Мой дед — большевик-скелет, и это моя самая маленькая проблема

Свердлов медленно, с чувством глубокого, почти физиологического удовлетворения, закрыл папку. Пухлая кожаная обложка издала вздох — то ли облегчения, то ли разочарования от того, что вечер подходит к концу. Костлявые пальцы в перчатке аккуратно разгладили несуществующие складки на переплёте. Череп, увенчанный разбитым пенсне, слегка повернулся в сторону внука. — Что ж, товарищи, — произнёс Свердлов с интонацией уставшего, но довольного работой аппаратчика, — на сегодня, пожалуй, достаточно. Объект, как я вижу, — он кивнул на Андрея, который сидел на диване, связанный эстетичными узлами, с остатками фисташкового крема на губах и выражением лица, которое можно было описать только как «постапокалиптическая пустота», — перегружен эмоциями и, вероятно, нуждается в рекреационной паузе. Продолжим завтра. У нас ещё, — он похлопал по папке, — главы до двадцать четвёртой. Включая специальный выпуск: «Полный крах системы образования, или Как Андрей провалил экзамен по истории Беларуси, потому что перепутал Ленина с Дзержинским». Андрей даже не дёрнулся. Он просто сидел и смотрел в пустоту, как солдат, который только что пережил артобстрел и теперь ожидает следующего. Годжо, всё ещё всхлипывающий после истории с цилиндром, потянулся за новой салфеткой. — Яков Михайлович, — сказал он с чувством, — вы — сокровище. Вы — национальное достояние. Если вам когда-нибудь надоест терроризировать внука, у меня для вас есть отличная вакансия в магической академии. Преподаватель истории проклятий. Ваш метод — публичное шельмование студентов их же биографиями — гарантирует стопроцентную успеваемость. — Благодарю, — сухо ответил Свердлов. — Но я, знаете ли, уже на пенсии. В некотором роде. И моя единственная оставшаяся миссия — это довести до белого каления вот этого товарища. — Он указал костлявым пальцем на Андрея. — Считайте это моим хобби. — У вас очень талантливое хобби, — заметил Нанами, не поднимая глаз от книги. — Профессиональное. Свердлов, удовлетворённый комплиментом, аккуратно сложил руки на папке и уже собрался раствориться в воздухе, оставив после себя только шлейф архивной пыли и призрачного табака. И тут он замер. Его череп медленно, сантиметр за сантиметром, повернулся в сторону стола, где на блюдце всё ещё лежала забытая призрачная сигара. — ...а пожалуй, — произнёс он задумчиво, — позвольте мне докурить. Всё-таки вечер, атмосфера располагает, а у меня, знаете ли, с собой редко бывает. Костлявая рука в перчатке потянулась к сигаре. Щелчок — и над фильтром вспыхнул крошечный, холодный, абсолютно нереальный огонёк. Свердлов затянулся. Выдохнул облачко сизого дыма, которое медленно, с грацией уставшего призрака, поползло к потолку. — Знаете что, — сказал он, и в его мысленном голосе вдруг проступила новая, доселе не слышанная нота. Не злорадство. Не ледяная ирония. А что-то... почти задумчивое. — Пожалуй, я всё-таки расскажу ещё одну историю. Самую свежую. Можно сказать, эксклюзив. Андрей, который уже начал расслабляться в предвкушении конца пытки, дёрнулся так резко, что диван под ним жалобно скрипнул. — НЕТ! — взвизгнул он. — НЕТ, ДЕД, ТЫ ОБЕЩАЛ! ТЫ СКАЗАЛ «НА СЕГОДНЯ ДОСТАТОЧНО»! ТЫ НЕ МОЖЕШЬ ВОТ ТАК ВЗЯТЬ И... И... — Могу, — спокойно перебил Свердлов. — Я — Яков Михайлович Свердлов. Я могу всё. И, кроме того, — он сделал паузу, смакуя момент, — эта история имеет непосредственное отношение к событиям сегодняшнего