Тяжёлые

      Квартира Аффан, Сумеру Tignary 9:21 Хей, котёнок Всё хорошо?

cuilein_anbar

9:47

дап!!!

мы пости пррспали экзамен

но ууспели! все гуд!

      Несколько последних часов — сущий лихорадочный кошмар. Тигнари не мог справиться с тревогой, разгуливая по квартире из комнаты в комнату. Одетый и почти обутый, он смотрел в зеркало в ванной и узнавал в нём версию себя периода зависимости. Он дерьмово выглядел. Выходить сегодня на работу — не вариант. Для начала, он снова что-то уронит, прослушает или наступит на чей-нибудь хвост, после чего нарвётся на трёхчасовую лекцию истошным криком. Для конца, если его офицер по УДО говорит ждать — он будет ждать. В этой неинтересной бюрократической игре он точно знал, кого стоит слушаться.              Два часа назад, когда он уже спускался по пожарной лестнице с твёрдым намерением самому отправиться в аптеку «Эсмеральд» в районе Вейс, телефон наконец-то звякнул СМС-сообщением. Сайно ответил на два десятка беспокойных вопросов.

«Скоро буду»

      Крыша всё равно медленно, но верно двигалась в сторону. На кухне Тигнари отрыл упаковку соды и до приезда Сайно израсходовал её наполовину, применяя навыки химика-варщика в области клининга. Тысяча и один способ использования гидрокарбоната натрия для очищения застаревшего жира с плиты, круглых следов от кофейных кружек и потёков на столетнем радиаторе — Тигнари просто отдраил каждую поверхность кухни на нервной почве.       Он физически не мог не работать. Была причина в аннексии его сознания безжалостными размышлениями или в элементарной привычке, выработанной годами на протяжении всей жизни — никакой разницы. Ему нужно было занять руки.       Когда двери лифта раскрылись на этаже и зазвенели ключи перед дверью, он в три скачка оказался прямо на пороге. С распахнутой дверью потянуло сквозняк из подъезда и плотную сигаретную вонь. Сайно прошёл внутрь, тесня Тигнари к стене. Несло от него.              — Ты в порядке? — сразу накинулся парень, неловко отступая назад.       Сайно всегда старался не курить, если в этот день у них намечалась встреча. Они никогда об этом не говорили. Не то, чтобы Тигнари когда-то жаловался, с его-то биографией. Это был безусловный и молчаливый, и от того приятный жест Сайно. Сейчас от него тянуло сгоревшим табачным заводом и ещё ворохом чужих, незнакомых запахов. Состояние духа, судя по выражению лица, полностью соответствовало амбре.       — Не должен быть?       Это странный взгляд. Холодный. У Тигнари внутри оборвался первый канатик — что-то произошло.       — Тебя долго не было, — он сжал руки в замок за спиной и нервно засучил пальцами.              Сайно объяснению не впечатлился. Он долго смотрел на Тигнари в упор, а потом, кивнув своим мыслям с отсутствующим выражением лица, потянулся за пояс своих джинс.              Кровь Тигнари отлила сразу от всего тела. Он хорошо знал это движение. Сайно вышел из дома несколько часов назад, пряча пистолет там же, где его всегда прятали бандиты.              Чёрная, леденящая машина смерти, оказавшаяся в такой знакомой руке Сайно, приковала всё его внимание. Тигнари не мог, физически не мог отвести взгляд.       — Кто такой Куникудзуши?       Он не целился в него. Просто держал пистолет в руках, как будто это была ложка для обуви, что-то само собой разумеющееся в стенах собственной прихожей.              — Один из ваших?       Даже если бы Тигнари знал.       У Сайно пистолет.       У Сайно пистолет.              Что бы ни случилось за эти несколько часов, у Тигнари мало шансов. Страх всё ещё стоял на пороге, не спешил накрывать с головой. У него просто потихоньку отказывал мозг, медленно раскачивая волну паники.       — Может быть, я-я не знаю, — всё это звучало как глупая отмазка, даже если было правдой. — Я не работал с инадзумцами.       Внезапно он осознал, что они совсем не на пороге. Ноги ощущались ватными и отказавшими, но несли его назад, трусливо отступая подальше от Сайно. Тот шёл на него, даже не разуваясь, медленно и почти крадучись.       Стоит ли ему пытаться? Ему часто угрожали оружием, по нему даже стреляли пару раз, но это всё совсем не как в кино. Страх никуда не исчезает после первой передряги. Он вот-вот свалится в обморок, потому что знает — они уже прошли кухню, вот сбоку — закрытая дверь спальни, и позади остаётся только кабинет. Рано или поздно он упрётся спиной.              Глупо было пытаться угадать, что случилось. Ох, вариантов было не сосчитать.              Нужно было валить отсюда и бежать без оглядки, а сейчас остаётся только работать языком, как в последний раз в жизни, в надежде, что Сайно застрелит его на пять минуток попозже.              Игра закончилась. Тигнари: Сайно — 0:0. Проиграли все.       — В аптеке меня ждали.       В груди сдавило. Дерьмово.       Тигнари не засёк момент, когда смог оторвать взгляд от пушки в руке Сайно, но вот он уже осматривает его лицо с тревогой, едва ли перебивающей панический страх.       Не ранен. Даже не задет. Сначала Тигнари подумал о том, как хорошо, что Сайно пронесло. Хоть кого-то из них двоих в этот день.       А потом — о том, кто вообще мог ждать его в аптеке. Его всего сковало зябким ужасом. Он ведь ничего не говорил. Он ничего не говорил, он общался только с Сайно и Коллеи, он ведь не сумасшедший.       Как кто-то мог ждать Сайно в месте, куда отправил его Тигнари, если сам Тигнари всё утро только драил кухню и купался в тревоге?       Руки дёргано заскользили по одежде. С нарастающей паникой он залез в каждый карман джинс, ощупал швы и пуговицы на поло, запустил руку в волосы, цепляясь подрагивающими пальцами.       — Ищешь прослушку? — ровный голос Сайно прозвучал ближе.       — М-моя одежда была в ванной, когда мы говорили, он никак бы не смог услышать, — озвучил поток мыслей Тигнари, пропуская начало и конец. Он почти шептал то ли себе, то ли Сайно, судорожно перебирая варианты. — Телефон тоже был там, на мне ничего не было.       Он оглянулся на стены в сумасшедшей догадке. Если на Тигнари была одна простыня, значит, Мел услышал его как-то иначе. К Сайно в квартиру слишком легко проникнуть, это всё ошибка, зря он, зря он был так неосторожен…       — Значит, они в доме. В кабинете, — он попятился снова, воспоминания ночного разговора ошмётками проносились в памяти. Тигнари ужасался тому, как легко можно было их прослушать, если бы кто-то уже установил прослушку в ноутбуке Сайно.       Но как кто-то мог это сделать? Здесь никого не было, Тигнари бы услышал чужой запах, и зачем это Мелу? Поймать его, прижать к стенке? Что он сделает с ним, когда узнает, что Тигнари предал его?              Мел мог бы сделать что-то уже сейчас. Он больной на всю голову, даже если большинство не замечало за оболочкой из пафосной слоновой кости. Мел больной ровно настолько, чтобы использовать для мотивации больного ребёнка. А мотивация, как известно, бывает разная. Он не ограничится обещанием протеза, нет.              Тело Тигнари пробивает дрожь, пока он думает о перспективах. Богатое воображение уводит далеко вперёд. Оно рисует картины того, как кто-то другой писал ему с телефона сестры, пока та лежала в багажнике, или, о, боги…              Он судорожно вдыхает, хватаясь за одежду на груди.              Бегающие в панике глаза наконец останавливаются перед собой. Это не было единственной его проблемой. Не так важно, что Мел сделает с ним, когда найдёт, потому что Тигнари предал их обоих.       Что сделают с ним прямо сейчас? Он может не успеть даже попытаться спасти Коллеи.       Сайно идёт вместе с ним, ступая шаг в шаг. Его голова наклонена вперёд, и глаза, два багряных луча, гипнотизируют остановиться. Купают в сковывающем ужасе. Тигнари забывает о пистолете в его руках. Движения у Сайно обманчиво-плавные — Тигнари знает, так выглядит хищник перед тем, как сорваться на бег. Он ждёт, когда побежит загнанная дичь, и он обязательно догонит.              В конце концов, это уже случалось.       Спина натыкается на притворённую дверь кабинета. Её легко ведёт, в поясницу упирается дверная ручка. Ещё полшага и за спиной щёлкает замок.              Грудь сдавливает удушающим спазмом, мокрыми пальцами он комкает ткань футболки.              — Я никому не говорил, — без воздуха выталкивает Тигнари. — Раньше говорил, но не сегодня, сегодня я молчал.       Он так и не включил свет в квартире, пока бродил по ней всё утро. Ему не нужно, он прекрасно видит в темноте, не так ли? Вокруг Сайно собирался такой густой морок, что Тигнари проклинал эту привычку. В коридоре окон не было, Сайно сверкал одними угольками глаз, загнав его в самый угол. Не в силах опустить взгляд, Тигнари ожидал увидеть на чужом лице жестокость, гнев, разочарование. Но натыкался на сплошной шифр и только обжигался о красные прожекторы.       Подбородок ошпарило холодным металлом.       — Чего ты боишься, Тигнари?       Сайно приблизился так близко, как позволяли себе только любовники. Но на этом всё. Тигнари больше не чувствовал в нём прежнего Сайно, привычное тепло жгло, цепкий взгляд по-мясничьи разделывал душу и он дрожал от фантомной боли, всё ожидая последнего грохота.       Сегодня, когда всё действительно на грани того, чтобы пойти прахом, Тигнари по-настоящему напуган. У него вся шерсть встала дыбом, но звериное естество прибилось к полу и отказывалось бороться за жизнь, только жалобно скулило и жало уши к черепу. Тигнари хотел зажмуриться, но никак не мог ослушаться неозвученного запрета.       Как раньше, во снах и в комнатах для свиданий, он прислушивался к движениям и боялся боли, потому что слишком хорошо её помнил. Тяжесть руки больше не заводила, потому что Сайно не собирался его бить. В его глазах осталась только чёрная дыра ледяного дула. Выстрел — это совсем не больно, это быстро, это конец.              — Если, — превозмогая ужас, дрожащим голосом выдавил Тигнари, — если он знает, то Коллеи… Он убьёт её, если узнает, что я его предал.       Сайно долго насиловал его зрачками-иглами, распял на кабинетной двери и молчал, молчал под тугое паническое дыхание. Тигнари мог бы поклясться, что видел, как по-звериному блестят его глаза в полной темноте, пока приставленный к подбородку ствол не позволял двинуться в сторону.       Когда крупная дрожь, поднимаясь с конечностей, дошла до плечей, Тигнари больше не мог её подавлять. Она передалась даже металлическому стволу, заставляя Сайно крепче сжать рукоятку.       Без воли подбородок Тигнари поднялся выше. Сайно заставил его задрать голову, уткнувшись макушкой в поверхность двери. Время тянулось как грязная, изваленная в пыли жвачка, всё не рвалось и не рвалось на чужих пальцах.       Сейчас? Его мозги вышибут сейчас?       Страшнее уже не будет. Он зажмурился так плотно, что заболели воспалённые глаза.       Ну же.       Слюна прошла в горло с большим трудом, кадык прокатился под кожей. Сдавленный, жалкий скулёж скрипел по натянутой глотке. В это мгновение Тигнари был уверен: Сайно вгрызётся в его трахею.       — У меня дома нет прослушки.       Моменты молчания Сайно ощущались вечностью, оттого при одном звуке его голоса Тигнари начинало штормить от облегчения.       — Я проверяю.       — Но тогда… — Тигнари и так с трудом говорит в таком положении, но его перебивают.       — Ты говорил кому-то, куда и зачем я поехал?       — Нет, — Тигнари мотнул головой так сильно, что ещё раз стукнулся затылком о дверь.       — Почему?       Так просто. Будто спрашивал, почему Тигнари не загрузил стирку или забыл позвонить после работы, что-то обыденное, родом из тех трёх недель, что остались за плечами. Непостижимо далёких трёх недель, теперь таких фальшивых.       — Тигнари.       За спиной дребезжит стеклянная вставка двери, потому что его колотит, как осиновый лист. Долгое мгновение он остекленело наблюдает, как глаза Сайно становятся всё выше, вместе со всей их пустотой и крахом. Он сползает по неровной поверхности двери вниз, пока Сайно не ловит его одной рукой. Пальцы крепко впиваются в плечо, Тигнари дёргается, но деваться всё равно некуда.       Он не сможет говорить. Чего он от него ждёт? У него в груди совсем нет воздуха.       Замок снова щёлкает за спиной Тигнари под тяжёлый вздох Сайно. После короткой возни его снова касаются две тёплые руки: десять пальцев, ноль пистолетов. За плечи его отводят в сторону — почти отставляют, как манекен, — открывают дверь и подталкивают внутрь. Довольно мягко, но Тигнари всё равно чётко ощущает фантом холодного дула между лопаток. Мимо стола и груши, его ведут к дивану. Сайно стоит над ним, сложив на груди руки. В Тигнари нет сейчас столько смелости, чтобы поднять на него голову, но он слышит стук судебных молоточков — или, может, это выстрелы.       Так и закончится его трагичная попытка усидеть на двух стульях. Даже интересно, кому в итоге достанется шуба из его шкуры — психопату-боссу наркокартеля или разъярённому бывшему любовнику.       Тигнари держит глаза строго на ладонях, уложенных на коленках, но всё равно видит Сайно, спустившегося на пол. Скрестив ноги, тот уселся напротив, подпирая голову рукой, и выжидающе уставился.       Пистолет исчез так, будто его никогда не было. А легче совсем не стало.       — Рассказывай.       Тигнари от одного этого слова прячет лицо в ладонях и беспомощно мычит, плотнее прижимая уши к голове.       — Давай решим вопрос насилием.       — Делай, что говорят, — пресекает Сайно.       Собравшись с силами, лис пару раз хлопнул по щекам и открыл лицо, встречая чужие требования. Спокойствие Сайно казалось шатким. Он не показал себя импульсивным человеком, но и пистолет в чужих руках двадцать пятым кадром теперь бил по самообладанию Тигнари.       — Голд Альбедо подложил меня под тебя, — выдавил он, перебарывая ком в горле. — Я мог шпионить за тобой или вернуться в колонию в качестве мяса для банды.       Как же он жалок. Произносить всё вслух оказалось намного тяжелее, чем думать об этом часами перед сном. Яэ Мико думала, что Тигнари соблазнял полицейского для собственной выгоды, Коллеи верила в подлинность их романа, но он впервые озвучивал правду, как есть. Сайно добела напряжён, сжимает кулаки на сложенных ладонях, но совсем не выглядит поражённым. Если подумать, это всё было довольно закономерным. Он не сможет удивить подобным параноика, проверяющего свою квартиру на наличие жучков.       — И как успехи, шпион? — преувеличенно ровным голосом спрашивает Сайно.       — Я сфотографировал все твои документы в первый день. Больше ты их не приносил.       — Да, решил не рисковать, — Сайно скривил губы.       — Передавал все личные и рабочие подробности.       — Ты знаешь не так много, — качнулись его напряжённо-прямые плечи.       — Про Сайруса тоже.       — Весь участок знает про Сайруса, — Сайно вздохнул, прикрывая глаза. — А у Мела там уши покруче тебя, поверь.       Смутное раздражение захватило Тигнари. Над ним как будто смеялись, пока он сходил с ума от страха. Он зыркнул на Сайно.       — И украл все данные с твоего рабочего ноутбука. Два часа назад.       Он запустил пальцы в карман и достал бордовую флэшку с эмблемой СГАНа. За это утро у него было достаточно времени.       