Мой дед — большевик-скелет, и это моя самая маленькая проблема

После триумфального возвращения из Норвегии, где Андрей успел не только подружиться с Ylvis и изображать лису на сцене, но и заработать какие-то гроши (которые он, впрочем, уже мысленно потратил), наш герой оказался в родном Полоцке. И тут началось то, что сам Андрей называл «родительским террором», а его мама — «нормальной реакцией на идиотское поведение единственного сына». Он ввалился в квартиру с чемоданом, полным норвежского барахла (пара свитеров с оленями, сувенирные викинги и запас копчёного лосося), и с выражением лица, которое ясно говорило: «Я покорил Европу, теперь можно и отдохнуть». Мама, увидев это, не стала бросаться на шею. Она стояла в коридоре с мокрой тряпкой в руках и смотрела на сына так, как смотрят на человека, который только что вышел из тюрьмы, а не прилетел из культурной столицы Скандинавии. — Андрей, — сказала она голосом, не предвещавшим ничего хорошего. — Ты где шлялся два месяца? Я звонила, ты трубку не брал. Твой телефон вообще был выключен. Я уже думала, тебя похитили или ты утонул в этом вашем фьорде. — Мамуль, — Андрей попытался изобразить обаятельную улыбку, которая обычно срабатывала на бабушек в Полоцке, — ну я же говорил, я на фестиваль. Там связь плохая. А потом я подружился с одними очень известными норвежскими комиками, мы записывали материал, я им помогал, даже на сцене выступал. Я теперь, можно сказать, звезда европейского масштаба. — Звезда, — эхом отозвалась мама. — А деньги где? Ты же вроде говорил, что работать будешь, зарабатывать. Я тебе и карточку дала, и благословение. — Деньги? — Андрей замялся. — Ну, понимаешь... там инфляция... и налоги... и вообще я вкладывался в развитие. — В какое развитие, сынок? В развитие своей лени? — В творческое развитие! — обиделся Андрей. — Я оборудование купил. Микрофон, наушники, ноутбук новый. Это всё для дела. — А это что? — мама ткнула пальцем в пакет с бутылками норвежского пива, которые Андрей вёз в подарок себе любимому. — Это... это образцы местной культуры! — нашёлся Андрей. — Я изучал пивоваренные традиции Скандинавии. Это для общего развития. — Для общего развития у тебя уже мозги набекрень, — вздохнула мама. — Ладно, проходи. Отец придёт с работы — будет тебе отдельный разговор. Отец, который работал на местном заводе и терпеть не мог, когда Андрей начинал свои «творческие проекты», пришёл через час. Увидев сына, развалившегося на диване с банкой норвежского пива и читающего что-то про зулусов, он только крякнул. — Ну что, бродяга, — сказал отец, садясь на табуретку и закуривая дешёвую сигарету. — Опять приехал? Деньги все спустил? — Пап, ну какие деньги? — Андрей сделал невинные глаза. — Я там, можно сказать, за идею работал. Зато связи появились. Я теперь с Ylvis знаком, это очень известные люди. — С кем? — не понял отец. — С какими-то ивисами? — Ylvis, пап. Это норвежские комики. Они спели песню про лису. «What does the fox say?» Слышал же наверняка. — А, эти, — отец махнул рукой. — Дурни дурнями. И ты с ними связался? Лучше бы на завод пошёл, как я. Там и деньги, и стабильность. — Стабильность — это скучно, — отмахнулся Андрей. — Я лучше буду нестабильным, но богатым и знаменитым. — Богатым? — отец оглядел Андрея с ног до головы. — А где богатство? Ты вон в том же свитере, в котором уезжал. И пиво пьёшь, как студент. — Это не просто свитер, пап. Это норвежский дизайн. Видишь оленей? Это ручная работа. Такие вещи стоят бешеных денег. — Ага, — кивнул отец. — И где эти деньги? — Я их потратил, — признался Андрей. — На оборудование. И ещё... ну, я там одну идею прикупил. — Какую идею? — Участок, — тихо сказал Андрей. Отец поперхнулся дымом. — Что? — Участок, пап. Под Гомелем. В комнате повисла тишина. Мама, которая мыла посуду на кухне, уронила тарелку. — Под Гомелем? — переспросил отец, багровея. — Ты купил участок под Гомелем? Там же... там же... — Там