вечера. И к тем персонажам, которые, — он слегка кивнул в сторону Мэй Мэй, — присутствуют в этом зале. В кафе повисла абсолютная, звенящая тишина. Даже кондиционер, казалось, перестал гудеть. Юки отложила телефон. Нанами поднял взгляд от книги. Годжо перестал улыбаться. Яга, чьё лицо скрывали солнцезащитные очки, медленно, почти незаметно, повернул голову в сторону Свердлова. Мэй Мэй не шелохнулась. Её пальцы продолжали лежать на клавиатуре, но ни одна клавиша не была нажата. Её лицо, обычно бесстрастное, выражало ровно то же, что и всегда — холодную, деловую отстранённость. Но где-то в глубине её глаз, за ледяной коркой расчётливости, мелькнуло что-то... заинтересованное. Андрей, почуявший неладное, забился в своих путах с новой силой. — ДЕД, НЕ СМЕЙ! — заорал он, дёргаясь так отчаянно, что узлы, наложенные директором Ягой с хирургической точностью, начали слегка поддаваться. — ЭТО ЛИЧНОЕ! ЭТО ОЧЕНЬ ЛИЧНОЕ! ЭТО НЕ ДЛЯ ПУБЛИЧНОГО ОБСУЖДЕНИЯ! ТЫ НЕ МОЖЕШЬ ПРОСТО ТАК ВЗЯТЬ И РАССКАЗАТЬ ИМ ПРО... ПРО... Он запнулся, не в силах произнести это вслух. Его лицо стремительно наливалось свекольным оттенком. — Про то, — невозмутимо продолжил Свердлов, — как только ты поступил в Токио, у тебя, э-э-э, если позволите использовать современный сленг... жестко дымилась шишка. В кафе повисла тишина. Абсолютная, гробовая, космическая. Годжо открыл рот. Закрыл. Снова открыл. — ...что? — переспросил он. — «Дымилась шишка», — терпеливо повторил Свердлов. — Это, насколько я понимаю, метафора, обозначающая острую, э-э-э, репродуктивную нужду. Гормональный выброс. Крик плоти. Если угодно, классовое бессознательное, прорвавшееся сквозь надстройку интеллигентского самоограничения. — ДЕД, БЛЯДЬ, ЗАТКНИСЬ! — взвизгнул Андрей, и его голос сорвался на фальцет. — ЗАТКНИСЬ НАХУЙ, Я ТЕБЯ УМОЛЯЮ! ЭТО БЫЛО... ЭТО БЫЛО НЕ ТАК! ТЫ ВСЁ НЕПРАВИЛЬНО ИНТЕРПРЕТИРУЕШЬ! — О, я всё правильно интерпретирую, — ледяным тоном отрезал Свердлов. — Я, знаешь ли, тридцать лет наблюдал за классовыми врагами. Научился распознавать подавленные желания за версту. И твои, товарищ, были подавлены крайне слабо. Он затянулся. Выдохнул. Дым поплыл к потолку, рисуя в воздухе причудливые, зловещие узоры. — Итак, — продолжил он, — объект поступает в Токийскую элитную школу. Новый город, новая страна, полная свобода от родительского надзора. И что делает наш герой? Правильно. Он начинает оглядываться по сторонам в поисках, э-э-э, партнёра для удовлетворения вышеозначенной нужды. Андрей издал звук, похожий на сдавленный хрип умирающего тюленя. Его связанные руки судорожно заскребли по обивке дивана. — Первым кандидатом, — невозмутимо продолжил Свердлов, листая папку, — становится его ближайший друг и товарищ по несознательности — Александр. Объект, как свидетельствуют мои наблюдения, провёл не менее двух недель, мысленно оценивая э-э-э... эстетические и функциональные характеристики сего индивидуума. И даже, прошу прощения за физиологизм, рассматривал вариант, так сказать, «выебать сожителя». — ЧТО?! — поперхнулся Нанами, впервые за вечер утратив невозмутимость. — ТИПА ТОГО, — подтвердил Свердлов. — Но, как выяснилось, объект достаточно быстро отметнул эту идею. По причинам, которые он сам сформулировал как «Саша — друг, а друзей не ебут, это моветон». Что, в общем-то, свидетельствует о наличии у объекта неких, пусть и рудиментарных, моральных принципов. Юки медленно, очень медленно, перевела взгляд с Андрея на Свердлова и обратно. — То