На этот раз Сайно ответил не сразу. Закусил щёку изнутри, и, не предпринимая попыток забрать накопитель, задумчиво проговорил больше для себя:       — Надо сменить пароли.       — Нет, — с горечью выдохнул Тигнари, отпуская флешку в свободное падение на диван. — В смысле, да, ты можешь. Но я ничего не передавал.       — Пока что.       Сайно невесомо кивал своим мыслям, глядя на флешку на краю дивана.       — Я… — Тигнари запустил руку в волосы, не понимая, что говорить. Он ничего не понимал. Себя в том числе.              Глаза запекло. Глупые слёзы, ну зачем, для чего сейчас?              — Мне кажется, парень, которого я встретил, не работал на Мела, — медленно проговорил Сайно в пустоту. — Но это сегодня. Ты в большой игре, Тигнари. Он убьёт вас с Коллеи рано или поздно.       — А то я, блять, не знаю, — Тигнари прорывает, он злобно давит всхлип, прижимая руки ко рту и к груди. — Это не новость.       Слёзы катятся, как из ведра, и он тратит все оставшиеся силы просто на то, чтобы остановить это. Беззвучно он старается дышать, не поддаваясь спазмам в груди, попрекает себя в инфантильности и утирает лицо мокрыми запястьями. У него уходит меньше минуты на это дерьмо.       Руки вытер об джинсы, зашмыгал носом и задышал ртом, приводя себя в порядок. Он умел подавлять такие всплески так быстро, что, если кто-то и замечал, не успевал среагировать. В последний раз, когда Тигнари позволил себе разрыдаться, его подсадили на иглу.       Сайно рядом не было. Ушёл. Странно, что не выкинул за порог за шкирку. Тигнари обхватил себя за плечи, чувствуя, как промерзают кости. В голове не прояснялось, как часто бывало после слёз — единственное их преимущество.       Но очень скоро в комнату снова вошли. Сайно вернулся с охапкой, пахнущей спальней.       — Что это? — снова шмыгая, спросил Тигнари, чтобы зацепиться за что-то из внешнего мира.       Не отвечая — естественно, — Сайно опустил края тёплого покрывала на его плечи, подбил с боков и затянул, словно сворачивая его в рулет.              — Ты только что совершил предательство. Тебе нужно успокоиться.       — Я не хочу, — Тигнари попытался выпутаться, но Сайно снова перехватил края и не выпустил его из кокона. — Я и так сижу без дела уже…       — Не зли меня ещё сильнее, — Сайно поджал губы. — Сиди на жопе ровно. Я привезу сюда Коллеи и решим, что делать дальше.       При звуке имени Коллеи Тигнари передёрнуло.              Тёмный коридор, красные глаза, пистолет у подбородка.              Ему нужно успокоиться.              — Я позвоню её классруку, — встряхивая головой, он протиснул руку и достал телефон из кармана. — Не надо каждый раз забирать её с уроков с ксивой, могут быть проблемы.       Сайно ответил не сразу. Он почти мялся, отводя глаза, но всё-таки сказал довольно деликатно:       — У неё сегодня экзамен. Она освободится через полчаса.       Палец, занесённый над экраном телефона, остановился. Тигнари нахмурился, поднимая на Сайно невразумительный взгляд, и медленно, на пополам с отчаянием, до него начало доходить. Коллеи говорила об этом, и сегодня, и вчера, и вообще, как он мог забыть? Из них двоих про жизнь Коллеи больше знал тот, кто прятал за ремнём джинс пистолет.       — Я ужасный опекун, — он спрятал в ладони всё ещё влажное лицо.       — Тигнари, её забираю я, а не ты. Конечно, она говорит мне, когда заканчивает, — Сайно поднялся с хрустом в коленях. — Поспи.              — Я всё равно позвоню ей, она не садится в чужие машины без спроса.       Тигнари замотал головой, выбирая новый номер, и почти позвонил, но услышал, как переменился тон Сайно.       — Ну, — холодно отметил он, — меня она чужим не считает. Я думал, ты тоже.              — Ты угрожал мне пистолетом, — вскидывается Тигнари, чувствуя, как заливает щёки. От стыда к слабости, чрезмерной смелости или подступающих снова слёз.              Не выражая на лице никаких эмоций, Сайно запускает руку в передний карман. На диван к Тигнари по низкой траектории летит магазин пистолета.       Комната пустеет. Тигнари остаётся в тишине, слышит, как колотится его сердце. Одеяло совсем не греет, дрожь переросла в озноб. Возможно, он действительно потратил больше сил, чем нужно. Эта квартира высасывала из него их все.              Даже если Сайно приставил к его башке незаряженный. Разве это отменяет сердечный приступ, чуть не прибравший его душу, пока дуло распинало его горло у этой грёбаной двери?              Это нихера не было справедливо.              Тигнари поднимается на нетвёрдых ногах, холодный воздух обнимает вместо покрывала.              Сайно звенит ключами в коридоре.              — Стой, — сипло зовёт Тигнари.       Сайно замирает, но не кажется, что надолго. Теперь всё было неустойчиво.       — Ты… — он хрипит и не может продолжить. Остановить – остановил, а дальше-то что?       — В ярости, — подсказывает Сайно.       — Почему не прогоняешь?       Сайно разворачивается. Это страшно — Тигнари почти жалеет, что полез. Приходится снова смотреть в глаза, но расстояние между ними позволяет пока дышать полной грудью.       — Потому что знал, кого пускаю, — он поджал губы, явно сдерживая крепкие слова. — Не держи меня за идиота. Всё, что ты узнал и слил… Это был добровольный обмен.       Тигнари вдруг понял, что ему нужен ответ — на что? Что Сайно получил с их связи? Чем это было для него? Он думает, что хотел знать с самого первого дня, но подобные темы — не лучшее, чем можно скоротать время с объектом своего наблюдения. Он уже раскрыл губы, вопрос вился на кончике языка, когда Сайно обрубил:       — Но слышать, что всё было ложью, всё равно неприятно. Не пойми меня превратно, — Сайно скривился, — я тоже человек.       — Я врал не во всём, — новый ком в горле мешал говорить.       — Ты врал с самого начала. Может быть, ты перестал замечать, — Сайно пожал плечами с отстранённым видом. — Твои отмазки, предлоги, ты даже во время секса умудрялся врать.       — Что?       Тигнари прошиб холодный пот, он даже выпрямил сгорбленную спину. Уж что-что, а в такие моменты… Ему казалось, он оголялся сильнее всего.       — Ты не спал с мужчинами до меня, — как ребёнку, почти по слогам объяснил Сайно.       Ох.       Да.              Он действительно не замечал? Он почти не задумался, когда соврал об этом, и едва ли это можно было списать на затуманенный похотью мозг.              — Как узнал? — зачем-то спросил Тигнари.       — Да ты бы себя видел, — в отражении глаз Сайно что-то опасно блеснуло и он даже почти усмехнулся, но на лице не прошло и следа улыбки.       — Я-я просто думал…       — О таких вещах нужно предупреждать, — перебил Сайно, разочарованно качая головой.       — Зачем? Всё ведь прошло нормально, — Тигнари нервно перебирал пальцы, не зная, куда себя деть. Если что-то могло сделать этот разговор хуже, то это именно обсуждение их первого секса.       — Не все готовы взять на себя ответственность за чей-то первый раз, — Сайно потёр переносицу, в момент становясь таким уставшим, погасая на глазах. Его тон смягчился, но лицо затапливало такое вязкое отчаяние. — Если бы я знал, что я твой первый мужчина, я бы сделал всё… — он поморщился, не договорив. — В общем, это меняет. Вещи.       Смотря на то, как нешуточно ломает Сайно, обливает то гневом, то разочарованием, Тигнари думал о том, что у ямы, куда он падал, просто нет дна. В смысле — да, он предатель и обманщик, но он облажался даже там, где, как он думал, сделал всё правильно.       — Тебе вообще нравятся мужчины?       Готовясь ответить, Тигнари понял, что этот разговор переломил в нём кое-что очень важное. Он лишился своей повсеместной сверхспособности.       — Нет.       Он больше не мог ему врать.       Оба сглотнули одновременно. Смотрели друг на друга так долго и честно. Страх Тигнари сменился чем-то медленным и беспросветным. Должно быть, смирением.       — Пиздец, — ёмко завершил Сайно.       Вот теперь на его лице запечатлелась реакция на неожиданность. Тигнари не радовался. По тому, как замельтешили зрачки в опущенных глазах, он понял: вспоминал. Перематывал, передумывал, ставил кусочки на свои места.              — Я хотел этого, — Тигнари поднял руки, но Сайно отшатнулся от него, как от прокажённого. — И хочу.       — Не пытайся, блять, — мужчина попятился с горечью на лице.       Осознание проносились на его лице устрашающими кадрами, с каждым разом ниже прибивая к земле. Тигнари готов был поспорить, что знает, что тот видит. Согласие без опыта и желания, подкреплённое ложью, теряло свой вес. Его влечение — фальшь, блеск глаз — фальшь, и тихий сон в обнимку — тоже фальшь. Даже если это не так, как Тигнари мог доказать хоть что-то с кредитом доверия, растоптанным в пыль? Ему никто больше не поверит.       Он дотянулся до него в неконтролируемом порыве, не мог больше смотреть на гаснущие глаза и бездействовать. Только взялся за рукав ветровки, как Сайно ударил по ладони, но Тигнари не отпустил. Схватился второй рукой, опрометчиво шагнул навстречу.       Сайно сдёрнул его руки и всё произошло меньше, чем за секунду. Одним отлаженным движением, ведомый рефлексом, он вывернул локоть, заломил за спину и толкнул Тигнари к стене, прижимая крепкой хваткой. Тигнари шикнул, встречаясь с обоями, из груди выбило воздух.       — Пусти, — он брыкнулся, пытаясь выбраться из хватки, но Сайно только теснее прибил его к стене.       — Угомонился, — почти рявкнул он на ухо, нивелируя все жалкие потуги.       Тигнари через силу задавил внезапный порыв сопротивления и подчинился, приникая лбом к холодной стене.       — Мне больно, — на всякий случай уточнил он, пытаясь двинуть захваченным запястьем. Кровь с трудом приливала к ладони.       — Мне тоже, — процедил Сайно в ответ.       Они стояли так некоторое время. Тигнари, ёрзая, пытался унять боль в заломленной руке, но делал только хуже. Сайно, судя по ритму тяжёлого дыхания, пытался справиться с прорвавшимся гневом и не приложить провинившегося головой об стену. Тигнари уже не боялся так сильно. Хуже смерти — лишь её ожидание в конце концов, а ему уже больно. Он мог это вытерпеть. Будет проще, если Сайно просто сорвётся на нём, он даже подумывал о том, чтобы помешать его восстановительной терапии и спровоцировать на какую-нибудь глупость.       Но хватка слабеет. Тепло пульсирует всё ближе, Сайно опирается на стену вместо его скрученной руки, но не отпускает его, только дышит в затылок, задевая нервы. В конце концов на плечо Тигнари опускается тяжесть чужого лба.       — Кто ж ты, блять, такой, — хрипит Сайно замученно.       Тигнари не понимает. И, думает, если бы понял, всё равно не смог бы ответить сейчас.       — Даже так не отпускает, — продолжает бормотать Сайно, запуская руки по чужой талии.       Мягко, даже робко пальцы пробежались по рёбрам и втиснулись между стеной и телом, обхватывая поперёк. Без силы он притянул его к себе. Тигнари не верил этому теплу. Не заслужил.       — Ты меня с потрохами заложишь, а я всё равно приползу? Так, что ли?       — Я не заложу, — у Тигнари внезапно прорезался голос.       Сайно только притёрся носом к его плечу, глубже зарываясь в запах. Встрёпанные волосы щекотали шею, от них сигаретами воняло ещё сильнее, но Тигнари послушно вдыхал и запоминал, потому что верил: скоро лишится и этого.       — Тебе стоит бояться меня, а не Мела, — совсем тихо буркнул Сайно.       — Я не хочу тебя бояться, — Тигнари боролся с желанием откинуться на Сайно бесчувственным телом. Он так устал. — Я вообще больше бояться не хочу.       Его сжали в объятиях крепче. Сердце Сайно отстукивало по лопаткам Тигнари, он хотел расслабиться, но не мог. Сменился ли гнев на милость, и милость ли это вообще? Он не смог бы угадать. Слишком часто халатность заводила его в петлю.              Он ждал, что ещё миг — и Сайно передумает, закончится блажь, он окажется на скрипучем полу и растеряет оставшиеся зубы.       Поделом.       Средняя школа Чакрам, Сумеру       К тому времени, как Сайно подъехал ко школьному двору, туда подтянулся, по ощущениям, и весь Сумеру-сити. В сегодняшний день даты переводных экзаменов совпали сразу у нескольких классов, чумные врата раскрылись и единовременно извергли из себя толпу измотанных гранитом науки школьников.       В то же время на парковке создавалось впечатление, что на каждого школьника приходилось по три машины, иначе Сайно не мог объяснить такого столпотворения. Миллиметруя между узкими рядами, он матерился на четыре колонны внезапно «сломавшихся» авто на аварийках и пытался высмотреть в массе белых рубашек у ворот зеленую макушку Коллеи. Места для инвалидов ожидаемо тоже были заняты машинами без наклеек. Водители, дожидаясь пассажиров, стоически делали вид, что не замечают творящегося за окном хаоса и не подозревают о том, что стали, как ослы. Сайно грешным делом подумывал выйти из авто и злоупотребить полномочиями в праведном гневе — выписать пару десятков штрафов через знакомство в ДПС. Настроение у него было прескверное.       В конце концов Коллеи находится у самых ворот, увлечённо болтающей с парой учителей. Её ушастая подруга рядом пинает камушек, откровенно скучая. Сайно коротко сигналит, привлекая их внимание.       — Мне кажется, или твоя подружка меня боится? — спрашивает Сайно, как только Коллеи наконец усаживается на переднее. Сегодня она налегке — никаких рюкзаков с учебниками и даже сменок.       — Ну, — Коллеи хихикает, — она шутит, что вы ее за прогулы арестуете или типа того. Но вообще она просто очень стеснительная.       Девочка сияет, что успело стать обыденностью за последний месяц, но быстро приземляется и кривится, вдыхая слишком глубоко.       — Можно я окно открою?       Сайно пристыженно жмёт на кнопку стеклоподъёмника, но знает, что это не поможет. С последнего разговора с Тигнари он выкурил ещё четыре сигареты, а с покупки глазных капель в ночной аптеке — почти пачку. Его знатно перетрусило, пока он перерывал квартиру аль-Хайтама в поисках новых улик после разговора с Куникудзуши. Но весь его прогресс остановился на приближении к смерти от туберкулёза на пару дней. А ведь сегодняшний день должен был быть выходным.       Он облегчённо покидает стоянку, едва не цепляя крыло по-скотски оставленного посреди дороги «Ауди». Теперь он думает не о штрафах, а о том, чтобы вернуться и нацарапать что-нибудь ёмкое гвоздём. Он знал, что обучение в этой школе стоит денег, но не думал, что родители здешних учеников настолько охреневшие.       — Как экзамен? — машина наконец набирает скорость на дороге и свежий воздух задувает в окна, вытесняя запах табака.       — Так себе. Это была химия, — Коллеи отмахивается.       Переводных экзаменов школьники сейчас сдавали много. Но действительно играли роль в дальнейшей судьбе только профильные. Коллеи хорошо расставляла приоритеты, что удивляло в девушке столь юного возраста.       — Я думал, твой брат химик?       — И куда его это привело, — девочка пожимает плечами.       