У врага размытое лицо

      Под машиной всё время стучало. Я пытался всковырнуть грязь на панели передач, но перед отъездом так переборщил с обезболивающим, что руки теперь меня не слушались. Я ещё пару минут шкрябал большое пятно, но когда машина в очередной раз наехала на яму, бросил это занятие и сосредоточился только на стуке под ногами. Оньянкопон одной рукой вёл, второй ел кусок пирога весь в масле, так что когда при сильной тряске он опускал вторую руку на руль, там оставались жирные пятна.       Когда дорога сузилась, а по обеим её сторонам стоял только густой лес, мы остановились. Нам навстречу медленно шли три солдата с карабинами. Оньянкопон вылез из машины и поднял руки. Они сняли винтовки с плеч и на элдийском спросили, что мы тут делаем. Я показал документы и одно из писем Армина, и солдат, стоявший к нам ближе всего, стал внимательно их рассматривать. Я заметил, что форма на нём была марлийская, но без нашивок, грязная и местами порванная. Наконец он закончил чтение, вернул мне документы и разрешающе махнул стволом. Один из них решил поехать с нами, так что мне пришлось пересесть на заднее сиденье. От него пахло давно не мытым телом, он устало откинулся на спинку кресла, положив винтовку себе на живот. Они с Оньянкопоном всю дорогу тихо переговаривались на другом языке, который я уже не понимал.       Солнце почти село, когда мы заехали в город. Фонари горели только на центральной улице, всё остальное было погружено во мрак. Половина домов марлийского квартала была разрушена, на площади чернел подбитый танк с покорёженной башней. Когда нгуэно полностью вернули себе город, большинство из них всё равно жили в своём районе, горбом возвышавшимся над руинами.       Мы ехали очень медленно. Город как будто вымер, и звук двигателя казался мне особенно громким в этой ночной тишине. Мы остановились у трёхэтажного здания в нескольких кварталах от центральной площади. Солдат проводил нас до узкой комнаты на первом этаже, снова сказал что-то Оньянкопону и быстрым шагом вышел на улицу.       — Он сказал, что с командиром мы сможем встретиться завтра утром.       Я кивнул и стал снимать ботинки. Новые, они сильно натёрли мне ноги, и теперь сквозь носки проступала кровь. Я лёг на кровать, не укрываясь одеялом, и долго не мог уснуть из-за того, что было очень тихо.       Партизаны нгуэно были расквартированы в нескольких полуразрушенных зданиях в центре. Когда я увидел город при свете дня, ситуация показалась мне более удручающей — здание, в котором мы остановились, было без крыши и стояло на честном слове. Оньянкопон сказал, что в этой части города были особо ожесточённые бои, и перед уходом марлийцы вынесли почти всё. Меня не пугала разруха и бедность, но настораживала тишина, которая, возможно, была вызвана нашим приездом.       Я помнил, что перед тем, как лечь, вытер ботинки, но наутро они снова были покрыты тонким слоем чёрной пыли. Вчерашние мозоли давали о себе знать, я с трудом спустился с крыльца, опираясь на трость.       Автомобиля рядом не оказалось, наш вчерашний сопровождающий отогнал его к штабу, пришлось идти пешком. По пути нам встретились несколько групп солдат: у водоколонки и у мясной лавки — все они смотрели на меня, и я понял, что мне разрешено здесь ходить, только потому что рядом со мной Оньянкопон. Я держал во внутреннем кармане пиджака письмо от Армина, адресованное вождю восстания нгуэно — командиру Баоло.       Далеко за городом виднелась башня копёра. По нашим сведениям, шахта не работала, хотя с такого расстояния понять это было трудно. Я остановился, глядя на тёмные терриконы, непрерывно приносящие сюда эту чёрную пыль, пока меня не окликнул Оньянкопон.       Я думал, что командир Баоло — старый идейный нгуэно, с которым будет трудно договориться, но он оказался немногим моложе меня, и, узнав, что Оньянкопон когда-то жил в этих местах, горячо его поприветствовал. Что, впрочем, нельзя сказать обо мне. Он что-то сказал Оньянкопону на том же непонятном языке и указал на меня. Оньянкопон ответил, я услышал только слово «элди», после чего командир кивнул. Я протянул ему письмо, в котором Армин просил разрешить людям Мюллера добывать здесь уголь и эксплуатировать местную железную дорогу.       