есть, — произнесла она с выражением, в котором смешались восхищение, ужас и неподдельный интерес, — твой единственный друг, который всё это время за тобой ухаживал, готовил тебе завтраки и вытаскивал из передряг, — он был для тебя... потенциальной сексуальной целью? — НЕТ! — взвизгнул Андрей. — НЕТ, БЛЯДЬ, ЭТО БЫЛО НЕ ТАК! ЭТО БЫЛИ ПРОСТО МЫСЛИ! Я НИЧЕГО НЕ ПЛАНИРОВАЛ! Я ПРОСТО... Я ПРОСТО ПРИКИДЫВАЛ! ТЕОРЕТИЧЕСКИ! ЧИСТО ГИПОТЕТИЧЕСКИ! — Теоретически, — подхватил Годжо, у которого, кажется, начался нервный тик, — ты рассматривал возможность заняться сексом со своим лучшим другом, но потом решил, что это «моветон». Я правильно понимаю? — ДА НЕ РАССМАТРИВАЛ Я НИЧЕГО! ЭТО ДЕД ВСЁ ВЫДУМЫВАЕТ! ОН МЕНЯ ОЧЕРНЯЕТ! — Я — исторический материалист, — ледяным тоном отрезал Свердлов. — Я не выдумываю. Я фиксирую. И факты, товарищ, упрямая вещь. Он перелистнул страницу. — После того как кандидатура Александра была отклонена, объект обратил свой взор на другую персону. А именно — на учащегося школы «Акацуки Гакуэн», известного под псевдонимом Уй Уй. В кафе стало очень, очень тихо. Мэй Мэй, до этого момента сохранявшая полную невозмутимость, медленно подняла взгляд от ноутбука. Её глаза, холодные и расчётливые, встретились с пустыми глазницами Свердлова. Ни один мускул не дрогнул на её лице. Но пальцы, секунду назад лежавшие на клавиатуре, сжались в кулак. — Уй Уй, — повторила она. Голос её был абсолютно ровным, без единой интонации. — Мой брат. — Именно, — кивнул Свердлов, с чувством затягиваясь сигарой. — Объект, простите за откровенность, счёл его... как это... «очень миловидным». И, э-э-э, «хотел выебать». Андрей издал звук, похожий на предсмертный хрип мамонта, провалившегося в ледяную расщелину. — Я НЕ... Я НИЧЕГО ТАКОГО НЕ ДУМАЛ! ОН ПРОСТО... У НЕГО ЛИЦО СИМПАТИЧНОЕ! ЭТО НЕ ЗНАЧИТ, ЧТО Я ХОТЕЛ ЕГО... ЭТО НЕ ЗНАЧИТ! — Ты хотел, — спокойно сказал Свердлов. — И даже предпринял попытку. Помнишь свой знаменитый кабэ-дон? «Давай дружить»? Это, товарищ, была не дружба. Это была завуалированная попытка сократить дистанцию с целью последующего, э-э-э, сближения. — ЧТО?! НЕТ! Я ПРОСТО ХОТЕЛ... Я ДУМАЛ, МЫ МОЖЕМ... ОН ТАКОЙ ЗАГАДОЧНЫЙ, Я ДУМАЛ, У НАС ЕСТЬ ПОТЕНЦИАЛ ДЛЯ ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНОГО... — Интеллектуальный потенциал, — перебил Свердлов, — у тебя в штанах, а не в голове, когда речь идёт о симпатичных мальчиках с голубыми волосами. Не отрицай. Я всё видел. Годжо медленно закрыл лицо ладонями. Его плечи мелко тряслись. — Я не могу, — прошептал он. — Я больше не могу. Этот ребёнок... этот кудрявый, наглый, связанный ребёнок... пытался подкатить к Уй Ую. К УЙ УЮ. Который смотрит на всех как на пустое место. И ДЕД ЕГО РАСКУСИЛ. — Это ещё не всё, — добавил Свердлов, и в его мысленном голосе проступили нотки ледяного, садистского удовольствия. — После того как объект получил от ворот поворот, он, вместо того чтобы успокоиться, начал собирать информацию. Копал, так сказать, под объект своего вожделения. Андрей дёрнулся так отчаянно, что один из узлов на его левой руке поддался. — ДЕД, НЕ НАДО! — взвизгнул он, вытаскивая запястье из петли. — ЭТО УЖЕ СОВСЕМ ЛИЧНОЕ! ТЫ НЕ МОЖЕШЬ! ЭТО НИКОГО НЕ КАСАЕТСЯ! — Касается, — холодно сказала Мэй Мэй, и её голос прозвучал как удар хлыста. — Продолжайте, Яков Михайлович. Свердлов слегка склонил череп в её сторону — жест, который у скелетов, вероятно, означал уважение. — С удовольствием, товарищ. Итак, объект нарыл информацию. И