Коллеи выглядит свежо и счастливо, это заставляло Сайно улыбнуться тоже. Она была ребёнком, ищущим счастье в мелочах, но все равно большую часть времени это счастье светилось сквозь боль. Её преодоление заметно. Сегодня она, кажется, была очень воодушевлена ранним освобождением от уроков, или концом учебного года в целом.       — Помнишь, когда у вас в квартале воду отключили? — помычав, неуверенно начал сайно.       — Когда вы мне эссе по обществу надиктовали? — с широкой улыбкой Коллеи вспомнила про халявную домашку.       — Да, — Сайно кивнул. — У меня дома. Сегодня снова туда поедем, Тигнари ещё у меня.       Молчание от Коллеи всегда грозило чем-то неправильным. Он бросил взгляд на ее лицо, отрываясь от дороги на мгновение. Девчонка давила улыбку.       — Спит, — он пояснил.       — Ага.       — Потому что устал, — Сайно вздохнул. — Не спал полночи, и…       — Да, я так и поняла, — Коллеи с полной убеждённостью сложила руки на груди.       Сайно неспокойно пялился на дорогу, поджимая губы, пока думал, что все нельзя так оставлять.       — Ну нет же. Меня вообще там не было, он просто… полуночник.       — Он, типа, пришел посидеть в вашей квартире просто так, пока вас там не было? Ночью? — с деланной задумчивостью спросила девочка, прикладывая палец к подбородку.       Ну, так и получилось, вообще-то. Перед этим они переспали, но это было не ночью, и он, конечно, не будет об этом говорить, и вообще… Пока он говорил с Коллеи, последний разговор с Тигнари казался ему приснившимся. Он бы с удовольствием принял ту версию событий, где это всё оказывается дерьмовым сном.       — Сайно, вы думаете, я дура, — без вопроса озвучила Коллеи. — Очевидно, что вы встречаетесь.       Сайно подумал, что это не то слово. Но Коллеи юна. Не стоит отягощать ее… тем, что было между ними, чем бы оно ни было. «Мы трахаемся и стараемся не думать о том, чем это грозит» или «Сегодня я чуть не открутил его голову за предательство и вранье», «Он шпионил за мной, и я не доверял его лисьему личику с самого начала, но не могу ничего поделать с всепоглощающим желанием сожрать его без остатка»? Что из этого можно озвучить ребенку?       Ничего.       — Ты взрослая девочка, — Сайно устало покачал головой, сдаваясь. — Должна понимать.       Коллеи выглядит слишком довольной и беззаботной для сестры человека, которым заинтересовался Сайно Аффан. Зная себя, Сайно Аффан совсем не разделял ее воодушевления.       — Тебя не смущает, что мы оба мужчины?       — Пофиг, — Коллеи махнула рукой. — У него хоть кто-то появился.       — Зачастую лучше никто, чем «хоть кто-то», — проворчал Сайно со знанием дела.       — Его одиночество давно перешло все разумные границы. Это вредно для психики, — заумно подняв палец, девочка поправила невидимые очки.       — Он совсем не водил девушек?       Возможно, расспрашивать о таком его сестру было неправильно. Но, на самом деле, вспоминая события двухгодичной давности, это оставалось чуть ли не самым здоровым способом узнать о Тигнари из всех, к которым он прибегал. К тому же, Коллеи сама рвалась рассказать ему все, что угодно, очевидно, в наивной романтичной попытке свести.              Возможно, было поздно для этого. Возможно, зайдя за порог, Коллеи увидит Тигнари на грани обморока, и в её умненькой голове возникнет много неудобных вопросов.              Сайно не был тем, кто начал это, ясно?              — А он сказал вам, что он по девочкам, да?       Сайно сбился и затормозил на перекрестке резче, чем стоило.       — А он не…?       — Никто не знает. Это как чупакабра.       Сайно запутался в эмоциях, которые следовало вывести на лицо. Он нахмурился, робко поднял уголки губ, бросил на Коллеи быстрый удивлённый взгляд.       — Ну, он… Не знаю, — она немного замялась. — Мне кажется, он сам не знает. Он работал по двадцать часов в сутки, сколько я его помню.       — Он бы знал, если бы был геем, малышка, — Сайно неуверенно усмехнулся, впрочем, уже сам попавший в плен раздумий о чупакабре.       — Сайно, — такой укоряющий и снисходительный тон девочка могла почерпнуть только у старшего брата. — Он гибрид-наркодилер из гетто. Гомосексуализм? Он и без того регулярно выхватывает.       — Тебе сколько лет вообще? — Сайно нахмурился, немного пристыженный. — Двенадцать? Не слишком ли взрослые рассуждения?       — Мне четырнадцать, — Коллеи равнодушно отнеслась к подколке на тему возраста. Она всегда выглядела ощутимо младше и меньше сверстников. — И, в отличии от него, я уже встречалась. А в отличии от вас, умею разговаривать с партнёром ртом.       — С партнёром — нихера себе словечки, — продолжал ворчать Сайно. — Не рановато для партнёрства?       — Спешу жить, — легко ответила она.       Сайно открыл рот для продолжения диалога, но его как камнем придавило осознанием последней реплики.       Удивительный маленький человек. Общаясь с ней, всегда забываешь, с кем говоришь. Сайно на работе рисковал жизнью далеко не каждый день, а она боролась со смертью даже во сне.       Она громко фыркнула, оценив тяжкое молчание и выражение лица ее собеседника.       — Забейте, — она почти закатила глаза, но старалась вести себя вежливо. — Сейчас не момент для поддержки или типа того. Для меня это такая же часть жизни, как для вас — носить форму.       — Ты очень сильный ребёнок, — единственное, что смог выдавить Сайно.       — Если бы мне платили каждый раз, когда я это слышу, Тигнари мог бы не торговать шмалью.       Сайно закусил губу. Кое-что рвалось наружу, но он был почти уверен, что этого не стоит озвучивать. С другой стороны, Коллеи показала себя взрослой и очень, очень неглупой девочкой. Не говорить с ней о подобном — разве не неуважение?       — Ты ведь в курсе, что он больше этого не делает?       — Да, — моментально ответила она. Её выражение лица снова посветлело. — Я счастлива, что он порвал с картелем. Он, конечно, подыхает от волнения, что на лечение теперь не хватит…       Коллеи затянула завершение предложения и замолчала, поджав губы. Смотрела на дорогу. Сайно подумал, что беседа окончена, но она вернулась, говоря голосом тише, серьезнее, даже холоднее.       — Мне, на самом деле, не нужно столько денег. Он хочет для меня лучшей жизни, но… Мне хватит просто жизни. Вы знаете, где сидит саркома, Сайно?       Это ненормально — слышать такое от ребёнка. У Сайно холодок по коже.       — В правом колене, — Сайно не помнил, чтобы вчитывался так подробно, но слова сами слетают с губ.       — Ага. В любой день метастазы могут пройти в лёгкие, но пока что она засела здесь, — Коллеи кладет руку на голую коленку. — И ее можно просто отрезать.       Сайно зажмуривается. Красный свет светофора позволяет ему провести три секунды в ужасе.       — Я бы предпочла покончить с химией и сесть в коляску, — тон Коллеи был непозволительно легок, и все же Сайно слышал зачатки дрожи в нем.       Он хотел прервать девочку, пока это не переросло в плач — он не хотел доводить ребёнка до слез. Но по ровным плечам, по взгляду, лишённому робости, он понял, что это лишнее. Это не он доводил Коллеи, это она вела его куда-то. Ей нужно было озвучить нечто из своего сердца и он молчал, внимательно слушая.       — Попробовать накопить на протез, и, когда мои кости перестанут расти, встать на него. Или, если не выйдет заработать — остаться сидеть. Вы знаете, Сайно, не знать, будешь ты ходить или нет, лучше, чем не знать, проснёшься ли ты завтра, — она обратила на него свои круглые, как два ограненных топаза, глаза. Мельком смотря в них, не отрываясь от дороги, он испугался, что она уже не с ним.       Она смотрела вдаль и вглубь, в воспоминания или перспективы, пока говорила все эти леденящие душу вещи. Но морок быстро рассеялся. Она пожала плечами.       — Но мне четырнадцать. Решает опекун. А Тигнари уверен, что надо долечить и добить, — подвела она с неохотой. — Ну, знаете, у меня была опухоль кости сначала… Потом из неё выросла саркома, и, ну. Он думает, это пойдет дальше. Представьте, как будет обидно, если ногу отрежут, а рак выскочит где-то ещё. Я не смогу отрезать от себя по куску вечно, у меня попыток шесть, — она хихикает после этих ужасных слов и это совсем не выглядит натужно. Сайно слышал такое от врачей. Они заигрывали со смертью также чернушно.       — Я многое видел на своей работе, Коллеи, — он аккуратно подбирал слова. — Твой брат стоит за тебя горой.       — Я знаю! — Коллеи закивала, распереживавшись. Она, видно, думала, что заставила Сайно понять все неверно. — Ценю это и все такое, просто… Он не рассказывает мне всего, но я же вижу, как его… Помотало, — она сглотнула. Вот теперь она выглядела неуверенно, явно впервые проговаривая эти мысли вслух. — Ему вовсе необязательно работать так… до смерти. У меня лучшие лекарства, лучший обезбол. Но я могу и потерпеть. Я, вообще-то, много лет терпела. Ну, до встречи с ним и после, когда он еще не зарабатывал столько. Первый год обезбола вообще не было, Тигнари еле накопил на операцию и влез в долги к вестсайдским авторитетам, было страшно и… — она скороговоркой промотала всю эту часть, вываливая информацию огромным комом, как делали люди, когда не хотели заострять внимание на неприятных моментах. — В общем, я к тому, что мы справимся и без всей этой нарко-хуйни, — ляпнула она, нахмурившись, и тут же шлёпнула по губам. — Простите!       Сайно, после таких откровений от четырнадцатилетнего ребенка, слова бы ей не сказал, даже если бы она решила закурить. Ему вот очень хотелось.       — Ты помнишь вашу встречу? — он тоже нахмурился. На самом деле, он не знал, когда это произошло. Предполагал только, что на гражданской войне.       — Конечно, — девочка пожала плечами. — Тяжело забыть, как погибли родители.       Сайно тоже захотелось шлёпнуть себе по губам.       — Не будем об этом, прости, — поспешил вставить он, но Коллеи перебила.       — Думаете, мне есть, с кем это обсудить?       Она не выглядела омраченной. Только нуждающейся. Сайно глубоко вздохнул, искоса поглядывая на девочку. До дома оставалась пара улиц. Светофоры закончились, кварталы затихли.       — Я выслушаю всё, что ты готова рассказать, — дал он девочке зелёный свет.       Устроившись поудобнее в кресле, она умиротворённо откинула голову, прикрывая глаза. С таким выражением лица возвращаются к счастливым и спокойным воспоминаниям. Но Сайно знал, что за последние двадцать лет в вестсайде не могло быть ничего и близко подобного. В исторической резервации гибридов не могло быть мира и покоя с самого её основания.       — Я, наверное, родилась больной, — начала девочка, не открывая глаз. — Всегда болела, сколько себя помню. Первая опухоль появилась в шесть лет, и родители пытались вылечить меня тут, в столице. Случай был тяжелый, им давали от ворот поворот, и, когда даже я поняла, что меня не вылечат, им рассказали про доктора Чхетри.       Варанаши, Вестсайд. Сумеру. 7 лет назад       Последняя неделя выдалась удивительно тихой. Давно таких не было — время в Вестсайде неспокойное. Жители привыкли существовать под выстрелы и крики, рёв вертолётных лопастей, мотора и взрывов. Иногда вдалеке, за чертой города, а иногда — прямо на городской площади.       Спокойное время тоже было. Но больше в перерывах. Так что в него звучал, как правило, только плач.       Больницу разбомбили ещё в начале войны, Тигнари был совсем маленьким. Он многого не помнил из раннего детства. Папа говорил, психика блокировала воспоминания ради защиты, но Тигнари плохо понимал, как неизвестность могла защитить его.       Сейчас госпиталь базировался на первом этаже школы, одного из немногих уцелевших зданий муниципалитета. Кроме неё оставалась аварийная администрация и много опустевших жилых домов. В Варанаши, одном из самых крупных городов Вестсайда, в первые годы войны население сократилось почти в половину. Правительство подавляло массовые протесты крайне радикально.       Удивительно, но на втором этаже здания школы занятия продолжали проходить. Кто-то пытался учиться в этой разрухе. Кучка детей, не больше пятнадцати. Некоторые приходили просто провести время с людьми — многие остались сиротами. Четверо детей вместе с учительницей вовсе жили в школе, обустроив учительскую под общую спальню. Ничего необычного. Тигнари жил в госпитале, этажом ниже.       Он вот, например, не учился. Каждый день мимо по лестнице поднимались дети и глазели на то, как он сновал по коридорам с жестяными контейнерами, утками или стиранными бинтами.       Всему, что было нужно, его учили родители. У его мамы было прекрасное образование — он, конечно, хорошо писал и считал, знал основы школьных предметов и говорил «спасибо» и «пожалуйста». Что касается знаний о медицине — конечно, никто не доверял ему реальную врачебную работу. Он выполнял огромный массив медбратских и санитарских обязанностей. В госпитале работали всего два врача — чета Чхетри, — с ними пожилая медсестра, потерявшая близких в первой чистке, и он, малолетний подручный. В плохие дни, когда госпиталь ломился, он ставил уколы, проводил перевязки и даже ассистировал на срочных операциях. В хорошие — выносил утки, и, правда, готов был носить их каждый день, если бы хорошие дни не кончались.       Взрослые говорили, война наконец затихала. Он даже толком не знал, почему она началась — у всех была своя версия. Сумеру недавно вошла в конфедерацию с аль-Хамра, на улицах чаще мелькали миротворцы. Однажды к ним попал такой аж из Ли Юэ, никто нихрена не понимал, что он говорил. Кто-то называл миротворцев новой напастью — только запусти, дай раскрыться, жизни не дадут, и прочее… Но правда была в том, что стрельба правда редчала на улицах.       Тигнари редко выходил. У него было по самые гланды работы в госпитале. И, к тому же, внешний мир его совсем не привлекал. Вся его жизнь проходила среди шприцов и банок, под защитой родительских халатов. Здесь он мог слышать крики агонии пациентов и терпеть реки крови на своих же руках без перчаток, но это всё оставалось привычным и безопасным. За стенами госпиталя беспредел военных, занявших город, отстрел гражданских по любому поводу и полное неведение. Тигнари всё устраивало в его маленьком, пропахшем медицинским спиртом мире.       Последняя бомбёжка была несколько месяцев назад. В соседнем городе стёрли с лица земли центральный квартал. Говорили, что уничтожили гнездо оппозиционеров. Папа злился, мама качала головой и бормотала что-то про политику. Всё это — одновременно с назначениями и перешиванием конечностей, так что у них всех было мало времени на разговоры об этом. Мама говорила, что их долг — лечить всех, кто в этом нуждается, вне зависимости от расы и нации. «Гуманизм».       Папа говорил, что «гуманизм» — от ремурийского «человек», а их раса называется иначе. Но родители Тигнари всё равно безумно любили друг друга. И он слышал, как отец рыдал, когда несколько недель назад не смог спасти человеческих детей, подорвавшихся на мине.       В день, когда всё началось, именно Тигнари был тем, кто встретил в дверях новоприбывших. Громко сказано — в дверях. Широкий проём, расширенный осколком дрона, прилетевшего сюда год назад. Тигнари тогда задело взрывной волной и шея до сих пор болела по утрам.       