Баоло заинтересованно пробежался по письму. Он безупречно говорил на элдийском, но в разговоре с Оньянкопоном предпочитал использовать язык нгуэно, и только в конце обратился ко мне, сказав, что даст Армину письменный ответ. Однако, заметил он, ему нужно обсудить это с другими партизанами, и он как-то неопределённо мотнул головой. Я заметил, что в кабинете за вторым столом сидел кто-то ещё. Чёрный мужчина в летней марлийской форме стучал по пишущей машинке, опустив голову, и я не мог разглядеть его лица, а видел только бритый череп, по которому он периодически проводил худой ладонью. Стук пишущей машинки раздавался всё время, что мы разговаривали, и мужчина, казалось, не обращал на нас никакого внимания. Когда он наконец поднялся и подошёл к нам, я понял, что это женщина.       — Рада тебя видеть, — она улыбнулась и протянула Оньянкопону руку, тот рассмеялся, и рукопожатие перешло в объятье. Она была чуть выше него. Когда их объятия закончились, я смог разглядеть её лучше: крупные черты лица, длинные руки, светло-коричневая кожа. Брови на секунду расслабились и тут же снова свелись, углубляя вертикальную морщину между ними. Баоло похлопал её по плечу и вышел из кабинета. Женщина перевела взгляд на меня. Оньянкопон представил её.       — Познакомься, это Ароджэ, мы вместе служили в марлийской армии.       Я протянул ей руку.       — Я Леви.       Ароджэ ответила на моё приветствие и внимательно оглядела меня.       — Идёшь следом? — я не сразу понял, что она обращается ко мне.       — Что?       Она посмотрела, как мне показалось, с некоторым презрением и покачала головой.       Так мы с ней и познакомились.       Оньянкопон сказал мне, что ждать быстрого ответа от Баоло не стоит, и на следующий день предложил кое-куда съездить. Ночь я снова провёл почти без сна, на этот раз из-за боли в колене, я смотрел в потолок и вдыхал чёрную пыль. Под утро, когда я уже начал задрёмывать, Оньянкопон разбудил меня.       Мы проехали и мимо КПП, и дальше, мимо терриконов, по плохой дороге на запад. Примерно через час мы свернули с основной дороги в лес, Оньянкопон остановил машину и спросил, могу ли я пройти с ним пешком.       Лес здесь рос особенно густо, Оньянкопон расчищал нам дорогу коротким ножом, и я шёл за ним, прихрамывая. В глубине, у небольшого холма, усеянного воткнутыми палками, он остановился. Вокруг нас шелестели деревья.       — Это братская могила, — Оньянкопон повернулся ко мне. Я стоял, облокотившись о широкий ствол. — Здесь похоронены нгуэно, убитые во время восстания пятьдесят лет назад.       Я не знал, что сказать, поэтому продолжал молча стоять. Оньянкопон вроде и не ждал от меня особо слов, сел на голую землю и смотрел на самодельные надгробия.       — Здесь лежат и твои родственники?       — Да, мой дед и тётя. Она была ещё ребёнком, когда это случилось. Моим родителям повезло чуть больше, — он снова повернулся к холму. Ещё пару минут он сидел неподвижно, потом встал и отряхнулся. — Но я вообще не за этим сюда приехал. Пойдём, я хотел посмотреть, осталось ли что-то от моей деревни.       Граница, где остановился Гул Земли, здесь была хорошо видна. Оньянкопон не мог не знать, что от деревни, конечно, ничего не осталось, и я не очень разделял его желание смотреть на пепелище. Там, где раньше стояли лачуги, образовалось болото, а за ним были остатки сожжённого леса. Мы ездили кругами, но ближе подъезжать уже было опасно. Оньянкопон немного постоял у болота, и мы поехали обратно.       — Много нгуэно умерло тогда? — спросил я у него на подъезде к городу.       — Да, почти ничего от нас не осталось. Многие сгинули в трудовых лагерях, но основная часть — при подавлении восстания. Спустя несколько лет Марли разрешила вернуться нам в родные земли, а ещё спустя десятилетие разрешила отправлять детей нгуэно учиться в метрополию.       — Ты ведь тоже учился в университете?       — Да, с условием, что я вернусь обратно на родину. Но я не успел, Марли начала новую войну почти сразу после моего выпуска, так что меня призвали, и дома своего я уже не видел. Так что не успел я похвастаться родственникам, что видел конную полицию Марли, — он глухо рассмеялся.       Когда мы вернулись, дело было уже к вечеру, и так как дел у нас особо не было, мы лежали в комнате — Оньянкопон чинил какой-то механизм от нашего автомобиля, я смотрел в окно на противоположное здание.       Баоло дал ответ через несколько дней. Всё это время Оньянкопон ошивался где-то в городе, я же почти не выходил из нашей комнаты, позволяя моим ступням наконец-то зажить. Письмо нам вечером занесла Ароджэ и коротко объяснила их сегодняшнее положение.       — Шахта сейчас не работает. У Баоло были на неё планы, но рабочих рук сейчас не хватает. Завтра покажу незаваленные входы и заодно место, где марлийцы подорвали железную дорогу.       — Я не могу завтра, — Оньянкопон выставил перед ней ладони. — Баоло попросил помочь ему с водопроводом.       Ароджэ перевела взгляд на меня.       — Твой угрюмый друг тоже сойдёт. Думаю, он в состоянии запомнить несколько цифр.       Она ушла, не дождавшись ответа. Оньянкопон хмыкнул ей вслед.       — Съездишь завтра без меня, ладно?       — А у меня выбор есть?       Мы выехали рано утром. Ароджэ дала мне копию плана шахты, где были отмечены заваленные из-за Гула входы. На шахте, насколько я понял, работали в основном нгуэно, и о приближении титанов они узнали, только когда шахта над ними стала осыпаться.       Ароджэ спросила, откуда я знаю Оньянкопона. Я объяснил.       — Так ты один из разведчиков Парадиза? — она окинула меня взглядом с головы до ног, как будто видела впервые, и прищурилась. — Ясно. Ну и как тебе живётся на материке, Каноджу?       — Бывало и хуже.       Она хмыкнула. Больше мы с ней не заговаривали. Я раздумывал над словом, которым она меня назвала, и пришёл к выводу, что, вероятно, это какое-то обидное прозвище для белых людей.       На следующий день мы готовились к отъезду. Вещей с собой у меня не было, я ждал, когда Оньянкопон пригонит сюда наш автомобиль и наполнит канистры с бензином. Я подумал, что могу вздремнуть немного перед тем, как мы снова пойдём к Баоло (Оньянкопон сказал, что совсем невежливо уходить, не зайдя к нему, но как я потом понял, дело было совсем не в этом). Я закрыл глаза и слышал, как примерно через полчаса в комнату зашёл Оньянкопон и тоже лёг на кровать. Я уже почти уснул, но почувствовал, как меня несильно толкнули в бедро. Ароджэ стояла над нами.       — Храпишь, Каноджу.       Это было неправдой. Храпел Оньянкопон, и его храп всё ещё разносился по комнате — после того, как ему сломали нос, он часто по ночам дышал ртом.       Мы пошли вместе с ней к штабу. Баоло поприветствовал нас и даже, хоть и нехотя, протянул руку и мне. Оньянкопону он дал пистолет. Мы уже собирались идти, как вдруг Ароджэ окликнула его:       — Нет, Оньян. Каноджу здесь останется.       Я обернулся.       — Чё?       — Останется здесь, пока мы не получим ответ. Нам нужно быть уверенными, что Мюллер не введёт сюда войска.       Мы переглянулись. По лицу Оньянкопона я понял, что он подозревал такой исход событий и теперь пытался сделать вид, что очень удивлён.       — Мы так не договаривались, — я смотрел на Ароджэ и на Баоло, на их невозмутимые лица.       — Только что договорились. Ну или останетесь здесь оба, — она развела руками, в одной из которых был пистолет.       Мне ничего не оставалось, как смириться со своей участью. Я смотрел, как Оньянкопон садился в машину и виновато смотрел на меня, Ароджэ с Баоло переговаривались на нгуэно, и я вдруг понял, что, возможно, уже не уеду отсюда никогда.       Когда машина скрылась из вида, я обратился к Ароджэ.       — Ты думаешь, Мюллеру есть до меня дело?       — Ты же разведчик, остановивший Гул, значит, ценный солдат.       Я не мог понять, откуда она это знает. Наконец до меня дошло, что Армин не мог не указать в письме, кто именно доставляет его прошение. Так из курьера я превратился в спасителя человечества.       — Я был им. Сейчас я просто инвалид, который и для заложника мало пригоден.       Хотя я всё-таки ожидал, что в случае чего, Армин не даст мне тут умереть.       Ароджэ посмотрела на меня с недоверием. Вряд ли Мюллер собирался брать шахту боем, но она не могла знать этого точно, и теперь, наверное, жалела, что взяла меня на свою голову.       Так как я вроде как стал пленником, то и жить мне пришлось в квартире Ароджэ в том же здании, где мы впервые встретили командира. У неё был небольшой кабинет, в котором она проводила большую часть времени, и небольшая спальня с ванной комнатой. Впрочем, воды там всё равно не было, её раз в день приносили подчинённые Ароджэ в больших канистрах. Они же занесли сюда старый кожаный диван, который поставили у её стола.       — Я буду спать на нём? — уточнил я, когда солдаты ушли.       — Нет, ты будешь спать там, — она указала на дверь в спальню.       — Странно отдавать заложнику свою кровать.       — Не странно, я иногда работаю по ночам, а работать я предпочитаю в одиночестве. Тем более, ты храпишь.       — Я не храплю.       Ароджэ курила толстые и вонючие сигареты. И хоть окно в её кабинете почти всегда было открытым, этим едким запахом пропиталось всё здесь — мебель, одежда, я в том числе. Из-за проблем с водой и из-за того, что одежда на мне была у меня единственная, я не мог нормально постирать костюм. Я шкрябал в мыльной воде воротник рубашки, но всё равно чувствовал табачный запах на себе. Когда я сказал об этом Ароджэ, она с непониманием посмотрела на меня и достала из шкафа свои камуфляжные штаны и майку.       — На. Наденешь, пока твои сохнут.       Я не думал, что это спасёт положение, но свои брюки постирал. Штаны Ароджэ были мне слишком длинные, и это вызывало смех у других партизан и женщин, в палатке которых мы часто сидели. Женщины нгуэно тоже состояли в отрядах, но в основном занимались готовкой и шитьём, и только Ароджэ имела власть над другими партизанами. Каждый раз, когда я заходил с Ароджэ в женскую палатку, все присутствующие ненадолго откладывали свои дела. Одна из женщин что-то тихо сказала ей, кивнув головой в мою сторону, и та громко рассмеялась, обнажив крупные зубы. И хоть Ароджэ говорила с другими женщинами на языке нгуэно, я понял, что знает она его не очень хорошо.       — Я думал, нгуэно твой родной язык.       — Нет, многие нгуэно с детства говорят почти только на элдийском, — она поняла, что я особо не в курсе, кто они такие, и стала объяснять. — У нгуэно не было письменности, для его записи используется элдийский алфавит, а после восстания долгое время на нём было запрещено говорить. Его хорошо знают только старики.       Вот почему Оньянкопон так отнекивался, когда Армин предложил написать обращение к Баоло сразу на нгуэно.       Мне разрешалось передвигаться по городу только в сопровождении какого-то из партизан. Баоло уже был не так насторожен ко мне и разрешал сидеть за одним столом с его солдатами. Но я предпочитал ходить с Ароджэ, потому что так я больше видел город и заодно лучше узнавал нгуэно. Мужчины обычно скупо отвечали на мои вопросы, а женщины охотно разговаривали со мной, поэтому большую часть информации я узнал от них.       Большинство нгуэно занимались овцеводством и предпочитали, как и семья Оньянкопона когда-то, жить в деревнях. Мать Ароджэ тоже жила в деревне, но из-за связи с марлийцем была вынуждена покинуть родные места и переселиться в город, где она шила форму для марлийских солдат. Марлийский военный, соблазнивший мать Ароджэ, пробыл здесь две недели, и больше она его не видела. Мать Ароджэ была уверена, что кожа дочери даст ей пропуск туда, куда чёрным был вход закрыт. Однако кроме проблем это не дало ей больше ничего. Когда жителям колонии разрешили учиться в университетах метрополии, она этой возможностью воспользовалась и уехала. Там они с Баоло и познакомились. Я спросил Ароджэ, ненавидит ли она своего отца.       