выяснил, что у его «миловидного» Уй Уя есть старшая сестра. Которая, судя по собранным данным, является центром вселенной этого юноши. Объект, э-э-э, заинтересовался. И начал копать дальше. Пауза. Дед затянулся. Дым медленно, с грацией удава, пополз к потолку. — Он нашёл фотографии, — произнёс Свердлов с чувством глубокого, почти эпического удовлетворения. — Много фотографий. И, прошу прощения за откровенность, — он сделал паузу, смакуя каждое слово, — он дрочил на них по ночам. Тишина в кафе стала абсолютной, звенящей, как натянутая струна. Мэй Мэй не шелохнулась. Её лицо не выражало ровным счётом ничего. Но её пальцы, сжатые в кулак, медленно, очень медленно, разжались. И снова легли на клавиатуру. — Понятно, — сказала она. Голос её был ровным, как линия горизонта. — Это объясняет его недавний запрос на мой номер телефона. — ИМЕННО! — воскликнул Свердлов с неподдельным энтузиазмом. — Он спрашивал номер не для того, чтобы извиниться или наладить дипломатические отношения. Он спрашивал номер, чтобы, цитирую его мысленные заметки, «поебаться». — ДЕД, БЛЯДЬ, Я ТЕБЯ УБЬЮ! — взревел Андрей, окончательно выдёргивая левую руку из верёвок. — Я ТЕБЯ, КОСТЯНЫЙ ПЕРЕСТАРОК, НА ЧАСТИ РАЗБЕРУ И ПО ЗАГРОБНЫМ ИСПОЛКОМАМ РАЗНЕСУ! ТЫ НЕ ИМЕЕШЬ ПРАВА! ЭТО БЫЛО... ЭТО БЫЛО... — ...закономерно, — закончил за него Свердлов. — Учитывая твой возраст, гормональный фон и полное отсутствие здоровых сексуальных контактов на протяжении нескольких месяцев. Я, товарищ, не осуждаю. Я констатирую. Он медленно, с чувством выполненного долга, затушил призрачную сигару о край несуществующей пепельницы. — Что ж, — сказал он, — пожалуй, на этом я действительно закончу. Материал, как видите, богатый. Но, учитывая эмоциональное состояние объекта и присутствие, э-э-э, заинтересованных лиц, — он слегка кивнул в сторону Мэй Мэй, — продолжение, вероятно, стоит отложить до лучших времён. Он поднялся. Его трёхметровая фигура в кожаном пальто распрямилась, заслонив собой свет бра. Разбитое пенсне блеснуло в последний раз. — Берегите внука, — сказал он магам тоном заботливого, но уставшего родственника. — Он, конечно, идиот. Но идиот с потенциалом. И с очень плохой памятью на пароли от крипто-кошельков. И он исчез. Просто растворился в воздухе, оставив после себя только лёгкий запах архивной пыли, махорки и, кажется, едва уловимую ноту фисташкового крема. В кафе повисла тишина. Годжо смотрел на пустое пространство, где только что возвышался скелет, с выражением человека, который только что пережил религиозное откровение и теперь не знает, то ли молиться, то ли вызывать экзорциста. Юки замерла с открытым ртом. Нанами, забыв о книге, смотрел на Андрея с выражением, в котором смешались ужас, сочувствие и, кажется, неподдельное восхищение. Яга, невозмутимый как скала, медленно скрестил руки на груди. Мэй Мэй смотрела на Андрея. Просто смотрела. Её лицо было абсолютно спокойным. Но от этого спокойствия веяло таким холодом, что, казалось, температура в кафе упала на несколько градусов. Андрей сидел на диване. Его левая рука, освободившаяся от пут, безвольно свисала вдоль тела. Правая всё ещё была привязана к подлокотнику. Галстук с черепом съехал куда-то за ухо. Кудри растрепались. На губах застыли остатки фисташкового крема. Он молчал. Его взгляд был устремлён в пустоту, туда, где только что стоял Дед. В этом взгляде не было ненависти. Не было ярости. Не было даже обиды. Была только абсолютная, вселенская, космическая пустота человека, который только что потерял последние остатки личной жизни и достоинства. Прошла секунда. Две. Три. — ...