Угрюмый и недоверчивый подросток перегородил дорогу двум чужакам, появившимся на их пороге в тихий полдень. Белые люди в хорошей одежде, не заштопанной, но уже грязной. В целой, новой обуви и с чистыми руками. Не задетые войной. Тигнари никогда не видел жителей мирной земли, но, смотря на них, понял. Это они.       У мужчины на руках был ребёнок. Слишком взрослый для того, чтобы носить её на руках. Женщина прижималась к нему, напуганная всем, что происходило вокруг. Небом, налитым гарью, обломками зданий и подростком в санитарской робе, заляпанной кровью и ещё невесть чем.       — Мы ищем доктора Чхетри, — мужчина с волевым подбородком звучал жалко и устало. Он говорил на всеобщем сумерском.              Тигнари раздражённо сощурился. Ему пришлось оторваться от важного дела, когда он услышал незнакомые шаги снаружи. Медсестра сама осталась возиться с тяжёлым пациентом.              — Какого из? — с сильным акцентом.       Его всеобщий хромал. Тут почти никто на нём не говорил — маркер переселенцев из Сумеру, а таких мало. На носителей косо смотрели. Мама продолжала насильно обучать его её родному языку. Когда он противился, она переставала говорить на наяди вовсе. Приходилось подстраиваться.       Пара переглянулась недоумённо.       — Мы думали, она одна?       Тигнари понятливо кивнул. Посмотрел на ребёнка, спящего на руках. Кровью не пахла, но и ничем хорошим тоже. Он неплохо наловчился различать больные запахи, к тому же, от неё несло транквилизатором.       — Что с ней? — он экспертно кивнул на девочку.       — Опухоль кости, — внезапно взволнованно заговорила женщина, подаваясь вперёд. — Прошу вас, дитя, помогите нам найти доктора Чхетри. Вся надежда только на неё.       Кто вообще обращается к ребёнку на «вы»? Тигнари снова поморщился. Столичные гости вызывали подозрения. С большим сомнением Тигнари изучал спящего ребёнка, будто он мог оказаться муляжом, обмотанным тротилом. Бледные, тонкие ноги свисали из мотков одеяла — а ведь к полудню температура поднималась до тридцати пяти градусов. На одной из коленок виднелась шишка размером с грецкий орех нездорового цвета.       Он молча исчез внутри госпиталя. Если в деле замешана онкология, а приехали они из столицы… Что ж, они могли знать о маме. Семейная пара несмело двинулась за ним вглубь неосвещённого коридора.       Час дня — время отключения электричества. До шести вечера не появится. По пути Тигнари заглянул в кабинет, из которого только вышел, и окликнул медсестру.       — Простите, госпожа Ракти, я отойду. Вы не видели маму?       Мама Тигнари редко рассказывала о своей жизни до переезда в Вестсайд. Он знал только то, что когда-то её считали одним из самых талантливых онкологов поколения. А потом в её жизни что-то переломилось. Она получила квалификацию полевого медика и уехала в зону боевых действий в составе отряда гуманитарной помощи ещё во времена первой чистки. Она была ощутимо старше своего будущего мужа, когда они встретились.       Девчонка, усаженная перед мамой на кушетку, оказалась очень вялой и слабой. Она послушно выполняла всё, о чём просила мама, и отвечала на вопросы, но Тигнари не чувствовал в ней воли к жизни. Дело было даже не в эффекте седативных — он видел её потухшие глаза. К своим годам — сколько ей было, пять, шесть лет? — она уже сдалась.       Чаще он наблюдал, как мама пришивала конечности или отрезала, чем как аккуратно осматривала. Полевая медицина — страшное ремесло. Госпожа Чхетри была уверенной и булатной. Папа, вспыльчивый и ретивый в быту, но хладнокровный в вопросе спасения жизней, хорошо ее балансировал. Когда-то он был ее учеником. Простой самоучка из трущоб — у него даже диплома не было. Мама разглядела в нем гения и взялась учить, и вот, доучились — Тигнари Чхетри появился на свет. Его родители были великими медиками, и Тигнари поставил свой первый укол уже в восемь лет. Когда вырастет, он обязательно станет врачом и будет спасать жизни. В мирное время тоже нужна медицина.       Семье Анбар позволили остаться в Варанаши. Поселили в пустой бытовке неподалёку. Свободного жилья было навалом. Госпожа Чхетри почти не отпускала девочку из больницы, пытаясь диагностировать всё, что могла в этих условиях. В их разбитой глуши не было никакой специальной техники: даже в мирное время, двадцать лет назад, Вестсайд мог только мечтать о столичном оборудовании. Мама Тигнари сразу озвучила очевидное: здесь она вылечить ребёнка не сможет. Если бы у неё только была её старая лаборатория…       Хорошая новость заключалась в том, что семью Анбар отправили искать потерянного доктора в разбитый войной регион не просто так. Сложность случая девочки была обусловлена местом, на котором бушевала опухоль. В столице им четыре тысячи раз сказали, что она неоперабельна, и только один раз о том, что однажды некая доктор Чхетри смогла вылечить подобный случай. Только она могла проложить для ребёнка путь к жизни.       Мама Тигнари не опровергла их надежды, но и не дала гарантий. В онкологии вообще не было такого понятия. Без свежей денситометрии она не могла быть уверена в своих предположениях. Ближайший город, в котором можно сделать такой серьёзный анализ, находился за ленточкой боевых действий, в восьмидесяти километрах восточнее. Коренное население не выпускали из Вестсайда, но у белых людей не должно было возникнуть проблем на границе. Господин Чхетри договорился с военной колонной, которая проезжала здесь раз в десять дней. Иногда они подвозили мирняк за хорошие деньги.       Несколько дней ожидания транспорта все провели в нервном психозе. По подозрениям Тигнари, от беспокойства за девочку и её способность дожить. Сам он пребывал в этом состоянии из-за того, что постоянно натыкался в коридорах на сходящих с ума господ Анбар, не способных сидеть смирно. Несколько раз он чуть не уронил чан со спиртом, налетев на них в спешке, и, разобравшись с делами, потратил время на подробнейшую лекцию о том, как сильно они не помогают процессу.       Девочка прописалась в госпитале, разумеется. Звали её Коллеи, и теперь она тоже стала его ответственностью. Её часто оставляли в больнице на ночь, расходовали на неё драгоценные капельницы и заботились почти с трепетом, давно покинувшим эти стены. Тигнари наблюдал за этим со сжатыми зубами и терзался неправильностью происходящего.       Коллеи было семь. Очень тщедушная для своего возраста, бледная и худая. Она не реагировала на болючие уколы, иглы, не шугалась инвалидов с ампутированными конечностями в коридорах. Тигнари не знал, благодаря чему она всё ещё жива. Она не хотела. В каждом её движении сквозила только боль и обречённость. Он видел детей, которые действительно хотели жить. У них не было заботливых родителей, дорогих лекарств, и у многих уже не было жизни. У них отняли все, что было, все, что те не хотели отдавать.       Тигнари задавался вопросом: почему она жива, а они нет?       Но никогда не спрашивал вслух. Катил кривую жестяную тележку по коридорам и делал свою работу.       Потом девочка исчезла в кузове боевой машины вместе с родителями. Госпиталь вновь затих и опустел. Новых пациентов давно не поступало. Чаще всего их привозили с прилегающих территорий и соседних городов, где госпиталей не было. Но в последнее время они не слышали о новых боях. Все, кто остались, были ранены слишком тяжело, чтобы выписывать их так легко.       Когда семья Анбар вернулась почти через месяц в полном составе, родители Тигнари выдохнули с облегчением. Девочка перенесла дорогу. Тигнари как-то механически выдохнул тоже. Если бы маленькая Коллеи умерла по пути, это бы ранило закалённую душу госпожи Чхетри.       Только получив на руки результаты анализов, она заперлась в кабинете почти на сутки и строчила, строчила. Тигнари робко стучался с едой или важным вопросом, и она открывала, вся измотанная и вспотевшая, но воодушевленная. Она рассказывала ему.       — Смотри, — она развернула к нему исписанный лист. — Опухоль в зоне роста и слишком близко к суставу. Мы не можем просто вырезать её. Нога перестанет расти или не сможет сгибаться. Таз перекосится, органы передавятся, позвоночник… Она останется инвалидом первой группы.       Мама редко рассказывала ему об онкологии. Тигнари получал знания, необходимые здесь и сейчас, у них не было времени на воздушные замки. Но это не значило, что Тигнари не хотел. Смотря на неразборчивый почерк, он пытался запомнить как можно больше новой информации.       — Но можно вставить костный трансплантат. Возьмем из малоберцовой кости. Титановая пластина сверху, ждем, пока приживётся. А через полгода, если выживет, перенесем зону роста с донорской кости. Нога все равно будет отставать, но на пару сантиметров, не критично, она даже сможет ходить.       Богато жестикулируя, мама Тигнари широко вдохнула, захватывая побольше воздуха. Она была слишком взволнована тем, что говорила, а подросток только надеялся, что она записала всё на бумагу. Потому что он точно не сможет запомнить всё это с первого раза.       — Это все если повезёт. Если плотность кости низкая, трансплантат не приживётся, начнётся рассасывание. А если опухоль прошла в сустав — это артродез. Придётся ставить эндопротез, и это уже пожизненно — менять его каждые пять-семь лет, пока она растёт. — Мать посмотрела на него устало, только с лихорадочным блеском в глазах. — Но у них есть деньги. Она сможет ходить. Понимаешь?       — В общих чертах, — Тигнари кивнул, весь погруженный в мысли об услышанном.       Звучало тяжело. Девочку увезут обратно и попытаются лечить по плану онколога-отступника из зоны боевых действий. Было бы здорово, если бы мамины труды не пошли прахом. Она выглядела невероятно воодушевленной сейчас. Ей давно не удавалось никого по-настоящему спасти. Война калечила всех без разбору.       В ночь дежурили по расписанию. Но чаще всего этим занимался именно Тигнари. Он был молод, полон сил и вообще комфортнее чувствовал себя в ночное время суток.       Так он стал и стражем сна Коллеи. Иногда, если не было работы, он сидел в её «классе». Когда-то эта комната была кабинетом изучения языка наяди. Теперь — палата для онкобольной белой девочки, контуженного господина Садхе и солдата из народного ополчения, потерявшего обе ноги. Здесь был единственный свободный и целый стул. Когда Тигнари позволял ногам отдохнуть, он наблюдал за неспокойным сном пациентов. Ему достаточно было открыть оставшиеся в госпитале двери, чтобы слышать всё, что происходило на первом этаже. Родители говорили, даже для гибрида его слух необычайно чуток. Это позволяло ему взять передышку хотя бы на пару часов.       У Коллеи короткие зеленые волосы, обрамляющие впалые щеки. Мокрые пряди липнут к коже, вся подушка вымокла. Последние пару дней у девочки жар, мама Тигнари просила присмотреть за ней.       В последние дни он всё чаще заставал их вместе. Его мама сидела у кровати малышки и хлопотала над ней. Поначалу Тигнари думал, что она проводит бесконечные процедуры, но… однажды он услышал, как мама пела ей колыбельную. Хотела ли она когда-нибудь дочь, или Коллеи была для неё кусочком мирного неба, старой жизни в онкологическом отделении? Он не знал и никогда бы не спросил. Думать об этом было не очень приятно, он чувствовал смутную вину и горечь.              Но с тех пор он, пожалуй, немного оттаял к этому ребёнку.       Тигнари хлопнул очередного комара, севшего на шею. Здесь для них настоящий пир. Во всём здании от силы пара-тройка целых окон, остальные затянуты марлей, через которую всё равно протискиваются орды насекомых.       Тихо ступая в полной тишине, он удалялся к рукомойникам в бывшей столовой. Мягкие шаги едва тревожат ночное спокойствие. Он накрепко выжимает марлевую тряпочку от потеплевшей воды и пота и заново смачивает в ледяной. Убрав со лба выбившиеся пряди, он ополаскивает лицо и трёт глаза, разгоняя цветные круги под веками. Душная, долгая ночь.       Когда он возвращается, девочка тихо постанывает во сне. Тигнари укрывает её взмокший лоб холодной повязкой, раздвинув чёлку. Как по щелчку пальцев, она затихает. Тигнари вздрагивает. Маленькая горячая ладошка ловит его за палец и слабо сжимает, девочка бормочет что-то умиротворённо.       Усталость валила с ног. Тигнари захотелось прикрыть глаза всего на секунду, но он знал, что это станет ошибкой — он обязательно уснёт. Которая эта смена подряд? Славно было бы постирать свою форму. Он забыл, когда последний раз носил обычную одежду. Она вообще у него была или он отдал всё тому мальчику, который жил в школе? Отросшие волосы снова лезут в глаза, он раздражённо дуёт на прядь, но не хочет шевелить рукой. Спугнёт хрупкий сон.       Как только девочке станет лучше, они с семьёй уедут. Глубоко вздохнув, Тигнари про себя пожелал ей восстановления. Она обязательно встанет на ноги с маминым планом лечения, вырастет и не вспомнит эту ужасающую поездку в сердце войны. Будет ходить в элитную школу, смотреть фильмы и ездить на природу, гулять по мирным улицам. Или чем там ещё занимаются дети в городах, не тронутых войной.              Может быть, она не хотела этой жизни, но ребёнок её возраста не мог заслужить и смерти. Судить — не его дело. «Мы лечим людей и не лезем в политику» — кредо его родителей. В сложном мире, где сегодняшний друг завтра расстреляет тебя со спины, он выбирал следовать ему тоже. Он просто хочет делать свою работу.       Первый выстрел прозвучал в ночной тиши оглушительно. К этому невозможно было привыкнуть. Тигнари среагировал моментально, бросаясь со стула на пол.       Череда выстрелов после слилась в один сплошной гул. Уши заливало грохотом, плотную завесу едва прорезал детский крик.       Тигнари через силу напряг слух и оценил расстояние. Палили не по школе, пули не влетали в оконные рамы. Он приподнялся и встретился с двумя огромными детскими глазами. Её губы немо двигались, но Коллеи застыла, скованная ужасом.       Тигнари действовал быстро. Достал иглу катетера из предплечья, стащил ребёнка на пол и затолкал одеревеневшее тело под кровать.       — Сиди здесь, поняла? — перекрикивая звуки выстрелов, прокричал он ей в самое ухо.       Гораздо труднее было стащить на пол остальных. Безногий солдат справился почти сам, помогая руками, а вот контуженный господин сопротивлялся и истошно кричал, расставляя конечности во все стороны.       Выбежав в коридор, Тигнари пересёкся у лестницы с перепуганными обитателями второго этажа. Молодая учительница прижимала к себе детей подрагивающими руками, пока те озирались по сторонам. Среди них были те, для кого эта перестрелка под окнами была первой.              — Забери ребёнка из палаты наяди! — прикрывая уши, кричал он учительнице. — И в подвал!       Конечно, она наизусть знала, что делать. Она могла позаботиться о Коллеи, так у Тигнари останется на одну заботу меньше. Из всех, пребывающих в госпитале, девочка имела самую слабую толерантность к войне.       Господа Чхетри выбежали из противоположного крыла. Полуодетые, со сна, с тревожными сумками, набитыми лекарствами. Привычка, без которой здесь не выжить.       — По кому стреляют?! — подходя совсем близко к родителям и привставая на носки, закричал Тигнари. Они тоже зажимали уши.       — По машинам из колонны, они рядом, — господин Чхетри прижал сына к себе, второй рукой обхватывая жену и отступая к закутку под лестницей, где не было окон.       — Тигнари, пациенты в порядке? — склонившись над его макушкой, в самое ухо спросила мама.       — Коллеи забрали в подвал, остальные под кроватями, — он поднял взгляд на мать и встретился с ледяной решимостью на её лице. Это успокаивало, даже когда снаружи разверзался ад.       Прогремел новый взрыв.       Материнская рука сжалась на его боку, земля под ногами дрогнула. Пошли тяжёлые снаряды. За грохотом канонады он не слышал — может быть, была и авиация? Если их бомбили, плохо дело.       Может быть, кто-то сверху и их несчастный госпиталь посчитал «гнездом оппозиции».       — Надо перетащить в подвал всех.       — Нари, справишься сам? — отец крепко, по-мужски сжал руку на его плече. — Мы с мамой возьмём южное крыло и пятую палату, а ты — остальные?              Тигнари кивнул, и еще один взрыв затряс землю под ногами сильнее. С потолка осыпалась побелка, грохот мебели прокатился по комнатам.       — Святая Руккхадевата, — пробормотала мама, прижимая Тигнари плотнее.       Послышались стоны из палаты. Из-за шума тяжело было определить, из какой именно, но, возможно, из всех. Тигнари метался от страха к зову долга.       Он выпутался из родительских объятий, сжав зубы. Снаряды гремели совсем близко. Он тащил безногого калеку на чистом адреналине, пригинаясь пониже к полу. Тот помогал ему руками, так что они быстро оказались в коридоре. Спуск в подвал дальше, за столовой. Впереди папа тащит на себе своего пациента, за ним — мама и медсестра Ракти переносят стонущего больного.       Тигнари еле спускает своего по лестнице, приземляя не слишком аккуратно, снизу помогает принимать пациентов учительница. Весь взмокший, он быстро пересчитывает детей. Четыре чумазых лица. Волосы на затылке встают дыбом.       — Коллеи! — он оглядывает темные углы бомбоубежища и не видит других детей. — Где пациентка, Падма?!       — Была здесь! — заражается паникой девушка и тоже оглядывает чумазые лица. Среди них нет больного ребенка.       Тигнари вылетает наверх под крики родителей.       Он видит ее на пороге. Маленькая фигурка, привалившись к косяку, смотрела в пламенеющую даль. Воняло гарью, пожар разгорался совсем недалеко. Темноту рассекали всполохи. С такого угла огонь будто обнимал её, а пули решетили. Она стояла на самой грани, готовая провалиться.       — Коллеи! Живо в подвал! — закричал Тигнари с другого конца коридора.       Два испуганных глаза оглянулись на него, блеснули огненными бликами, и… Она побежала.       Тигнари сорвался с места следом, спотыкаясь на самом старте, задыхаясь от паники. Он разрывался, зовя её по имени, но это всего лишь голос. Он не мог остановить её. Ребёнок исчезал в темноте, криво, хромая, но она убегала прямиком в разгар бойни.       — Стой! — он схватился за косяк, где она стояла всего несколько секунд назад. Тело по инерции врезалось в кривой край стены, но не ступало ни шагу дальше.       Снаружи, через широкий проспект, бесновался до задымлённых небес пожар. Очертания военных машин едва проступали в плотной пороховой завесе, Тигнари больше слышал, чем видел. Его природа наделяла его возможностью видеть в темноте, но не в хаосе.       Полыхали бытовки, в которых жили господа Анбар.       Бежать за ней — полное самоубийство. Пули свистят, лагерь поднял ответный огонь, со всех сторон на землю рушатся тела. А глупый ребёнок бежал в самые жвала мясорубки, аккурат посередине. Если она так рвалась помереть, то кто Тигнари такой, чтобы мешать ей?       Его плечо невесомо задели. Сквозняком кто-то промчался мимо него, врываясь в пасть темноты. Как в замедленной съемке Тигнари смотрел, как кончик встрёпанных волос исчезает во мраке: такого же цвета, как у него.       Новая автоматная очередь пробила оцепенение.       — Мама! — не своим голосом заверещал Тигнари.       Его крик заглушила новая череда, и ещё, ещё. За ними не слышно было, как посыпались на землю тела.       Прогремел взрыв.       За спиной закричали.       Пуля пронеслась в сантиметре от виска. Он рухнул на пол, прячась за полуразрушенной стеной у самого порога. Кошмар пролился внутрь госпиталя, давил со всех сторон и заливался в самое нутро через распахнутый в тяжёлом дыхании рот.       — Где мама, Тигнари? — послышались обрывки отцовского голоса неподалёку. Он скорее угадывал слова, чем действительно слышал за рёвом и свистом снаружи.       Отец тащил по коридору, наверное, последнего пациента. Оглядывался по сторонам в поисках жены, но видел только сжавшегося в клубок от ужаса сына.       Никто не слышал, как он кричал? А кричал ли он вообще? Тигнари всё ещё слышит грохот и голоса, но ему кажется, что он оглох. В уши заливался ровный писк.       Отец исчез за поворотом.       Сил подняться на ноги не было. Он высунулся в проход, рвано переставляя дрожащие конечности. Стреляли будто под самым ухом, но все люди, которых он видел, уже лежали на земле.       Темнота светилась. Плотная дымовая завеса окутала его глаза, и всполохи костра раздавали её ярким, горячим светом. Мгла над головой свистела пулями. Он полз в сторону сердца пожара, туда, куда должна была бежать Коллеи. Куда побежала его мама в попытке защитить маленькую дуру.       Первое тело, которое он перелез, было незнакомым. В форме. Тигнари не видел, в чьей именно — палили с двух сторон, и у него в затылке уже была дыра. Рядом же второе, без пульса. Чем дальше он заходил, тем их было больше, кто-то лежал в гражданской одежде. Это был мирняк. Они выбежали из горящих зданий? Дорожная пыль липла к мокрым щекам, Тигнари не почувствовал, что плачет, но грязь на губах была солёной.       Наконец нос уловил среди крови сильный запах медикаментов. Мама пахла парацетамолом, который измельчала вечером накануне.       Здесь не было никого на ногах. Только лежачие тела. Мёртвые.       Шерсть блестела в отблесках пламени. Тело распластано по земле в неестественной позе, рядом ещё несколько. Тигнари слышит запах своей крови, но он не ранился. Это её.       Почти подскакивая под пули, он срывается, обламывая ногти о землю.       — Мам, мам, — он хватает её за плечи, вмиг забывая обо всей технике безопасности при ранениях, его колотит так сильно, что они трясутся вместе.       Тигнари сразу видит. В основании шеи, чуть правее трахеи, навылет. Руки красные, хоть он и не видит цветов в темноте, и липкие. Её голова безвольно болталась на продырявленной шее, в глазах — гиблая чернь зрачков.       Он видел мёртвых людей. Не может обманывать себя тем, что она ещё жива. Это сонная артерия. Мама должна была умереть меньше, чем за минуту. Не было шанса спасти.       Он воет в её грудь, как дикое животное, и не слышит этого за писком в ушах. Чувствует, но не слышит, как дребезжат связки и войной дрожит земля под коленями. Может быть, военные уже за его спиной, но он не видит и их, не может заставить себя замолчать. До икоты сотрясается, обнимая остывающее тело. Его останавливает только хруст, и он не знает, чьи кости хрустят, но испуганно расслабляет руки. Стекая с его подбородка и носа, горячие слёзы стучат по её бледным щекам, он укладывает её обратно, не в силах отнять руки от родных плеч.       Под мамой что-то мягкое и тёплое, и тёплое не от пролитой крови. Под её плечом виднелся клочок ярких волос. Тщедушное тельце. Тигнари, скуля от натуги, отодвигает тяжелеющее тело в сторону и тянет за тёплую конечность, чувствует ответную силу в тонкой руке.       Коллеи жива. Выжила за телом его матери.       Она оцепенела от ужаса, не двигалась, но всё ещё жила. Её правое плечо — в цвет маминой крови.       Склоняясь совсем низко, он остервенело трясёт девочку за плечи, и вдруг пустые глаза сходятся на нём, прошибая по самую душу. Ребёнок вцепляется в него мёртвой хваткой, сжимая в ответ маленькими ладошками.       В распахнутых глазах он видит мамино отражение. Он черпает силы на новый рывок из ниоткуда, решительно утаскивая Коллеи прочь. Его мама не умрёт напрасно.       — Стой! Мои родители!       — Они погибли, — Тигнари с силой разворачивает её от пожара, закрывая зарево собой, и ползёт из последних сил.       Девочка сопротивляется, но куда ей против него. Даже уставшего, даже опустошённого. Она кричала, как резаная, что родители живы, что нужно их вытащить, но Тигнари, в отличии от неё, видел. Рассмотрел. На месте тех фургончиков — руины в костре и вонь горелой плоти. Здесь отовсюду только погибель, но, даже если кто-то выжил, им самим бы выбраться. Доползти до безопасного места.       А где оно, безопасное место?       Он пытается ориентироваться на запах госпиталя, но всё засыпало порохом и перемешалось, он плохо понимал, куда ползёт. Коллеи задачу не облегчала, брыкалась, как зверьё. Она будто проснулась от долгого сна длиной во всю свою жизнь, ожила впервые за время их знакомства.              Он всё ещё плохо слышит. Писк медленно нарастает, лишая слуха вовсе, и он слышит свист только под самый конец. За ним — первая нота грохота, мелкий обрывок, низкий аккорд, и… Тишина.       Они оба падают на землю без чувств. Не слышат оглушительного взрыва, как летят обломки и разбегается ударная волна.              Оглушённые взрывом, они лежат среди тел. Снаряды обходят их, принимая за трупы. Светает, медленно стихает пожарище.       Когда они придут в себя, солнце покажется на разорённом горизонте. С сильной головной болью Тигнари поднимется, неверяще таращась на едва устоявшие останки школы. Несколько уцелевших стен будут опасно крениться над разбирающими завалы людьми. Они будут кричать, раскидывая обломки, но он не услышит. Под кирпичами и балками они доберутся до обвалившегося подвала и достанут двоих выживших. Господина Чхетри не будет в их числе.       Ветер будет обдувать оголённые раны руин, огонь пожара ещё не стихнет, теплясь в самом сердце, коптя останки мирной передышки и надежд. Вокруг них будут лежать окоченевшие тела, и под Тигнари тоже будет тело. Он приведёт её в чувства с пустым, холодным навыком. Поставит на ноги и не дрогнет, когда ребёнок, подогнув больную ногу, почти упадёт. Но Коллеи удержится и выстоит. Они будут смотреть на призраки стен, на месте которых будет лишь сероватое небо, и не двигаться с места.       Маму сожгут первой волной. Через несколько дней закончат разгребать завалы в школе и достанут папу. Тигнари бы хотел развеять их вместе, где-нибудь подальше, но ему не представится такой роскоши. Килограммы общего праха выпустят на ветер разом, после скромной церемонии по погибшим на Ашвайском холме.       Коллеи так и не сможет увидеть тела своих родителей. Они будут. Но Тигнари не подпустит ее к изуродованным останкам.       Их странный дуэт пустят в свободную комнату в бараках в соседнем квартале. Хозяева погибли в ночь атаки. Пока Тигнари будет пропадать на ликвидации последствий, Коллеи будет сидеть на общих порожках и смотреть, как мальчишки пинают по двору импровизированный мяч из пластиковых бутылок.       Они почти не будут говорить. Не о чем. Тигнари будет тяжело смотреть на Коллеи, не то что слышать её голос. За её спиной он будет видеть маму, погибшую за неё, а за своим плечом — папу, которого он оставил в госпитале.       Тигнари найдёт под завалами мамины записи. Анализы Коллеи, убористый почерк и план лечения, всё, что мама однажды пересказывала ему в своём кабинете.       Через два месяца город попытается встать на ноги. Погибших развеят по ветру, завалы растащат. Отстраивать никто ничего не будет — ресурсов нет. Миротворцы исчезнут. Белых людей станет больше.       Еще через месяц пройдет слух об окончании войны. Тигнари не поверит.       У него не будет вещей, которые следовало бы взять с собой. Все его пожитки испорчены взрывом, он все ещё будет ходить в санитарской застиранной робе. У него почти получится отстирать мамину кровь.       У него будут скромные припасы еды, мамина тетрадка. И ещё кое-что.       — Ты уходишь? — на ломаном наяди.       Коллеи будет ходить, опираясь на палку. Все это не пойдет ей на пользу. Содранные коленки и локти не заживут ещё долго. Её организм не способен на быстрое заживление.       Лучше бы Коллеи оставалась в столице вместе со своими родителями. Она бы не прожила долго, но умерла бы, окруженная любовью, познавшая лишь физическую боль в убивающей ее конечности. А здесь, в разрухе и войне, она погибнет скотской смертью. Без родителей, никому не нужная, без лекарств и надежды.       Так будет думать Тигнари, смотря на то, как она беспокойно ворочается на продавленном матрасе. Он отдаст ей место на кровати, а сам будет спать на расстеленном на полу колючем одеяле. По инерции, следуя воле матери, он продолжит присматривать за ребёнком, живущим за её счёт.       В тетрадке госпожи Чхетри — призраки ее рук, ума и надежд. В ней — бессонная ночь, гениальное решение и порыв закрыть ребенка от пули. Жертва его матери — в одной только тетради?       Нет. Пожалуй, она во всем этом ребёнке. Коллеи — последний пациент, последняя надежда и причина.       Снаряд бы прилетел в школу в любом случае. Будь Тигнари с матерью там, они могли бы погибнуть также, как папа, пронзённый арматурой.       История не терпит сослагательного наклонения, все случилось так, как случилось. С каждым днём призрак родителей за их спинами будет слабеть, но иногда Тигнари всё ещё будет зависать, глядя в топазовые глаза. Тигнари не захочет потерять последний вздох своей мамы.       Она хотела спасти девочку от болезни, но защитила только от пули. Тигнари сможет продолжить это дело. Больше ему жить незачем.       — Нет. Мы уходим вместе.       Район Даэны, Сумеру, наши дни       «Если ты не будешь спать, когда мы вернёмся — я влеплю тебе нарушение УДО, ты меня понял?» — было последним, что сказал Сайно, когда уходил.       Но Тигнари не впервой было покидать его квартиру в обход двери.       Откровенно говоря, он устал от этой неинтересной игры, в которой вся его роль сводилась к тому, чтобы быть послушным. События последних суток опустошили его настолько, что в нём почти не осталось страха. К тому же, он знал, что Сайно не вернёт его в тюрьму. Сколько можно пугать его этими уголовниками? Если он снова загремит в колонию, он воспользуется заточкой и останется на пару пожизненных. Заработать на протез для Коллеи в нынешних реалиях по другую сторону решётки будет даже быстрее.       Не то, чтобы цель его вылазки была настолько же мятежной, как сам порыв. На кухне Сайно — только паутина и галеты из сухпайка пятилетней давности, а Коллеи на экзамен опоздала, значит не завтракала.       Так что Тигнари безмятежно шагал по тротуару с пакетом, полным припасов, когда увидел знакомую машину. Вообще-то, на такой модели разъезжала половина сумерианцев. Но у него на мелочи профессиональная память — конечно, он помнит и номер, и царапину на заднем правом крыле, и то, что левый локоть у Сайно темнее, чем правый, из-за привычки выставлять за рулём руку под солнышко.       