Она ответила, что ей всё равно на него.       Я помогал женщинам шить форму, пока Ароджэ отдыхала в этой же палатке. Один из партизан, сидевших на улице, заметил меня и подошёл.       — Не мужское это дело, — он указал на ткань в моих руках, — иди лучше с нами выпей.       — Я не люблю алкоголь.       Женщины рядом рассмеялись. Видимо, я настолько упал в глазах этого парня, что он не стал мне отвечать, а просто ушёл обратно на улицу. Баоло, который тоже был тут, похлопал меня по плечу.       — Не бери в голову.       Прошло уже почти три недели, а Оньянкопона всё не было. Я уже начал думать, не решил ли он оставить меня здесь навсегда. Я чувствовал, что Ароджэ тоже напряжена — за всё это время я порядком ей надоел. Я был вынужден таскаться за ней везде, ходила она быстро, и нога у меня болела не переставая, так что куда бы мы ни пришли, я везде искал место, где можно сесть.       Я чувствовал, что расклеивался. Я знал, что положение Баоло было не таким крепким, как казалось на первый взгляд, и в городе были нгуэно, которые считали, что при марлийцах им жилось лучше. Я сочувствовал партизанам, но в то же время понимал, что случись что, я первый попаду под раздачу. Я не хотел во всё это ввязываться, я понимал, что если начну испытывать хоть немного ответственности, то тоже стану партизаном, а я не хотел им быть, это меня не касалось.       Оставаться здесь надолго совершенно не входило в мои планы. У меня воспалилась старая рана на колене, и теперь передвижение по городу давалось мне с особенным трудом. Ароджэ это заметила и разрешала иногда оставаться в её кабинете. Дверь она, правда, запирала.       Я был рад, что всё-таки прихватил с собой мазь и пару ампул морфина. Как-то я колол морфин в бедро и стал накладывать повязку, как дверь открылась, и в комнату зашла Ароджэ, совершенно не обращая внимания на то, что я сижу в одном белье. Ох, кого-то мне это напомнило.       — Стучать надо.       — К себе же в комнату? Это тебе штаны надеть надо, если тебя что-то смущает. Одевайся, поедешь со мной на КПП.       Я цыкнул и продолжил перевязывать колено.       — Что там у тебя? Рана воспалилась?       — Да. Дай мне закончить и одеться. Пожалуйста.       Ароджэ в основном занималась бумажной работой, но всё ещё командовала ротой солдат, и когда что-то происходило, ответственность за это висела на ней. А происходило много чего. Если не считать пьянства и драк, за эти три недели было несколько судов над партизанами, и один из них касался изнасилования солдатом из роты Ароджэ местной жительницы. Во время суда она покончила с собой. Ароджэ и семья погибшей настаивали на расстреле, Баоло, как мне показалось, не хотел, чтобы вокруг дела было много шума, и пытался свести всё к тюремному заключению, но под натиском Ароджэ сдался и утвердил приговор.       Я всё думал, почему Ароджэ разрешила мне присутствовать на военном суде. Права голоса у меня не было, я стоял в углу небольшой комнаты, где собрались командиры всех местных подразделений. Я чувствовал, что моё присутствие только сильнее раздражает Баоло.       — Зачем ты притащила его сюда? — сказал он сквозь зубы, после того, как приговор огласили.       — Ничего страшного, ему не помешает посмотреть.       — Да, пусть посмотрит, как дикари расправляются со своим же.       — Или, может быть, на то, как твои солдаты покрывают своего же.       Утром следующего дня я сидел в её кабинете, пока она занималась распределением снабжения.       — А ты как бы поступил?       Я вопросительно посмотрел на неё.       — Вчера. С тем солдатом.       — Я не сторонник смертной казни.       — Какой-то ты слишком малодушный для того, кто спасал человечество.       — Я многих убил. Не хочу больше.       — А-а-а, так ты своё отвоевал.       — Именно так.       Ароджэ вернулась к документам, но по тому, как она несколько раз зачёркивала то, что только что написала, я понял, что вывел её из себя.       — Та женщина убила себя не по своей воле, — она выдохнула. — Скорее всего, к этому её принудила собственная семья, которая вчера также настаивала на казни насильника. Может быть, эта женщина и выступала бы за его заключение, но, к сожалению, мы уже никогда не узнаем, чего бы она хотела. Ты можешь сколько угодно строить из себя гуманиста, я не жалею о своём решении.       — Ароджэ…       — Уходи.       Я продолжал сидеть, глядя на неё.       — Пошёл вон.       Я со вздохом встал и направился в комнату. Так как то, что произошло сейчас, разозлило и меня тоже, я не сдержался и, стоя в дверях, спросил:       — Если Баоло встанет у тебя на пути, убьёшь его?       Я думал, она кинет чем-нибудь в меня, но она спокойно ответила.       — Если он встанет на сторону моего врага — да. Но, — она потянула руки, — это вряд ли случится, потому что Баоло просто убеждён, что любые споры внутри нгуэно играют марлийцам на руку. Будешь задавать такие вопросы, я тебя пристрелю.       Я пожал плечами и закрыл за собой дверь. Смотря в своё отражение в мутном зеркале напротив, я понял, почему Ароджэ отвечала так спокойно: я ведь был в её майке и брюках. Это просто смешно. Весь день я провёл взаперти.       Ароджэ заметила, что вся эта ситуация с ногой и моим невозвращением удручала меня. Как-то вечером она зашла ко мне в спальню с колодой карт.       — Играешь?       Ну, конечно, я играл. Я сел на кровати, жестом показывая, что готов.       — На что будем играть? — спросила она, тасуя карты.       — У меня ничего нет.       Она оглядела меня и комнату.       — Если проиграешь, отдашь мне свои новые ботинки.       — Здорово, а ходить я в чём буду?       — Я отдам тебе свои.       — А если я выиграю?       — Обещаю день не курить.       — Я согласен.       Не знаю, что сказалось на мне больше: усталость или вообще тот факт, что я давно не играл в карты, но я проиграл. Я немного расстроился, потому что достать новые ботинки в нынешних условиях было трудно. Но утром уже забыл про них, потому что, в отличие от моих, ботинки Ароджэ были разношены и ходить в них было гораздо удобнее.       Воспользовавшись тем, что она выиграла, Ароджэ закурила сигарету в моей комнате. Я открыл окно, но воздух на улице почти не двигался. В целом, меня уже не так раздражали её сигареты, и вообще я привык, что каждый день мне приходилось находиться с ней. Ароджэ сидела в майке и штанах, докурив, она предложила сыграть ещё раз, просто так. Я снова проиграл, но в этот раз потому что отвлекался на неё.       У неё были красивые сильные плечи — она могла сжать ими мою шею и раздавить позвонки. Может, я просто хотел, чтобы меня раздавили, я ведь ждал этого всегда, а оно всё не получалось.       Чтобы как-то отвлечься, я завёл разговор, который при других обстоятельствах был бы мне неприятен.       — Ты была здесь во время Гула?       — Да. После службы в армии я вернулась сюда и работала учительницей в школе. Потом нас с Баоло посадили в тюрьму за агитацию.       — Марлийцы ушли отсюда сразу?       — Почти. Сначала они пытались убедить население, что опасности нет. Сколько слов было сказано, когда Йегер направил своих титанов сюда. По громкоговорителю генерал объявил, что марлийские военные не допустят геноцида и великий объединённый флот выстоит против титанов. Нам было уже без разницы — наши дома были разрушены задолго до Гула Земли. Теми, кто объявил себя нашими защитниками. «Такого геноцида мир не видел». Действительно, не видел! Мир предпочёл закрыть глаза, когда убивали наших родных.       Она пыталась сдерживать эмоции, но всё равно повысила голос.       — Мне очень жаль, но на Парадизе вообще не знали о существовании людей за стенами, так что ты не по адресу. Я не марлиец и за их преступления ответственности не несу.       