вариант, с потёртыми локтями, и цилиндр. Огромный, чёрный, явно великоватый, сидящий на голове как ворона на гнезде. Андрей стоял перед зеркалом в прихожей, принимал картинные позы и явно считал себя воплощением элегантности. — «Великий комбинатор», — зачитал Свердлов с архивной подписи. — «Остап Бендер отдыхает. Я переплюну всех». — О Господи, — простонал Годжо, закрывая лицо руками. — Он реально думал, что это стильно. — ЭТО БЫЛО СТИЛЬНО! — взвизгнул Андрей, дёргаясь в верёвках. — ЭТО БЫЛ КАНОНИЧНЫЙ ОБРАЗ! ЭТО ОТСЫЛКА К ВЕЛИКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ! ВЫ, БЛЯДЬ, НИЧЕГО НЕ ПОНИМАЕТЕ В ВЫСОКОЙ МОДЕ! — Высокая мода, — спокойно заметил Нанами, не отрываясь от книги, — обычно не предполагает, что головной убор сделан из материала, который воспламеняется от искры за три секунды. — ЗАТКНИСЬ! Я НЕ ЗНАЛ, ЧТО ОН ТАКОЙ ГОРЮЧИЙ! ОН В МАГАЗИНЕ ВЫГЛЯДЕЛ НОРМАЛЬНО! — В магазине, — добавила Юки, с трудом сдерживая смех, — на него, вероятно, не плевали спичками старшеклассники. На экране разворачивалась драма. Андрей в цилиндре гордо шествовал по школьному коридору. Мимо проходили старшеклассники. Один из них, явно местный хулиган, лениво щёлкнул зажигалкой и, не целясь, чисто из спортивного интереса, кинул горящую спичку в сторону проходящего «денди». Спичка, описав идеальную параболу, приземлилась прямо на тулью цилиндра. Цилиндр вспыхнул мгновенно. Языки пламени взметнулись вверх, как салют. Андрей издал вопль, в котором смешались ужас, обида и, кажется, ноты высокой оперы. Он сорвал с головы пылающий головной убор и швырнул его на пол, где цилиндр продолжил гореть с какой-то торжественной, похоронной красотой. В кафе повисла абсолютная, звенящая тишина. А потом взорвался хохот. Годжо упал с пуфика и катался по полу, держась за живот. Юки рыдала в салфетку, размазывая тушь. Нанами, сдавшийся окончательно, закрыл книгу и спрятал лицо в ладонях, его плечи мелко тряслись. Даже Яга, невозмутимый как скала, издал звук, похожий на скрежет гравия — кажется, он смеялся. Мэй Мэй, не поднимая глаз от ноутбука, едва заметно прикусила губу. — У НЕГО, БЛЯДЬ, ЦИЛИНДР СГОРЕЛ НА БАШКЕ! — выкрикнул Годжо, задыхаясь. — ПРЯМО НА БАШКЕ! А ОН СТОЯЛ И ОРАЛ КАК ПОЖАРНАЯ СИРЕНА! БОЖЕ, Я БОЛЬШЕ НИКОГДА НЕ СМОГУ СЕРЬЁЗНО К ТЕБЕ ОТНОСИТЬСЯ! — НИКТО И НЕ ПРОСИЛ! — рявкнул Андрей, но его голос предательски дрожал. — И ВООБЩЕ, Я ЧУТЬ НЕ ПОГИБ! У МЕНЯ ВОЛОСЫ ЧУТЬ НЕ СГОРЕЛИ! ЭТО БЫЛА ТРАВМА! А ВЫ РЖЁТЕ! — Так волосы-то целы? — сквозь смех спросила Юки, протягивая руку и начинает гладить Андрея по голове. Андрей замер. Его кудри, растрёпанные, мягкие, ещё хранящие тепло и запах парикмахерской, послушно примялись под ладонью Юки. Он дёрнулся было, чтобы отстраниться, но рука была тёплой, а прикосновение — неожиданно успокаивающим. — ...