Шаг Тигнари замедлил. До ушей донеслись обрывки речи Коллеи. Сайно совсем не слышно, значит, она о чём-то рассказывает. Было бы здорово, если бы она не накидывала ещё больше земли на его и так глубоко закопанный гроб. Тигнари мягко подкрался, оставаясь вне видимости зеркал.       — …трудно было найти. Он много куда просился, но мы чужие были в городе, ему не доверяли. А потом… Внезапно появились деньги. Он стал меньше дома появляться, нервный весь, ошивался со всякими…       Вот же паршивка. Тигнари сжал зубы, порываясь прикрикнуть на неё прямо оттуда, где стоял.       Ну куда её занесло? В слезливые предыстории? Он цокнул, качая головой, и направился к машине.       — В общем, я долго не понимала ничего. Он говорил, на ставках играет, хотя приходил часто побитый и с ног валился. Я только сейчас вспоминаю, как он мало ел тогда. Все деньги откладывал, на скелета был похож, а глаза вечно красные… Откровенно говоря, мне было не до детективов, выжить бы. Больно очень…       — О чём болтаем?       Тигнари свесился в открытое окошко пассажирского, встречаясь с Коллеи глазами, полными праведного возмущения. Девочка подскочила на месте от испуга и захлопнула рот на полуслове.       — Об экзамене, — робко попробовала она, хоть уже и видела в выражении лица брата, что спасаться поздно.       Тигнари ненавидел ворошить прошлое так сильно. А прошлым он иногда считал даже просто вчерашний день, что логично, но всё равно странно. В доме Тейдж-Аррар стоял вполне гласный запрет на такие разговоры во имя сохранения рассудка. Справедливости ради, квартира Тейдж-Аррар сейчас довольно далеко.       Ограждая ребёнка от праведного гнева брата, между ними поднялось стекло. Сайно спешно выбирался из машины. Тигнари помог вылезти Коллеи, они молча дошли до подъезда, молча проехались в лифте и молча прошли в квартиру.       Сайно прошёл первый, сразу разуваясь и исчезая в спальне. По шуму деревянной рамы Тигнари услышал — закрывает балкон, через который слинял Тигнари.       Молчали все втроём. Коллеи виноватилась перед Тигнари, Тигнари — перед Сайно. Сайно просто был мрачнее тучи, даже в глаза не смотрел, как в трауре. Тигнари гадал — в трауре по их отношениям или, может, Сайно всё-таки грохнет его завтра, и просто начал заранее?       Тигнари подозревал, что так будет, и всё равно закатил глаза. В доме Сайно едва-едва нашлось три кружки. Две — кофейные, когда-то очень давно белые, он забрал с его рабочего стола, и ещё один стакан раскопал на кухне. В двух заварил пакетированный чай с мятой и мелиссой, и в одной — злосчастное кофейное хрючево. Он не спрашивал Сайно, будет ли он. Если заварить, конечно, будет. Такой, как Сайно, продукты не переводит.       — Перестань так смотреть, — он покачал головой, не глядя на Коллеи, но чувствуя её собачий виноватый взгляд. Ей-богу, бьёт он её, что ли?       В миску посыпались шоколадные печенья из магазина. Он накрыл на стол нехитрый полдник на трёх человек и рассеянно обвёл взглядом маленькую кухню. Табуреток было всего две.       — Я пригрузила твоего парня, — она неуютно пожала плечами, обнимая пальцами горячую кружку с полустёртым рисунком цирка шапито.       — Я уже говорил тебе, — глубоко вздохнув, Тигнари опустился на свободный табурет, прибирая хвост на колени. — Они никогда не поймут. Только силы потратишь.       — Да тебе бы самому послушать, — пробубнила Коллеи, пряча взгляд в тёмной жиже с мятным запахом.       Вместо ответа Тигнари мотнул головой в сторону двери. В проходе стоял хозяин квартиры. Коллеи снова замолчала, абсурд происходящего нарастал и действовал на нервы. Тигнари начинало надоедать. Что бы не успела там рассказать его сестра, это определённо не стоило жалких потуг вести себя, как ни в чём не бывало, захвативших комнату.       — Коллеи, — абсолютно позорно сипло произнёс Сайно. — У меня весь магазин на приставке скуплен. Сыграй.       Её сдуло, как ураганом унесло. Забрала с собой свой чай и миску печенья, хлопнув дверью спустя несколько секунд — очень бодро для девочки с больными ногами. Сайно гипнотизировал взглядом оставшиеся кружки. Тигнари поставил галочку о собственной правоте, когда тот, проиграв внутреннюю борьбу, забрал со стола кружку, о которой не просил.       — Пойдём, — бросил он на пороге, не поворачиваясь.       Первое, что сделал Сайно сразу, как вошёл в кабинет, рванул на себя первый ящик стола. Когда пистолет снова мелькнул в его руке, Тигнари почувствовал, что его сейчас вырвет. Но черный металл пронёсся вспышкой. Сайно скинул оружие в ящик, отдёргивая руку почти с отвращением, и снова захлопнул.              Когда Сайно настойчиво усадил Тигнари в кресло, ему сразу бросилась в глаза странная перемена. Ноутбук на рабочем столе был чужим. Другой цвет, другая клавиатура. Сайно пустил его в кресло и он оценил названия раскрытых папок с файлами.       «АРАТАКИ ИТТО»       «КЛАН ОНИ»       «КОМИССИЯ ЯСИРО»       И ещё с десяток файлов с именами и местами, о которых Тигнари почти ничего не слышал.       Сайно стоял здесь же, мерно цедил сделанный для него кофе, опираясь бёдрами о стол. Сцепив руки на коленках, Тигнари ожидал инструкций, но Сайно только одаривал красноречивым взглядом. Так что он на пробу клацнул мышкой и открыл папку с названием «КЛАН КАМИСАТО». На экране быстро подгружались ряды новых документов: сканы ПДФ, текстовые заметки, фрагменты из телевизионных новостей. Тигнари неуверенно поглядывал в сторону файла «СМЕРТЬ КАМИСАТО АЯКИ», когда Сайно наконец заговорил.       — Ты знаешь, кем работал аль-Хайтам? — хмурясь навстречу своему кофе, спросил он.       — Не думаю, что у тебя есть друзья вне участка, — честно признался Тигнари. Пока он плохо понимал, к чему ведёт эта явно издалека начатая беседа.       — Так точно, — Сайно приподнял уголки губ. — У него три высших образования, одно из которых юридическое. А работал он в архиве. Сидел в подвале по девять часов в день. Есть предположения, почему?       Перед глазами явственно предстал портрет пропавшего мужчины. Тигнари уже легко восстанавливал его по памяти. Теперь неприятные глаза реалистично рисовались в неживом свете электрических лампочек, за ворохом макулатуры. Смотрелось вполне органично.       Он легко мог представить эту парочку вместе. Сайно, больной принципиальный трудоголик, и социопат, засевший в норе — звучало, как рабочий тандем. По крайней мере, если бы Сайно выбрал его для дружбы, пленник подвального архива не смог бы от него отделаться.       — Потому что был абсолютно невыносим, — Сайно задумчиво качнул наполовину опустевшую кружку, будто дегустировал дорогой алкоголь, а не «3 в 1». — В первый год работы по его милости чуть не уволили двоих прапорщиков. Один его за кофе гонял, второй насиловал десятиминутными видеороликами про своих детей и собак. Потом он чуть не засудил прокурора после того, как его попытались склонить к переработкам; и, на сладкое, натравил дисциплинарную проверку на весь высший офицерский состав из-за того, что нам в мае облегчённую форму не выдали. Когда его попытались уволить, он уже обложил их нормативными актами и выжимками из трудового кодекса, по которым его увольнение должно было обойтись отделу примерно в миллиард, — Сайно по-доброму усмехнулся, проваливаясь в воспоминания. — В общем, решено было просто спрятать его куда подальше. У полковника от него глаз дёргался.       Всё, о чём говорил Сайно, удачно завершало картину. Человек вроде него вполне мог компостировать мозги Тигнари появлением своего портрета на каждом шагу — ночной кошмар, но в образ входил идеально. Это всё не отменяло того, что пока причина внезапного откровения Сайно не была ясна.       — Я это всё к чему, — он залпом допил кофе вместе с густой горькой дрянью на дне и стукнул чашкой по столу. — Он в жизни ничего бесплатно не делал. А вот это, — Сайно ткнул пальцем в россыпь файлов на экране ноутбука, — точно в должностную инструкцию архивариуса не входит. Он копал под якудза сразу, как только они появились, я под лупой каждый файл просмотрел. Он что-то знал.       Перехватывая взгляд Тигнари, всё ещё не исполненного пониманием, Сайно раздражённо затряс головой и склонился к столу. Со знанием материала он перемещался в файловых путях, переходя от папки к папке. Через несколько секунд перед Тигнари открылось почти пустое окно с всего несколькими вкладками.       «ГЛАЗ БОГА» – гласило название папки.       — Что ты знаешь об этом?       Ох, он знал. Не так много, но он уже точно слышал это название. Дважды, а если быть совсем точным — один раз слышал и один раз прочитал. В самый первый раз он принял это за бредни сумасшедшего, но троекратное попадание всё меньше походило на совпадение.       — Почти ничего, — без удовольствия наконец ответил Тигнари, прокручивая воспоминания в поисках чего-то дельного.       Он вспоминал Мико, под крышей которой Аратаки со своим коллегой обсуждали эту дрянь, и кривые записки на меловой доске, которые он не успел толком изучить. Больше месяца назад, ещё в колонии. Тогда безумный наркоман был слишком воодушевлён его приходом, чтобы позволить прочесть подробности своей модифицированной формулы.       Один раз — случайность. Два — совпадение. Но три? Это последовательность. Тигнари готов был поставить на то, что то, о чём говорили якудза, то, о чём думал аль-Хайтам и то, о чём писал Док в ломке по зохре — одно и то же вещество.       Сопротивляясь выжидающему взгляду Сайно, он кликнул по файлу, название которого выбивалось из прочих инадзумских слов.       «САТЬЯВАДА»       Совсем не к месту. Он припоминает термин ещё с пар по философии. Какая-то из стадий медитации, что-то про единение то ли с божеством, то ли с мировым древом. Тигнари никогда по-настоящему не интересовался, а препод ставил ему автоматы за хорошие косяки, так что он ни шиша не запомнил.       Он пробежался глазами по тексту. Простая выжимка из литературы без комментариев или пояснений. Файл плохо стыковался с соседними в папке. В них — расшифровки звонков и несколько аудиоотрывков. Тигнари показалось, файл попал сюда случайно. Или данных, которые их связывали, больше здесь нет.       Пролистывая соседний файл, он, разумеется, натыкается на имя старого-доброго Голда Альбедо. Абсолютно тухлый перехваченный телефонный разговор, Тигнари мог бы написать такой для Сайно и без прослушки, но вот в реплике снова мелькает «Глаз Бога» и Тигнари стопорится.       Рассказ Мико о якудза в её борделе — пересказ пересказа, абсолютно бесполезная в контексте следствия вещь. Но и Тигнари не следователь. Бандиты тоже упоминали Мела. Он должен был стать связующим звеном в этом деле также, как связывал все наркотики Сумеру. Тигнари давно привык, что все пути сводились к Альбедо, ведь это была причина, по которой у него никак не получалось от него сбежать. Как в детской сказке про Зазеркалье, он мог идти сколько угодно в любом направлении, но паучьи пальцы с марионеточными ниточками так и оставались над его головой, не удаляясь ни на шаг.       — Сайно, — Тигнари мычит, не уверенный, стоит ли озвучивать догадку. — Помнишь арест предыдущего главаря «Кхаба», пять лет назад?       — Конечно. Я там даже был.       Тигнари рассеянно оборачивается через плечо. Мир тесен. Будь Тигнари менее аккуратен, они могли бы пересечься намного раньше. Сайно в тот день должен был быть примерно его возраста. Он бы посмотрел на молодого полицейского.       С другой стороны, заинтересуйся им Сайно тогда, они бы, пожалуй, не избавились от того тела так просто. Тигнари даже не хочет думать о том, каким кошмаром бы всё обернулось.       — В какую тюрьму его посадили?       Сайно хмурится, припоминая.       — Всех кхабовцев в двенадцатую везут. Ты там же отбывал.       Всё ладно складывалось. Конечно, Тигнари понимал, что Док, которому он таскал наркоту — важная птица. Пусть он и доживал последнее, чередуя ломки и приходы, сидел дед в шикарных условиях. Но то, что он и был тем самым Зандиком, которого свергнул Мел? Человеком, воспитавшим это чудовище? Сложно было поверить в то, что однажды этот падший помешавшийся руководил столицей. Именно с его стола должны были выйти таблетки, выбившие из жизни Тигнари два года. И в это поверить было можно.       Они даже были похожи. Нет, конечно, Альбедо не был родным ребёнком. Тигнари точно знал: в нём течёт северная кровь, тогда как его бывший босс — чистокровный сумерианец. Но было что-то общее в их безусловной манере себялюбия. Что в скользящих и тихих движениях Альбедо, что в токсичных и больных рывках Зандика, читался золотой стандарт вознесения над челядью, стойкая уверенность в собственном превосходстве и омерзение перед подножной грязью.       — Это тяжёлый наркотик, — собираясь с мыслями, выдыхает Тигнари. Он заканчивал складывать в голове приблизительную картину, а Сайно уже чуть ли не за плечи его тряс в ожидании пояснений. — Не знаю, что за название такое тупое, я его никогда в руках не держал. И не уверен, что он вообще существует.       — Как это? — нетерпеливо переспросил Сайно. Его лицо кривилось тем сильнее, чем больше говорил Тигнари, и казалось, что он испытывает боль.       — Я думаю, что видел его формулу. Она не выглядит жизнеспособно, — Тигнари покачал головой.       Если то, что строчил Док на своей доске — формула той самой зохры… Это объяснило бы его нездоровый трепет. Когда Тигнари указал на несостыковки, Зандик чуть не бросился на него. И всё же, это не даёт никаких гарантий. Формула на доске может остаться просто выдумкой глубоко больного человека.       — Но Мел вполне мог наобещать инадзумцам с три короба, — Тигнари пожал плечами. — Он получает с них огромный навар.       — И что в нём должно быть такого особенного?       Сайно не мог найти место рукам, пристраивая их то в карманах брюк, то на столе, то теребя пустую пачку из-под сигарет. Он то и дело качал головой, как корова, отгоняющая надоедливых мошек.       — Я не знаю, — с упором повторил Тигнари. — Он должен быть похож на зохру. Про неё бравый наркоконтроль и так всё знает. Быстрый психостимулятор, делается из грибов, чаще всего употребляют в форме кристаллического порошка, через трубку, как крэк. Но, честно говоря… — Тигнари замялся, подводя к концу краткую лекцию.       Он знал, что хотел сказать, но тушевался под требовательным взглядом Сайно. Обсуждать это с ним ощущалось неестественно. Точно распинаться о сортах сыра перед кошкой-крысоловкой.       — Не представляю, чем он может быть так хорош. Люди уже придумали героин. Я имею ввиду, — Тигнари почесал затылок, не выдерживая недоумения Сайно, — всегда появляется что-то новенькое. Быстрее, ярче, дешевле. Но ничего из этого не тянет на преступные схемы с похищением людей и вооружёнными нападениями, понимаешь?       Объём информации с двух сторон давил на обоих. Сайно медленно кивал, очевидно занимаясь внутренней сортировкой данных, и почти не находился сейчас с Тигнари в одной комнате.       — Думаю, что аль-Хайтам понял, — тяжело подытожил он. — Открой третий файл.       Сначала Тигнари подумал, что это содержание очередного телефонного звонка. Но, быстро пролистнув до конца, увидел, что участников разговора было аж четверо.