Ароджэ меня и не обвиняла ни в чём, возможно, она рассказала мне это, потому что хотела моего сочувствия. Но я уже столько слышал этих историй, что сочувствовать у меня просто не было сил.       Я хотел как-то оправдаться в её глазах, показать, что на самом деле мне не всё равно, и на следующий день, когда мы вышли в город, спросил, что произошло, когда марлийцы всё-таки ушли. Она остановилась.       — Ты знаешь, что значит твоё имя, Леви?       Я отрицательно покачал головой.       — Оно значит «тот, кто идёт следом». Вот и иди следом, не задавай вопросов.       Что ж, я последовал её совету и весь день молчал. Только вечером спросил, не приходила ли какая-то информация от Оньянкопона.       — А ты почему так рвёшься обратно, Каноджу? Мне казалось, для элдийца с Парадиза что здесь, что у Мюллера — одно и то же.       — Я не рвусь, но моё нежелание оставаться здесь навсегда неудивительно. Я чужой здесь. Я не знаю ни вашего языка, ни обычаев, и выгляжу как марлиец.       — Почему не вернёшься на родину?       — Я и на родине чужой. Я же вроде как предатель.       Я увидел некоторое сочувствие в её глазах.       — Скучаешь по острову? — спросила она перед тем, как я ушёл спать.       — Нет. Зачем скучать по месту, где у меня уже ничего не осталось?       На исходе месяца Оньянкопон всё-таки приехал забрать меня. Я проклял его, Армина и заодно Фалько, который тоже приехал с Оньянкопоном. Я ждал так долго не только потому что Мюллер тянул с решением, но и потому что бензина для того, чтобы отправить за мной машину, не было.       Не знаю, что написал Баоло, но его условия были приняты без оговорок. После проведённого здесь месяца, часы, которые я провёл в машине, ожидая, пока Оньянкопон передаст Баоло ответное письмо и найдёт бензин на обратную дорогу, казались мне бесконечными. Ароджэ вышла нас проводить.       — Пока, Каноджу. Привози ещё новых ботинок.       Я хотел спросить у неё, что значит «Каноджу», но то забывал, то момент был неподходящий.       — Что значит «Каноджу»? — так что я спросил у Оньянкопона, когда мы ехали обратно. Он рассмеялся.       — Это значит «одноглазый».       — Почему ты смеёшься?       — Как провёл время с Ароджэ?       — Думаю, она была рада избавиться от меня.       — А мне кажется, ты пришёлся ей по душе.       Я приезжал в этот город ещё несколько раз.       Я смотрел, как инженеры погружают в грузовик оборудование для вентиляции шахты, и раздумывал над предложением Оньянкопона поехать вместе с ним. Я был не против увидеться с Ароджэ. И не только потому что хотел увидеть ещё раз её голые плечи (хотя и это тоже), но мы вроде как подружились, а мне вообще-то было трудно заводить знакомства на материке. Так что я согласился поехать с Фалько и Оньянкопоном. На этот раз я взял с собой запасную одежду, хотя я надеялся, что в заложники меня больше брать не будут.       Я трясся в багажнике грузовика, думая, чем буду заниматься, пока нас не остановили у КПП в знакомом мне месте. Солдаты, конечно, здесь стояли уже другие, но в этот раз нашего приезда ждали, и мы стояли недолго. Ароджэ и Баоло в городе не оказалось, они ждали нас возле шахты.       — Не думала, что ты решишь вернуться, Каноджу, — крикнула мне Ароджэ, когда я пытался слезть с грузовика. Я махнул ей рукой.       У меня особо не было времени поговорить с ней ещё несколько дней, потому что она была занята, я только наблюдал со стороны, как Ароджэ даёт указания своим солдатам, а потом она уезжала в город, а я оставался в бараке у шахты, пока нас с Оньянкопном и Фалько не поселили в марлийском здании в центре.       Нахождение в шахте инженеров, присланных Мюллером, вызвало определённые проблемы. Их не устраивало, что охранять их будут нгуэно, и они просили прислать им марлийских солдат. Баоло был просто в бешенстве. Я впервые видел, как он орал: на подчинённых, на приезжих марлийцев, на Ароджэ.       — Нет никакой Марли! Хотите марлийцев, могу отвести вас за город — сдадитесь капитану Блази. Если успеете, конечно.       