ну, — наконец выдавил Годжо, нервно облизывая губы. — Это было... информативно. — Это было, — медленно, с расстановкой произнесла Юки, — самым диким вечером в моей жизни. А я, знаешь ли, проклятий спецкласса видала. — Мне нужно выпить, — сказал Нанами, закрывая книгу. — Мне очень нужно выпить. Прямо сейчас. Даже не спрашивайте, чем. — Позже, — отрезал Годжо. — Сначала — это. Все взгляды снова обратились к Андрею. Который внезапно зашевелился. Его левая рука, освобождённая, медленно, сантиметр за сантиметром, поползла куда-то за спину. В район поясницы. Туда, где под пиджаком, под водолазкой, под всем этим слоем элегантного чёрного шика, что-то оттопыривалось. — ...эм, — сказала Юки, заметив это движение. — Андрей? Ты чего? Андрей молчал. Его лицо было абсолютно бесстрастным. Глаза — пустыми. Рука продолжала шарить за спиной, нащупывая что-то, скрытое под тканью. — Андрей, — уже настойчивее повторила Юки. — Ты что делаешь? Ответа не было. Пальцы Андрея сомкнулись на чём-то твёрдом, металлическом, продолговатом. Он медленно, с пугающей плавностью, вытащил это из-за пояса. И в кафе воцарилась абсолютная, ледяная тишина. В его руке, направленной дулом вверх, к потолку, поблёскивал Маузер C96. Не реплика, не муляж, не страйкбольная игрушка. Настоящий, тяжёлый, воронёный немецкий пистолет образца 1896 года. Длинноствольный, с деревянной кобурой-прикладом, которую Андрей, вероятно, отстегнул и оставил где-то ещё. В свете бра на гравировке тускло блеснули какие-то буквы — то ли кириллица, то ли ещё что. — ОТКУДА, БЛЯДЬ, У НЕГО МАУЗЕР?! — взвизгнул Годжо, вскакивая с места. — НЕ ВАЖНО! — рявкнул Нанами, тоже вскакивая. — ВАЖНО, ЧТО ОН СЕЙЧАС СДЕЛАЕТ! Андрей медленно, очень медленно, с выражением абсолютного, безмятежного спокойствия, поднёс пистолет к виску. — АНДРЕЙ, НЕТ! — заорала Юки, бросаясь к нему. — СТОЙ! — Годжо выставил руку, готовый активировать Бесконечность. — НЕ ДВИГАЙСЯ! — Яга, несмотря на свои габариты, рванул вперёд со скоростью спринтера. — БЛЯДЬ! — это уже Нанами, который, кажется, впервые за вечер потерял самообладание. Мэй Мэй, не говоря ни слова, резко встала, опрокинув стул. Но Андрей был ближе. Палец лёг на спусковой крючок. Годжо уже почти коснулся его плеча, Юки вцепилась в его правую руку, Яга перехватил запястье, Нанами пытался отобрать оружие... ЩЁЛК! Звук сухой, отчётливый, абсолютно отвратительный в своей безобидности. Осечка. Андрей моргнул. Моргнул ещё раз. Медленно, с видом человека, которого только что разбудили посреди кошмара, перевёл взгляд с пистолета на лица магов, вцепившихся в его руки. — ...патроны, — прошептал он сипло. — Я забыл купить патроны. И тишина. Абсолютная, гробовая, вселенская тишина. Годжо медленно, очень медленно, разжал пальцы на его плече. Юки так же медленно отпустила его руку. Яга отступил на шаг. Нанами выдохнул — так, будто не дышал последние полминуты. — Ты... — начал Годжо, и его голос дрожал. — Ты забыл купить патроны. К МАУЗЕРУ. КОТОРЫЙ ТЫ, БЛЯДЬ, НОСИШЬ ЗА ПОЯСОМ. БЕЗ ПАТРОНОВ. — ...ну да, — сказал Андрей, всё ещё глядя на пистолет. — Я же не собирался никого убивать. Я просто... на всякий случай. Для солидности. А сегодня... сегодня просто захотелось проверить, работает ли. — РАБОТАЕТ ЛИ?! — взорвался Нанами, и это было, вероятно, самое эмоциональное, что от него слышали за весь вечер. — ТЫ ХОТЕЛ ПРОВЕРИТЬ, РАБОТАЕТ ЛИ ПИСТОЛЕТ, ПРИСТАВИВ ЕГО К СОБСТВЕННОМУ ВИСКУ?! — ...