целы, — буркнул он, невольно чуть склонив голову навстречу поглаживаниям. — Чудом. Я потом полгода боялся к огню подходить... Годжо, всё ещё всхлипывая, тоже протянул руку и потрепал Андрея по макушке. — Бедный котёнок, — пропел он. — Чуть не сгорел. Как маленький дракончик, который чихнул не в ту сторону. — Я НЕ КОТЁНОК И НЕ ДРАКОНЧИК! — автоматически огрызнулся Андрей, но голову не отдёрнул. Наоборот, он, сам того не замечая, чуть прикрыл глаза и даже, кажется, слегка замурлыкал. Звук, похожий на довольное урчание, вырвался из его груди помимо воли. — О, — сказала Юки, широко улыбаясь. — О, он мурлычет! Настоящий котёнок! Андрей резко дёрнулся, выпрямился, и его лицо, секунду назад расслабленное и почти блаженное, снова налилось свекольным оттенком. — НИЧЕГО Я НЕ МУРЛЫКАЛ! — заорал он. — ЭТО У МЕНЯ... ЭТО ДЫХАНИЕ ТАКОЕ! АСТМА, БЛЯДЬ! У МЕНЯ С ДЕТСТВА АСТМА! — У тебя нет астмы, — спокойно сказал Нанами. — Ты куришь по полпачки в день. — ЭТО ЛЕЧЕБНОЕ КУРЕНИЕ! МНЕ ВРАЧ ПРОПИСАЛ! НЕНАВИЖУ ВАС ВСЕХ! Он дёрнулся, пытаясь отодвинуться, но верёвки держали крепко. Пришлось просто надуться и демонстративно отвернуться, всем видом показывая, что он — Андрей из Полоцка, потомок революционера, и никакие поглаживания по головке не заставят его забыть, что его только что опозорили на всю магическую общественность. Свердлов, наблюдавший за этой сценой с высоты своего трёхметрового роста, удовлетворённо крякнул. — Трогательно, — прокомментировал он. — Но, товарищи, мы отвлеклись. А у нас на очереди — третья глава. И она, смею вас заверить, куда более... пикантна. Андрей, только начавший успокаиваться, снова дёрнулся, и его лицо приобрело оттенок, который можно было описать как «предынфарктная бледность с оттенком ужаса». — ДЕД, — прошептал он. — ДЕД, НЕ СМЕЙ. ТОЛЬКО НЕ ЭТО. ЭТО СЛИШКОМ ЛИЧНОЕ. ЭТО НИКОГО НЕ КАСАЕТСЯ. ЭТО БЫЛО, БЛЯДЬ, 2 ГОДА НАЗАД, Я БЫЛ РЕБЁНКОМ, Я НИЧЕГО НЕ ПОНИМАЛ, И ВООБЩЕ ЭТО НЕ ТЕМА ДЛЯ ОБЩЕСТВЕННОГО ОБСУЖДЕНИЯ! — 2 года назад тебе было тринадцать, — уточнил Свердлов, бесстрастно листая папку. — Возраст, как известно, переходный, гормональный, крайне опасный в репродуктивном плане. В кафе повисла тишина. Даже Годжо перестал улыбаться. Даже Юки отложила телефон. Даже Нанами, кажется, затаил дыхание. — О, — сказала Юки с неподдельным, жадным интересом. — О, это будет та история. Я чувствую. — НЕ БУДЕТ! — взвизгнул Андрей, дёргаясь в верёвках с такой силой, что диван заскрипел. — Я ЗАПРЕЩАЮ! Я НАЛАГАЮ ВЕТО! ЭТО НЕЭТИЧНО! ЭТО АМОРАЛЬНО! ЭТО... ЭТО... — ...поучительно, — закончил за него Свердлов. — И, учитывая твои дальнейшие... скажем так, репродуктивные неудачи, — крайне актуально. Он щёлкнул пальцами. В воздухе над столиком материализовалось новое изображение. На экране — комната. Знакомая, полоцкая, с книжными шкафами и плакатами на стенах. Андрей, тринадцатилетний, сидит на кровати с выражением лица, которое можно описать только как «смесь паники, надежды и полного непонимания происходящего». Рядом с ним — девушка. Высокая, лет восемнадцати, с длинными волосами и насмешливым взглядом. Она что-то говорила, жестикулировала, а Андрей смотрел на неё снизу вверх с таким обожанием, что, казалось, сейчас растечётся лужицей. — Лена, — прокомментировал Свердлов. — Двадцать три года. Студентка филологического факультета. Проходила практику в школе. Наш герой, как вы понимаете, не упустил шанса. — ДВАДЦАТЬ ТРИ?! — поперхнулся Годжо. — ЕМУ БЫЛО ТРИНАДЦАТЬ! ЭТО ЖЕ... ЭТО ЖЕ... — Криминал, — сухо сказал Нанами. — Но, судя по выражению лица объекта, его это не волновало. Андрей, побагровевший до корней волос, открывал и закрывал рот, не в силах произнести ни звука. Из его горла вырывалось только сиплое, сдавленное шипение. — Я... я... — выдавил он. — Я БЫЛ ВЛЮБЛЁН! ЭТО БЫЛО ВОЗВЫШЕННОЕ ЧУВСТВО! ЭТО БЫЛА ПОЭЗИЯ! ЭТО БЫЛО... — ...