зона, — закончила мама, вытирая руки о фартук и входя в комнату. — Чернобыльская. Там до сих пор радиация. Ты что, дурак? — Ну, не совсем зона, — замялся Андрей. — Там чуть подальше. В одном агрогородке. Красиво очень: леса, речка, тишина. Я когда ехал из Норвегии, думал: вот вернусь, надо своё гнездо вить. А в Полоцке тесно, соседи вечно жалуются, что я музыку громко слушаю. А там — простор! Построю усадьбу, буду жить как барин. Приезжайте в гости. — В гости, — отец схватился за сердце. — В гости к тебе, в зону отчуждения. Сынок, ты ебнулся? — Пап, ну какая зона? Там уже давно всё чисто. Местные живут, грибы собирают, ягоды. И земля копеечная. Я за тысячу долларов полгектара взял. Представляешь? В Норвегии за такие деньги только на парковку хватит. Мама села на стул и уставилась на Андрея. В её глазах читалась сложная гамма чувств: отчаяние, гордость, бешенство и, кажется, лёгкое восхищение. — И что ты там построишь? — спросила она. — Хижину? — Усадьбу, мамуль. Дом с колоннами, как в американских фильмах. У меня уже есть проект. Я его в Осло набросал. Там будет три этажа, бассейн, студия звукозаписи и смотровая башня. С неё открывается вид на... — На радиоактивный лес, — перебил отец. — На живописные просторы, — поправил Андрей. — Пап, ты слишком пессимистичен. Надо смотреть на мир с оптимизмом. — С оптимизмом, — отец встал и направился к шкафу, где у него хранился самогон. — Мне нужно выпить. Много. — Я с тобой, — сказала мама и тоже встала. — А как же я? — обиделся Андрей. — А ты иди на своё полгектара и там строй свой оптимизм, — огрызнулся отец. — А мы тут подождём, когда у тебя волосы выпадут от радиации. — Не выпадут, — уверенно заявил Андрей. — Я шапочку буду носить. — С оленями? — съязвила мама. — С оленями, — серьёзно кивнул Андрей. — Норвежскими. Они же специальные, от радиации защищают. Отец налил себе полстакана самогона, выпил залпом, закусил солёным огурцом и уставился на сына. — Слушай, — сказал он. — Я уже ничего не понимаю. Ты мотаешься по миру, работаешь в казино у каких-то бандитов, дружишь с норвежскими клоунами, покупаешь землю в чернобыльской зоне... Кто ты вообще такой? У тебя фамилия есть? Имя-отчество? Или ты уже забыл, что ты человек, а не персонаж из аниме? Андрей открыл рот, чтобы ответить, но в этот момент в его голове раздался знакомый скрежет. «Да, товарищ, — произнёс Дед с ледяной иронией. — А действительно. Представься. Расскажи людям, чей ты потомок и как тебя величать. А то они, кажется, начинают сомневаться, что ты вообще существуешь в правовом поле». Андрей посмотрел на отца. Потом на маму. Потом на бутылку самогона, которую отец поставил на стол. — ...Андрей, — сказал он. — Андрей... ну, просто Андрей. — А отчество? — спросила мама. Андрей задумался. В его голове пронеслись варианты: "Михайлович" (потому что дед Яков Михайлович), "Яковлевич" (по деду-скелету), "Петрович" (по отцу) — но отец же Яков? — ...Петрович? — неуверенно произнёс он. Отец налил ещё. —Яковлевич — повторил он. — Значит, Андрей Пет... Яковлевич. А фамилия? — Фамилия? — Андрей растерялся. — Ну... как у всех. Наша. — А наша какая? — прищурился отец. — Ты хоть помнишь? В комнате повисла тишина. Андрий судорожно пытался вспомнить, что написано у него в паспорте. Вроде бы там что-то простое, белорусское... но столько лет его называли просто "Андрей", что он уже и забыл. — ...ой, — сказал он. — А давайте я лучше расскажу, как я в ЮАР ездил? — В ЮАР? — мама схватилась за сердце. — Ты ещё и в Африке был?! — Ну, это после Норвегии, — начал Андрей, но понял, что сейчас его убьют быстрее, чем Уй Уй. — Слушайте, я всё объясню! Там очень интересная история! Про зулусов, биржу и "Железный капут"! Отец посмотрел на маму. Мама посмотрела на отца. Они одновременно налили себе ещё по полстакана. — Вали, — сказал отец. — Только коротко. А в кафе, спустя несколько месяцев, Нанами слушал этот рассказ с открытым ртом и понимал: жизнь — боль.