я не думал, — тихо сказал Андрей. — Я просто... устал. И Дед... он перешёл все границы. Я больше не мог это слушать. — И ты решил застрелиться? — ледяным тоном спросила Мэй Мэй. — Потому что дед рассказал, что ты дрочишь на мои фотографии? Андрей вздрогнул. Посмотрел на неё. В его глазах впервые за вечер появилось что-то, похожее на стыд. — ...извините, — прошептал он. — Я не должен был... это было неправильно. Я просто... вы очень красивая. И недоступная. А я... я дурак. Мэй Мэй смотрела на него долго, очень долго. Её лицо не выражало ничего. Потом она медленно, с чувством, произнесла: — Вы правы. Вы дурак. Но, — она сделала паузу, — я принимаю ваши извинения. И рекомендую в будущем использовать более качественные источники для удовлетворения своих... эстетических потребностей. Мои официальные фотографии есть в открытом доступе. С хорошим разрешением. — ...что? — переспросил Годжо, у которого, кажется, окончательно снесло крышу. — Что значит «официальные фотографии в открытом доступе»? Ты что, даёшь ему индульгенцию на дрочку? — Я констатирую факт, — холодно ответила Мэй Мэй. — Запретный плод сладок. Если у объекта есть доступ к качественному, эстетически выверенному контенту, он, возможно, перестанет совершать необдуманные поступки. Это прагматично. — ЭТО БЕЗУМИЕ! — взорвался Нанами. — ВЫ ОБСУЖДАЕТЕ ОПТИМИЗАЦИЮ ОНАНИСТИЧЕСКОГО КОНТЕНТА ДЛЯ НЕСОВЕРШЕННОЛЕТНЕГО, КОТОРЫЙ ТОЛЬКО ЧТО ПЫТАЛСЯ ЗАСТРЕЛИТЬСЯ ИЗ МАУЗЕРА БЕЗ ПАТРОНОВ! — С патронами, — тихо поправил Андрей. — Патроны я забыл купить. — ЭТО НЕ ДЕЛАЕТ СИТУАЦИЮ ЛУЧШЕ! — ...мне жаль, — снова сказал Андрей, и в его голосе впервые за весь вечер не было ни яда, ни театральности. — Правда. Я не хотел никого пугать. Я просто... не знаю, что на меня нашло. Он посмотрел на пистолет в своей руке. Потом на магов, всё ещё стоящих вокруг него в боевых стойках. — ...можно мне ещё пончик? — спросил он. В кафе повисла тишина. Долгая, тягучая, полная невысказанных эмоций. Годжо медленно, с чувством глубокого, вселенского облегчения, опустился на пуфик. — Знаешь что, — сказал он, — я, кажется, начинаю понимать твоего деда. — В смысле? — В смысле, с тобой невозможно. Ты невыносим. Ты — ходячая катастрофа. Ты носишь за поясом маузер без патронов, пытаешься подкатить к брату Мэй Мэй, дрочишь на её фотографии, сбегаешь от магов через окно с дымовой гранатой, а потом, когда тебя ловят, требуешь пончик. Ты... — он запнулся, подыскивая слово. — ...ты абсолютно, тотально, клинически ебанутый. — ...и? — спросил Андрей. — ...и поэтому ты нам нравишься, — закончил Годжо. — Потому что с тобой не скучно. Он потянулся к вазочке, достал последний пончик (с заварным кремом) и протянул Андрею. — На, ешь. И больше никогда не приставляй к голове оружие, в котором нет патронов. Это, блядь, антисанитария. Андрей взял пончик. Посмотрел на него. Откусил. — ...спасибо, — пробормотал он с набитым ртом. — Не за что, — вздохнул Годжо. — И, кстати, маузер у тебя конфискуем. Нахрен он тебе сдался. — НО ЭТО АНТИКВАРИАТ! ЭТО МНЕ ДЕД ПЕРЕДАЛ! НУ, НАСТОЯЩИЙ ДЕД, НЕ СКЕЛЕТ! ЭТО ПАМЯТЬ О ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЕ! — Вот пусть твой настоящий дед и хранит память о Гражданской войне у себя в Полоцке. А в Токио — запрет на холодное и огнестрельное оружие. Особенно у подростков с нестабильной психикой. — У МЕНЯ СТАБИЛЬНАЯ ПСИХИКА! — Конечно, — кивнул Нанами, возвращаясь