коротко, — перебил Свердлов. — Очень коротко. Если судить по хронометражу. Новый кадр. Андрей, красный как рак, застегивает ширинку. Девушка смотрит на него с выражением, в котором смешались снисхождение и, кажется, лёгкое разочарование. — НУ, ЭТО УЖЕ ЛИШНЕЕ! — взвыл Андрей. — ВЫКЛЮЧИ! ВЫКЛЮЧИ ЭТО, БЛЯДЬ! — Спойлер, — невозмутимо продолжил Свердлов. — В процессе, как это часто бывает у начинающих, произошла техническая накладка. Средство контрацепции, приобретённое в ближайшей аптеке за наличные, — он сделал паузу, смакуя момент, — не выдержало эксплуатационных нагрузок. В кафе повисла абсолютная, звенящая тишина. А потом Годжо, не выдержав, уронил голову на стол и зашёлся беззвучным, спазматическим смехом. — ПРЕЗЕРВАТИВ ПОРВАЛСЯ, — прохрипел он. — У ТРИНАДЦАТИЛЕТНЕГО ПАЦАНА ПРЕЗЕРВАТИВ ПОРВАЛСЯ ВО ВРЕМЯ ЕГО ПЕРВОГО РАЗА. ЭТО ЖЕ... ЭТО ЖЕ ГОТОВЫЙ СЦЕНАРИЙ ДЛЯ СОЦИАЛЬНОЙ РЕКЛАМЫ! — «Всего один неосторожный миг — и ты папа в четырнадцать», — машинально процитировал Нанами, и тут же прикусил язык, осознав, что это прозвучало как одобрение. Юки сползла по спинке дивана и вытирала слёзы рукавом куртки. — Бедный, — выдавила она. — Бедный маленький Андрюша. Два месяца не спал, да? Два месяца думал: «Всё, я отец, мне конец, прощай светлое будущее, здравствуй подработка в Макдональдсе». — ДВА МЕСЯЦА! — подтвердил Свердлов с чувством глубокого, почти театрального удовлетворения. — Два месяца объект не спал, не ел, не мог смотреть на детей в колясках. Каждое утро просыпался в холодном поту, каждую ночь ему снились подгузники и декретные выплаты. Он даже начал писать стихи! О бренности бытия! О фатальной неизбежности ошибок молодости! На экране появился новый кадр — Андрей, тринадцатилетний, с тёмными кругами под глазами, сидит за письменным столом и что-то строчит в тетради. Крупным планом: «Я не хотел, я просто ошибся, Но кто же знал, что резина рвётся? Теперь я сломлен, теперь я сник, И ничего уже не вернётся». — Боже, — простонал Годжо, хватаясь за сердце. — Он писал стихи о порванном презервативе. Это новый жанр. Это поэзия постмодерна. Это... это гениально в своей чудовищности. — ОТДАЙ СЮДА! — взвизгнул Андрей, дёргаясь так отчаянно, что диван под ним заскрипел. — ЭТО ЛИЧНЫЙ ДНЕВНИК! ТЫ НЕ ИМЕЕШЬ ПРАВА! ЭТО НАРУШЕНИЕ КОНСТИТУЦИИ! ЭТО ЖЕНЕВСКАЯ КОНВЕНЦИЯ! ЭТО... — ...воспитательная беседа, — перебил Свердлов. — И, кстати, после двух месяцев паники, когда выяснилось, что всё обошлось, объект, э-э-э... извлёк урок. — Какой урок? — с неподдельным интересом спросила Мэй Мэй, впервые за весь вечер оторвав пальцы от клавиатуры. Свердлов медленно, с чувством глубокого морального превосходства, затянулся призрачной сигарой и произнёс: — Он сказал мне: «Дед, я больше никогда не буду заниматься сексом. Вообще. Никогда. До самой