Добро пожаловать. Впервые у нас?

Добрый вечер. Будьте добры, ваш фирменный напиток.

Его пока нет. Мы недавно открылись. Пока что анализируем предпочтения. Вот вам что нравится?

      — Это расшифровка записи с его жучка, — подал голос Сайно. — Последний файл, над которым он работал. Прочти.       Читая документ, Тигнари подумал, что аль-Хайтам был не просто невыносим — он был безумен. Сунуться в опорный пункт якудза, прекрасно осознавая, куда лезешь? Удивительно, что он вообще оттуда вернулся.       — Они опять говорят про богов, — Тигнари выделяет курсором имя аль-Ахмара и косо смотрит в сторону «Райден». Судя по контексту, она тоже была божеством.       — Опять?       Тигнари отрывается от экрана в сторону непонимания Сайно. Да, у него частенько возникали проблемы с границей продуманного и сказанного, особенно с Сайно. Иногда он думал, что озвучил мысль, пока на самом деле молчал, или не понимал, как Сайно услышал то, о чём он, казалось, просто подумал.       — Сатьявада, — пояснил Тигнари. — Хей, ты в порядке?       Сайно, крепко схватившись за голову одной рукой, машет второй и давит гримасу. Когда Тигнари пытается протянуть к нему руки, он защищается, отходя на полшага, и безуспешно пытается привести себя в порядок.       — Это на погоду, — Сайно прочищает горло. На лице всё ещё видна рвущаяся изнутри агония, но он пытается вернуться в диалог, промаргиваясь. — Сатьявада. Фаза религиозной медитации, да?       — Ага, — тянет Тигнари, всем видом выражая недоверие к слабой отмазке. Он припоминал не начатую пачку трамадола в аптечке Сайно. Мужчина полностью соответствовал образу человека, забивающего на предписания врача.       Религия и наркотики — вообще вещи более близкие, чем большинству хотелось бы. Пару раз под ГГБ Тигнари видел Руккхадевату. Она, конечно, злилась на него. На своих «рабочих» вечеринках он часто слышал бессвязный религиозный лепет с уст своих клиентов. Они извинялись, благодарили, но редко это было чем-то оформленным.       — Может быть, в деле замешан религиозный психоз? — Тигнари смял губы, гипнотизируя взглядом строчки диалога в ноутбуке.