на своё место. — Абсолютно стабильная. Только что пытался застрелиться из пистолета без патронов. Золотой стандарт психического здоровья. Андрей открыл рот для очередной тирады, но в этот момент в его голове, откуда-то из глубин архивной памяти, раздался тихий, едва уловимый скрежет. «Товарищ, — произнёс Дед голосом, в котором, кажется, впервые за весь вечер не было ни иронии, ни злорадства. — Только попробуй сдохнуть без моего разрешения. Я тебя из-под земли достану. У меня там связи, сам знаешь». Андрей замер. Потом, не меняя выражения лица, медленно дожевал пончик. «...и патроны, — добавил Дед. — Патроны, блядь, купи. Маузер без патронов — это не оружие, а фаллоимитатор с исторической ценностью. Позорище». Связь оборвалась. Андрей сидел на диване, жевал пончик и смотрел в пространство. Вокруг него маги постепенно приходили в себя, обсуждали произошедшее, кто-то уже заказывал новые десерты. Ночь за окном становилась глубже, темнее, спокойнее. — ...знаешь, — вдруг сказала Юки, задумчиво глядя на него, — а ты вырос. За один вечер. Андрей поднял на неё глаза. — В смысле? — В смысле, раньше ты бы просто сбежал. Или начал орать. Или кидаться фантиками. А сейчас — извинился. Сказал «мне жаль». Признал, что был неправ. Это, — она кивнула, — прогресс. Андрей молчал. Потом отвёл взгляд. — ...я просто устал бегать, — тихо сказал он. — И врать. И притворяться, что мне всё равно. Потому что, — он запнулся, — ...потому что мне не всё равно. Ни хуя не всё равно. Он замолчал. В кафе стало очень тихо. — Я позвоню Саше, — сказал он. — Завтра. Извинюсь. Расскажу всё. Пусть ненавидит, если хочет. Но хотя бы будет знать правду. Годжо переглянулся с Юки. Нанами медленно, едва заметно, кивнул. Яга, кажется, слегка расслабил плечи. Мэй Мэй, не поднимая глаз от ноутбука, чуть приподняла уголок губ. — Это, — сказал Годжо, — правильное решение. — Знаю, — вздохнул Андрей. — В том-то и проблема. Он откусил последний кусочек пончика, прожевал, проглотил. — ...а Маузер всё равно не отдам. Он мой. По наследству. — ОТДАШЬ, КУДА ТЫ ДЕНЕШЬСЯ! — НЕ ОТДАМ! — ОТДАШЬ! — НЕ ОТДАМ, БЛЯДЬ! — ДЕТИ, НЕ ССОРЬТЕСЬ, — устало вмешался Нанами. — Завтра решите. А сейчас — всем спать. У меня завтра отчёт. И овертайм уже три часа как закончился. Андрей посмотрел на него. Потом на Годжо. Потом на остатки пончиков, которые Юки уже собирала в коробку. — ...ладно, — сказал он. — Но Маузер — мой. — Посмотрим, — ответил Годжо. — УГУ, ПОСМОТРИМ. За окном кафе занимался рассвет. Ночной Токио медленно, нехотя, просыпался. Где-то далеко, в квартире в Минато, Саша, вероятно, уже не спал — смотрел на заблокированный контакт и думал, стоит ли звонить первым. Где-то в тени, за пределами этого уютного, тёплого кафе, Уй Уй, проснувшись, сжимал подушку и мысленно перебирал способы убийства одного наглого белоруса. Где-то в загробном исполкоме Яков Михайлович Свердлов, закуривая очередную призрачную сигару, листал пухлую папку и с удовлетворением отмечал, что завтра у него на очереди ещё двадцать три главы. А Андрей из Полоцка, потомок революционера, обладатель иконки, крипто-кошелька и маузера без патронов, сидел на диване, пил какао и впервые за долгое время чувствовал себя... почти спокойно. Почти. Потому что где-то в глубине его сознания, за баррикадами цинизма и сарказма, тихо, едва слышно, скрежетнуло: «Товарищ, а патроны-то купи. Завтра. Серьёзно». — ...отъебись, Дед, — пробормотал Андрей, допивая какао. Продолжение следует...