свадьбы». Пауза. — И? — спросила Юки. — И через три месяца, — невозмутимо продолжил Свердлов, — я застал его в этой же комнате с этой же девушкой. В той же позе. С тем же выражением лица. И, что характерно, с презервативом той же марки. Годжо рухнул с пуфика окончательно и теперь лежал на полу, сотрясаясь в конвульсиях смеха. — ОН НАУЧИЛСЯ ТОЛЬКО ВРАТЬ САМОМУ СЕБЕ! — выкрикнул он. — «НЕ БУДУ ДО СВАДЬБЫ» — И ЧЕРЕЗ ТРИ МЕСЯЦА ОПЯТЬ ТУДА ЖЕ! ЭТО ЖЕ КЛАССИКА! ЭТО АРХЕТИП! — А бренд? — спросил Нанами, и все удивлённо обернулись. — Вы сказали, что посоветовали ему качественный бренд. Какой именно? Свердлов задумчиво поправил пенсне. — «Sagami Original», — ответил он. — Японские. Ультратонкие, но прочные. Товарищ, как революционер, оценил надёжность. Пользуется до сих пор, насколько мне известно. — ДЕД, БЛЯДЬ! — взорвался Андрей, багровея до состояния спелого помидора. — ЭТО БЫЛО ЛИЧНОЕ! ТЫ НЕ МОЖЕШЬ ПРОСТО ТАК ВЫДАВАТЬ МОИ... МОИ ПРЕДПОЧТЕНИЯ В СРЕДСТВАХ ИНДИВИДУАЛЬНОЙ ЗАЩИТЫ ПЕРВОМУ ВСТРЕЧНОМУ! — Первому встречному? — переспросил Годжо, всё ещё всхлипывая. — Мы теперь твои коучи по половому воспитанию. Приятно познакомиться. Я — Сатору, специалист по доменам и, как выяснилось, по твоей личной жизни. — ИДИТЕ НАХУЙ! ВСЕ! — Не кричи, — ласково сказала Юки, протягивая руку, чтобы погладить его по голове. — У тебя венка на лбу вздулась. Лопнешь ведь. — НЕ ТРОГАЙ МЕНЯ! Я ТЕБЕ НЕ КОТЁНОК! Я... Он попытался отдёрнуться, но рука Юки уже легла ему на макушку. И пальцы сами собой, на автомате, начали перебирать кудри. — ...я... — голос Андрея дрогнул. — ...я тебе не... Он замолчал. Его глаза предательски прикрылись. Из груди вырвалось то самое, дурацкое, совершенно неприличное урчание, которое он тут же попытался замаскировать под кашель. — Кхм-кхм-МРРР-кхм! — Он мурлычет, — констатировала Юки с довольной улыбкой. — Опять. — НИЧЕГО ПОДОБНОГО! ЭТО У МЕНЯ... ЭТО АЛЛЕРГИЯ НА ПЫЛЬ! В КАФЕ ПЫЛЬНО! ВЫ ПРОВЕТРИВАЛИ ВООБЩЕ? — Проветривали, — вздохнул Нанами. — И пыль здесь ни при чём. Ты просто любишь, когда тебя гладят. Это нормально. Многие котики стесняются. — Я НЕ КОТИК! — Конечно, не котик, — согласилась Юки, продолжая гладить. — Ты — Андрей. Из Полоцка. Потомок революционера. И у тебя очень мягкие волосы. Андрей открыл рот, чтобы выдать очередную ядовитую тираду, но вместо этого из его горла вырвалось только сдавленное «мр-р-р». Он резко отдёрнул голову, едва не свернув себе шею. — ХВАТИТ! — взвизгнул он. — ХВАТИТ МЕНЯ ЛАПАТЬ! Я НЕ ЭКСПОНАТ! Я НЕ ДОМАШНЕЕ ЖИВОТНОЕ! Я ЧЕЛОВЕК! СВОБОДНЫЙ! ГОРДЫЙ! НЕЗАВИСИМЫЙ! — Который только что мурлыкал под руку, — заметил Нанами. — Очень независимо. — ЗАТКНИСЬ! Свердлов, наблюдавший за этой сценой с высоты своего трёхметрового роста, удовлетворённо закрыл папку. — Что ж, товарищи, — произнёс он. — На сегодня, пожалуй, достаточно. Объект, как я вижу, перегружен эмоциями и нуждается в... рекреационной паузе. Продолжим завтра. У нас ещё, — он похлопал по пухлой папке, — четвёртая глава: «Знакомство с криптовалютами и первая тысяча долларов, потраченная на сигары и жилетки». И пятая: «Попытка вступить в комсомол и административный восторг». И шестая: «Как Андрей пытался стать веганом и продержался полтора дня». И седьмая: «История о том, как объект впервые попробовал алкоголь и полчаса декламировал Маяковского соседскому коту». — СКОЛЬКО ТАМ ЕЩЁ?! — в ужасе выдохнул Андрей. — До двадцать четвёртой, — ласково ответил Свердлов. — Но, думаю, мы успеем. Время есть. Вечность, знаешь ли, она длинная. Андрей откинулся на спинку дивана, уставился в потолок и замер. Его губы беззвучно шевелились, складываясь в слова, которые, судя по артикуляции, были крайне нецензурными и адресованными лично Деду, всей магической общественности Японии и, кажется, соседскому коту, который полчаса слушал Маяковского. — Я хочу домой, — прошептал он. — Я просто хочу домой. К Саше. К моему предателю-шпиону. Он хотя бы не заставляет меня слушать историю о том, как у меня порвался презерватив на глазах у всего магического ОПГ. — Поздно, — философски заметил Годжо, поднимаясь с пола и отряхивая идеально чистый пиджак. — Ты теперь наш. Навсегда. Мы будем приходить к тебе каждую ночь и рассказывать истории о твоём позоре. Это будет наша новая традиция. — Я УЕДУ В МАЛАЙЗИЮ! — В Малайзии тоже есть маги, — спокойно сказал Нанами. — И они тоже любят смешные истории. Андрей закрыл глаза. — ...тогда на Кубу. — На Кубе, — добавил Свердлов, — я, между прочим, тоже могу материализоваться. У меня там партийные связи. — ...тогда в АНТАРКТИДУ. — В Антарктиде пингвины, — вздохнула Юки. — Они не оценят твой галстук с черепом. Андрей открыл глаза. Посмотрел на Деда. Посмотрел на магов. Посмотрел на остатки пончиков на столе, до которых он так и не добрался. — ...дайте мне ещё один пончик, — обречённо попросил он. — С фисташковым кремом. — С фисташковым? — оживился Свердлов. — Это, пожалуй, и мне стоит взять. — НЕ СМЕЙ ТРОГАТЬ МОЙ ПОНЧИК! ТЫ УЖЕ УКРАЛ У МЕНЯ ШОКОЛАДНЫЙ! — Я не крал, товарищ. Я экспроприировал. В интересах пролетариата. — КАКОГО, БЛЯДЬ, ПРОЛЕТАРИАТА?! ЗДЕСЬ ТОЛЬКО МАГИ-КАПИТАЛИСТЫ И ОДИН ОБОКРАДЕННЫЙ БЕЛОРУССКИЙ ПОДРОСТОК! — Пролетариат, — наставительно произнёс Свердлов, — это состояние души. А твоя душа, товарищ, сейчас как раз на стадии классовой борьбы. С пончиком. И, судя по всему, проигрывает. Андрей открыл рот для очередной тирады, но в этот момент Юки, вздохнув, поднесла к его губам ложку с фисташковым кремом. — Ешь давай, — сказала она. — Завтра новый день. И новые истории. Андрей посмотрел на ложку. Посмотрел на Деда, который уже тянул костлявые руки к вазочке с пончиками. Посмотрел на Годжо, который с умилением наблюдал за этой сценой. — ...я вас всех ненавижу, — буркнул он, открывая рот. — Знаем, — кивнула Юки, засовывая в него ложку. — Ты это уже говорил. На пяти языках. — МММФ! — Кушай, кушай. Завтра, может, ещё что-нибудь интересное расскажем. — МММ-МММ-МММФ! — Перевод: «Спасибо, очень вкусно», — синхронно сказали Нанами и Мэй Мэй, переглянувшись. Андрей только закатил глаза и продолжил жевать. Потому что, в конце концов, даже если твоя жизнь — бесконечный поток унижений, публичных разоблачений и семейных проклятий-предателей, фисташковый крем остаётся фисташковым кремом. А это, блядь, уже что-то. Продолжение следует...