Говорят, в Сумеру сохранились целые кланы его потомков и последователей. Это завидно. Тигнарийцы, кажется?

      — Что-то вроде мистерий?       — Чего? — настала очередь Тигнари склонять голову в непонимании.       — Ремурийские мистерии. Ну, или миктланские, — ясности на лице Тигнари не прибавилось, так что Сайно, вздохнув, продолжил. — Жрецы упарывались психоделиками и «говорили с богами». Мистерии длились неделями, собирали народ, а практиков признавали настоящими оракулами. Если все эти бандиты хотят влезть в духовенство, жертвы оправданы. Но это грозит тотальной катастрофой. Храмы остаются последним местом, куда эти уроды пока не дотянулись.       Он пусто уставился в экран, поражённый своей догадкой. Тигнари хотелось его как-то успокоить, опровергнуть теорию, но пока предложить вместо неё было нечего. Для Мела, например, ничего святого не было, да и якудза на богобоязненных не походили.       — У аль-Хайтама семья была посвящённая, — в тоне Сайно Тигнари услышал финальную убеждённость. — Родители были хатибами, а бабка, которая его воспитала — учила детей в медресе. Он ушёл из храма Руккхадеваты, как только вырос, но сохранил все связи.       — Почему тогда он не написал этого прямо? — всё ещё в скептическом настрое спросил Тигнари.       — Он собирал это для себя. Накануне исчезновения он хотел поговорить со мной о чём-то, но его друг овдовел и он сорвался с работы, — Сайно бездонно таращился в экран, собирая версию по кусочкам. — Думаю, он хотел рассказать мне.       — А ноутбук ты… — аккуратно начал Тигнари.       — Украл, конечно.       В его голосе давно нарастала такая напряжённость, какую Тигнари слышал едва ли не впервые. Такой тон, каким спрашивают «Ты в порядке?» после ночи безответных звонков, такой тон, каким встречают в дверях трижды пробитого пулей. Он так давно не слышал его в свой адрес.       — Ему он сейчас ни к чему, — быстро заговорил Сайно. — Он валяется где-то в застенках у «Кхаба», и лучше бы сукиному сыну быть живым и ждать, пока я его…       — Сайно, — Тигнари с большим трудом выдержал ровный голос.       Ему так нестерпимо захотелось притронуться к его щеке сейчас. Развеять отчаяние, клубящееся в чужой груди, дать опору голове, которая — он видел, — всё ещё раскалывалась от боли, и вернуть его сюда, к себе. Забрать у призрачного аль-Хайтама, загоняющего до обморока.       Он не чувствовал, что может прикасаться к Сайно сейчас.       — Ты не пожалеешь? — выдавил Тигнари вместо всего, что хотел сказать.       — О чём?       — Обо мне, — он сглотнул. — Разве ты мне веришь?       Он просто убедится, что все друг друга верно поняли. Что Сайно понимает, куда его пускает и вообще помнит события последних суток. Он не вынесет ещё одного разговора, подобного утреннему; он надеется, ниже падать некуда, потому что он уже отбил себе всю задницу. Здорово, если Сайно настолько уверен в нём, потому что Тигнари в себе — совершенно точно нет. Весь этот разговор точно не был логическим продолжением того, что они оборвали два часа назад. Тогда Тигнари ожидал пули в лоб, а сейчас сидит в его кресле и читает документы, явно не предназначенные для глаз бывшего унута наркокартеля.       Сайно по-старчески устало вздохнул, и выдал, потирая переносицу:       — Я никому не верю. Но я даю тебе выбор, потому что он должен быть у всех, даже у маргиналов вроде тебя.       Тигнари изо всех сил надеялся, что дело было не в просветительской лекции Коллеи. Кем она его выставила? У Тигнари всегда был выбор. Он знал, что вся его жизнь — одна длинная попытка и рыбку съесть, и на хуй сесть. Пока у него получалось, они с Коллеи могли жить взаймы, но он редко удивлялся, когда рыба в ответ пыталась раскусить его пополам, а вторая часть поговорки — выполнить запланированную часть сценария.       Даже если она наплела Сайно с три короба, Тигнари не сможет проверить её историческую сводку. Для этого его собственные воспоминания не должны быть похожи на скрюченную, простреленную консервную банку.       И всё же, было бы проще, если бы Сайно никогда об этом не узнавал. Тигнари — тот, кто он есть. Подростка в застиранной санитарской робе он помнил смутно и отдалённо, как и всех, кого он оставил в том городе. Это всё равно, что знакомить кого-то с мертвецом. Он не услышит, не ответит и не назовётся настоящим именем. Сейчас оно у Тигнари фальшивое, а работает он на наркокартель, взявший за цель насадить голову Сайно на кол.       — Мой выбор может стоить тебе жизни, Сайно.       — Я не боюсь Голда Альбедо, — Сайно скорчил пренебрежительную мину.       — Только потому что тебе нечего терять, — Тигнари пожал плечами с некоторой отстранённостью.       Глупо отрицать то, как крепко Мел держал за яйца Тигнари Тейдж-Аррар. Люди вроде Сайно, не обременённые электрошоковым ошейником, вызывали в нём зависть, если он позволял себе думать об этом.       — Нет, это потому, что он просто человек, — легко возразил Сайно. — Кишки у всех вас одинаковые. И, раз Мел решил убить меня, я выпущу их ему.       — Сайно, — Тигнари сглотнул, плохо справляясь с набежавшими мурашками. — Ты тоже — просто человек.       Полицейский раздражённо цыкнул. На мгновение Тигнари показалось, что тому есть, что ответить, но он просто сложил руки на груди.       Из соседней комнаты раздалось радостное повизгивание Коллеи и слишком громкий музыкальный всплеск выигрышной партии в онлайн-стратегию. Это почти смешно — то, как ей весело в счастливом неведении, пока Тигнари хочет умереть прямо за компьютерным столом, только бы не истязаться муками выбора.       Счётчик файлов в папке «ЯКУДЗА» показывает трёхзначное число. В лучшем случае на ознакомление уйдёт несколько часов, и Сайно, стоящий над душой, судя по всему, никуда не спешит.       ФКУ СИЗО-4 ГУФСИН Сумеру по Центральному району       Сумеру-Сити — мегаполис, раскинувший щупальца посреди тропического леса. С годами каменные джунгли теснили естественные всё дальше. В сердце города сегодня не продохнуть и травинке, и только на окраинах зелень остаётся скромной частью пейзажа.       Он шумный, пульсирующий и по-своему живой, но эта жизнь — антипод природному гению. На этих землях не было места им обоим. За гулом автомобилей, грохотом заводских конвееров и пьяными криками отдыхающих на улице Сокровищ не было слышно шелеста листьев или птичьего крика.       Это называется шумовое загрязнение. Город разошёлся так, что птицы утратили способность находить друг друга. Для того, чтобы продолжать жить, они перебрались в ночь. Сменили биологический ритм, подстроились под мазутного гиганта и разрывались в ночи. Всё под окнами работяг с хроническим недосыпом: вставать через несколько часов и снова идти на те же самые заводы.       Ни в Инадзуме, ни в Мондштадте Тома ни разу не слышал такого плотного ночного клёкота. Может быть, города там не настолько шумные, а может, птицы сдались перед техногенной катастрофой и навсегда ушли.       А может быть, дело в том, насколько много в проклятом Сумеру было живности на любой вкус, цвет и панический ужас. Кислотно-зелёные сколопендры, ядовитые змеи, птицы с огромными клювами, похожие на нарисованный ночной кошмар детсадовцев. И всё это — летало, ползало и пряталось за мебелью. К каменным джунглям смогли адаптироваться только самые мерзкие и отбитые твари. Тома был сыт по горло Сумеру.       Под нестройный гомон ночных птиц он стоял посреди улицы, неестественно долго и внимательно оглядывая обшарпанные стены государственного учреждения за колючей проволокой. Район был спальный, в квартирах многоэтажных гигантов позади почти не осталось окошек с горящим светом. Последние полуночники укладывались спать, оставляя Тому наедине с воем сумеречных птиц и грузом безвыходных мыслей.       На нём непривычная шкурка сегодня. Он не помнит, когда в последний раз он застёгивал все пуговицы под горло, но сегодня форма обязывает. На нём рубашка, тесновая в груди, брюки с отглаженными стрелками и кепка с блестящей кокардой внутреннего управления Сумеру. Сумерианец из него просто смехотворный, но сегодня ни у кого не должно было возникнуть вопросов. Форма — просто условность. Важнее всего то, что на бедре пристёгнута кобура с пистолетом. В точности, как табельный, только нет.       Зарешеченные окна слабо светились. Свет внутри никогда не выключали. Тома считал окошки: второй этаж, с двадцатого по двадцать второе, если считать справа.       Мягкие, нестройные шаги сначала стучали на периферии, но медленно приближались. В такое время здесь сложно встретить прохожих. Тома обернулся.       — Не думал, что ты действительно на это пойдёшь, — на чистом инадзумском.       Лицо Томы изуродовала гримаса омерзения. Он бы хотел ударить, ударить много-много раз. Размозжить лицо об асфальт и смотреть, как бордовая кровь блестит под фонарным светом. Куникудзуши он ненавидел так чисто и безусловно, что конкуренцию этому чувству могла составить только любовь к Аято Камисато.       — Неразумно показываться мне на глаза, — Тома вытер бы свои глазные яблоки, если б мог, но он только отворачивается к глухим стенам.              — Брось, — Куникудзуши звонко хихикнул. — Ты не можешь ничего со мной сделать.              — Не путай меня с Аратаки-куном. Это он терпит твои фокусы.              — Камисато Аято тоже их терпел, разве ты не его псина?              Тома вздрогнул, как от разряда тока, прошившего всё тело.              — Не смей произносить его имя своим грязным ртом.              Никогда и ни при ком его так не трусило от одной только мысли о насилии. Он бы хотел выпотрошить подонка на каждую статью уголовного кодекса Сумеру, Мондштадта и Инадзумы вместе взятых.              Куникудзуши расхохотался своим резким, неживым смехом, как вилкой по керамике.              — Ты такой бука. Разве я не облегчил вам задачу, подобравшись поближе? — в тон своим словам он сделал шаг, вторгаясь на периферию зрения Томы. — Без меня от Глаза Бога никакого толку. Ты ведь знаешь, как хлопотно провозить такие вещи через границу.              — Без тебя разберёмся, — процедил Тома, крепко сжав зубы.              — Оу? — вскинув тонкие брови, Куникудзуши приложил руку к груди. — У вас есть другие потомки Райден на примете?              — Зачем ты притащился? — даже не дослушав, перебил его Тома. — Трясёшься за всю мочу, влитую в уши Аратаки? Не пытайся меня заболтать.              — Тише, парень, — Куникудзуши сладко спустил голос до полушёпота, одаривая собеседника снисходительным взглядом.              Тома почувствовал себя идиотом. Прошло столько лет, а он всё ещё вёлся на его гнилые провокации.              — Я просто считаю решение Камисато-сама неразумным, — голос Куникудзуши оставался тихим, но приобрёл неожиданную серьёзность. — Аратаки-кун трепло, но это его стиль. Он никогда не переходил границ и чисто выполнял работу. Синобу-сан верна ему до гроба, а остальные… ничегошеньки не знают. Вы все слишком трясётесь за тайну Глаза Бога. Грандиозное прячется на виду.              Последнее, что стал бы делать Тома — прислушиваться к советам Куникудзуши. Он мечтал сделать из его кишков праздничную гирлянду и украсить ей улицы города, выцарапать глаза и протолкнуть в глотку, вырвать ногти и сделать из них аппликацию его изуродованного тела, он проклинал тот день, когда они встретились много лет назад. Камисато-сама поверил в его воздушные замки, повёлся и болван Аратаки. У сладкоречивого ублюдка отлично получалось пудрить мозги амбициозным людям. Тома не был таким, но его слабость была в другом. Он до сих пор расхлёбывал последствия, все они барахтались там. Тома мечтал сжать руки на хрупкой шее и переломить позвоночник, и его успокаивало только то, что урод и без него мучился от нечеловеческой боли каждый день своего существования.                                   Он шёл полуосвещёнными коридорами. Приглушённая музыка доносилась с первого этажа. Кто-то оплатил крупный банкет сотрудникам СИЗО в честь дня рождения какого-то стажёра. Шум не стихал уже несколько часов, отбывающие сдались в попытках помешать празднику. Сквозь решётки было видно, как кто-то пытался уснуть, накрывшись с головой простынью, кто-то играл в карты при слабом освещении из коридора.              По пути Тома встретил только одного служивого, и тот, кажется, пошатывался на пути к лестнице.              Четвёртый блок. Прозаично. Кто бы мог подумать — ведь Аратаки Итто суеверен.              Тома затворяет за собой дверь и выдвигает тяжёлый дребезжащий засов.              Сюда почти не долетает музыка. Отзвуки старой попсы из прошлого десятилетия доносятся из щели под дверью. Громче звучит нестройное сопение, храп стукается о сырые стены.              Некоторые из них не спят. Мягкий сигаретный дым тянется из глубины камеры, двое сидят на шконке и раскидывают партию в преферанс. Они почти не удостаивают Тому взглядом. Он глубоко надвинул кепку на глаза перед тем, как зайти сюда.              В дальней камере он различает в темноте приметную копну белых волос. Итто лежит на животе и ногами к решётке, койка под его весом жалобно прогинается. Тома не видел его лица. Аратаки Итто спал, закрыв его предплечьем, а вторая рука свисала на ледяной пол, едва касаясь пальцами плитки.              Тома глубоко вздыхает.              Нет. Он начнёт с другой камеры.              В ней пятеро. Он знал их, это ребята из Дзёрогумо, все до единого. Почти всех сам вербовал, отдавал приказы, распоряжался их жизнями. Как и сейчас.              Первый выстрел подрывает их одновременно вскочить с кроватей, не разлепив глаз. У всех хорошие боевые рефлексы — хоть в такой ситуации и стоило бы оставаться лежать. Во-первых, так было бы тяжелее попасть в голову — у него всего два магазина, — и, во-вторых, гораздо проще считать оставшиеся мишени, когда они стоят. Строгое разделение живых и мёртвых по математическим вертикалям.              Второй и третий выстрел приводит всех в чувства окончательно. На него кричат. Теперь его, конечно, узнали: он слышит своё имя. Они точно вглядывались в изуродованное лицо того, кто стрелял по ним, перед смертью.              Чаще получалось попасть с первого раза. У него огромный опыт, он первоклассный стрелок. Они больше не были Хиракавой Шидо, Дайсуке Рё, Сабуро Като — они были третьей пулей, четвёртой и пятой, шестой. Ивамото навсегда останется седьмой, восьмой и девятой — ему очень повезло увернуться от двух первых.              Тела падали на пол, музыка всё ещё стучала снизу. Там, конечно, услышали, и медленно зашевелились. С вознёй, не выключая магнитолу. Банкет был очень, очень хорош, с пачками купюр на сервированных тарелках.              Десять, одиннадцать, двенадцать…              — Тома! Ебучий выблядок, остановись!              Тринадцать, пятнадцать, семнадцать.              Второй магазин в кармане на бедре. Он меняет его так безмятежно, пока проклятия летят в его лицо вместе с брызгами слюны и крови. Он слышит, как булькает простреленная шея того, кто стал жертвой семнадцатой пули. И снова: раз, два, три…              — Какого дьявола, То…              Дьявол? Дьявола не существует, это мондштадцы придумали. Мама водила Тому в храм Барбатоса на заунывные служения, верила в легенду о свержении демонического бога в подземный мир мёртвых и велела подставлять вторую щёку. Что ж, его первая щека была опалена настоящим пламенем, и он не отдаст ему вторую, ясно?              В Инадзуме, не порабощённой сумасшедшими барбатианцами, знали, что испокон веков миром правили стихийные боги. Близнецы Райден, Руккхадевата, аль-Ахмар, Эгерия… Никто не вечен. Они тоже ушли один за другим.              И теперь миром правит… Камисато-сама.              Тем не менее, Тома хочет благодарить богов о том, что между ним и Итто находится решётка. Тело товарища с простреленной головой зажато в его руках-тисках, пока сам о́ни смотрит на него из глубины камеры. В его глазах Тома больше не видит и следа человеческого. Ему даже чудится, как алые рога в спутанных со сна волосах растут и остреют, но это, конечно, всё заражённое отчаянием воображение.              У них были разногласия. Конечно, ведь Итто был полным придурком. Шумным остолопом, лезущии на рожон, неспособным к длительным стратегиям. Он не слушался, что страшнее всего, и был слишком большим и страшным, чтобы так просто держать его в узде.              Они неплохо проводили время за чашкой сакэ. У него было отличное чувство юмора и обворожительная харизма простака. Он был щедрым и громким — шлюхи и бандиты просто обожали Аратаки Итто.              Тома не был шлюхой, и, вопреки всеобщей уверенности, бандитом он тоже никогла не был.              Однажды они остановились прямо посреди улицы в Каннадзуке, под проливным дождём, чтобы Итто прикормил недоеденным тайяки собаку, которая цапнула его за штанину.              Тома стреляет в своего бывшего товарища. Пуля летит быстро, но Итто совершает рывок с нечеловеческой скоростью. Вместо головы она прилетает в плечо, о́ни стопорится, хватаясь за решётку.              — Тома, я убью тебя, — рычание такое сильное, что слов за ним почти не слышно. — Клянусь Магацу Митаке, я разорву тебя.              Решётка гремит под натиском его рук, но держится на месте. Кровь медленно заливает его кожу, перекрывая плотную роспись татуировок. Багровая дыра пульсировала, выталкивая кровь.              Если бы ты только был тише, Аратаки-кун. Если бы ты не навёл столько шуму в Сумеру. Нарколаборатория, бар, ажиотаж вокруг похищения того конченого мента, излишнее доверие чужеземному Мелу, наконец. Если бы Итто не вёл себя, как восторженный ребёнок с гранатой на чужой земле, может быть, Камисато-сама… Может быть, Томе не пришлось бы делать это.              Семь, восемь, девять.              Каждый получает по пуле.              Тома смотрит на то, как рука Аратаки тянется к нему через решётку, будто не своими глазами. Как будто это не он устроил здесь кровавую бойню. Быть может, это просто глупый, глупый фильм про якудза с неоправданно жестоким концом? Кончики пальцев едва дотягиваются до груди Томы, и прикосновение передаёт ему всю жажду крови, бурлящую в о́ни. Он делает всего полшага назад, оставляя Итто биться в прутья, как бешеная псина перед усыплением. Слишком малая доза для такого, как он. Тома поднимает ствол. Это страшно — безумие, с которым о́ни смотрит в дуло пистолета, не отступая и не прячась.              Десять и одиннадцать. Но не в голову. Какой позор.              Гильзы оглушительно звенят по полу.              Он не может прострелить лицо Аратаки Итто. У него тридцать четыре пули. Камисато-сама необязательно знать об этом. Он убьёт их всех в любом случае.              Сзади него — последняя жилая камера. Он знал, что Синобу была здесь, хоть и не слышал её голоса в разномастном оре.              Он заставляет себя медленно развернуться, оставляя сползающего по решётке Итто за плечом.              Они не были близки с Куки. Два человека, хранящих в своём сердце вечную, священную любовь, не способны проникнуться тёплыми чувствами друг к другу. В глазах напротив они будут видеть лишь зеркала, и ни одному из них не понравится отражение. Так бывает: они не переваривали друг друга, но понимали без слов. Всемогущие подручные, верные оруженосцы, всегда одновременно слишком и недостаточно.              Решётка за спиной Томы загрохотала с чудовищным гулом.              — Не смей! Тома, не смей, блять, трогать её!       Итто ревел раненным зверем. Так и было. Тома никогда не слышал человеческого голоса, способного на такое, а он делал с людьми вещи гораздо, гораздо хуже.       В двери начали ломиться без особого энтузиазма. Пока они принесут таран, пока пробьют дебёлый засов. Всё равно нужно поторопиться. У него ещё… шесть пуль.       — Я найду тебя, Тома, я тебя выпотрошу! Не смей трогать Синобу, я разорву тебя на куски, Тома!       Так громко, но так далеко. Тома почти не слышал.       Он видит её зелёную макушку за нарами. Прячется, маленькая трусливая девочка.       Хорошо, что он озаботился ключами. Куки не сможет сбежать от него внутри камеры.       Странный скрип прорезает ватную заслонку в его голове. Скрежет металла всё проще перекрывает мысли, Тома оборачивается, устремляя взгляд в темноту.       Двери блока жалобно грохочут от первого удара тарана.       Под двумя огромными ручищами Аратаки Итто прутья его решётки поддавались. Тома застыл в пол оборота, не в силах отвести взгляд от двух горящих глаз между погнутыми металлическими стержнями. Раздавались дважды продырявленные пулей грудные мышцы, за ними раздавались прутья. Впервые за сегодняшнюю ночь Тома испытал не горечь, не тревогу, не муки долга, а настоящий животный страх. В животе что-то ухнуло и притянуло к полу. Громоздкие удары в запертые двери, доносящиеся снаружи, гремели в такт почти замершему сердцу.       Заскрежетала рама, сорвалось крепление. Итто сможет просунуть свою рогатую голову в это отверстие. Ещё немного и он сможет протиснуться в него боком, перемазать решётку в крови, в один шаг настигнуть Тому и разорвать его на куски, как и грозился.       Он не контролирует себя, когда вскидывает глок и всаживает в Итто ещё три пули. Пальцы дрожат, но Тома стреляет в упор. Грудь о́ни обращается кровавым месивом, его не отбрасывает, но скрип металла наконец обрывается. Фигура грузно сползает вниз, пока в шум вливается женский визг.       — Итто!       Она прямо здесь, в проходе. Влюблённая дура.       Тому тошнит.       Пятнадцать.       Тело падает на пол в тот же момент. Его руки всё ещё дрожат, но он попадает аккурат в середину лба.       Выдох звучит облегчённо. Тошнота не отступает от горла, Тома не чувствует, что ему стало легче.       Хватка на его плече пронзает плоть острой болью. Со сверхъестественной мощью его сносит с ног. Он не успевает обернуться или сгруппироваться, только пальцы сжимают пистолет в безусловном рефлексе, будто это было первое, чему он обучился с молоком матери.       Белая вспышка знаменует первый удар. Глухое столкновение с искорёженным металлом выбивает неожиданный вскрик, Тома пытается сопротивляться, но не чувствует от шока ни одной конечности. По затылку течёт рекой, волосы мгновенно намокают, острая боль в затылке разрывает голову аварийным сигналом. Белые вспышки вымывают целые пятна из картинки перед глазами, кости хрустят, как сухие листья под подошвой.       Это плечо. Когтистая рука, вцепившись до крови, с очередным рывком и ударом разрывает все сухожилия, Томе кажется, только кожа остаётся держать изуродованную конечность. Чудовищный рык из-за спины наводит обесточенное сознание на разгадку.       Не добил. Надо было стрелять в голову.       Его успевают впечатать в прутья решётки ещё дважды прежде, чем он чувствует, как его утаскивают вглубь. Удары тарана в металлическую дверь и его человеческого тела в решётку сливаются в один белый шум.       Чувствуя, как за волосы его голову протаскивают между прутьев, он вскидывает правую руку, не зная, там ли ещё пистолет.       Аратаки Итто действительно слишком шумный. Но Тома даже благодарен. Теперь, когда вопрос жизни и смерти стоит так остро, ему проще нажать на курок.       Шестнадцать.       Семнадцать.       «Четырнадцать человек, включая шестерых членов «Дзёрогумо» и восьмерых членов «Мононокэ», двое из которых оябун Аратаки Итто и его вакагасира Куки Синобу, ликвидированы.       В ходе выполнения не пострадали гражданские и служащие лица, вопрос с управлением улажен, происшествие локализовано до утра. Жертвы среди состава исполнителей незначительны.       Задание выполнено, Камисато-сама»