Вид разъярённого командира нгуэно сильно напугал и инженеров, и рабочих, а упоминание капитана Блази, который после ухода из города собрал вокруг себя остатки патриотов Марли и совершал налёты на составы с гуманитарной помощью, отбил у них желание писать письмо Мюллеру. Так что спустя несколько дней они приступили к работе. По приказу Баоло все приезжие белые жили в отдельных бараках за городом и никак не взаимодействовали с остальным населением. Все, кроме меня и Фалько.       Мы с Баоло стояли у копёра и смотрели на терриконы. В это время года рано темнело, и шахтёры скоро должны были после отдыха включить прожекторы. Сейчас мы стояли в полумраке, чёрные терриконы хорошо виднелись на фоне тёмно-синего неба. Баоло щёлкнул зажигалкой, на секунду блеснули его глаза. Он сделал длинную затяжку и тяжело выдохнул. Я понимал, что он хочет мне что-то сказать, и ждал, когда он наконец начнёт.       — Скажи, Леви, — он выкинул недокуренную сигарету и подошёл ко мне, — когда ты служил на Парадизе, ты безоговорочно выполнял приказы своего командира? Или раздумывал над ними? У тебя было время, чтобы подумать?       Я не понимал, к чему он клонит, но ответил.       — По-разному было.       — А знаешь, какая ответственность лежит на мне? — он согнул ноги в коленях, чтобы наши лица были на одном уровне. — Я знаю, Ароджэ настраивает тебя против меня, она ждёт, когда я ошибусь, когда сделаю неправильный выбор, и мои люди отвернутся от меня.       Он схватил меня за рубашку, его лицо стало совсем близко.       — Ты бредишь, Баоло. Думаешь, ты один тут несёшь ответственность? Твои подчинённые доверяют тебе, научись и ты доверять им.       Баоло толкнул меня в грудь и отпустил. Он выпрямился, достал ещё одну сигарету и закурил.       — Скоро комендантский час, тебе лучше вернуться в город, — глухо сказал он, не оборачиваясь.       Это я и без него знал. Я дохромал до машины Ароджэ и стал ждать, когда она вернётся. Я раздумывал над выпадом Баоло, боясь, что в своей паранойе он прикажет арестовать нас всех и закроет город. Я высказал своё предположение Ароджэ. Она только махнула рукой.       — Нет, этого не случится. Баоло действительно стал очень подозрителен к другим после Гула, но без этой подозрительности город и шахту мы бы не получили.       Она остановила машину у моей квартиры. Я подумал, что не очень хочу идти к себе, и пытался тянуть разговор.       — Почему ты постоянно споришь с Баоло?       Она как-то устало вздохнула, как будто раздумывая, стоит мне говорить об этом или нет.       — Потому что мы вместе сидели с ним в тюрьме, и что я получила в благодарность? Возможность быть его секретаршей?       Она замолчала и достала сигарету. Я понял, что больше она не будет говорить, поэтому вышел из машины и направился к себе.       Хоть я и не был больше её заложником, но так получилось, что всё равно опять везде таскался за ней: на работы, в штаб, доставлял документы по её просьбе. Она часто звала меня к себе в кабинет. Нгуэно пили чёрный кофе, но я ещё в прошлый раз отказывался, так что она заварила мне крепкий и горький чай. Я цедил его, пока она смолила сигареты и разбирала документы.       — Ты на элдийском писать умеешь?       — Умею, конечно, — меня даже немного это обидело.       — Тогда помоги мне. Я перевожу этот текст, — она достала из стола стопку бумаг и протянула мне, — мне нужно напечатать его. С кнопками, думаю, разберёшься.       Ароджэ иногда специально держала меня за идиота, объясняя мне вещи, которые я и так знал. Пишущей машинкой я умел пользоваться, а вот с расшифровкой её текста у меня были сложности — у неё был красивый, но местами совершенно непонятный мне почерк. Тем не менее, за неделю я справился с порученной работой. Ароджэ, видимо, после этого решила, что я теперь — её личная машинистка, поэтому дала мне ещё стопку для печати, и я опять большую часть времени проводил в её кабинете. Стук пишущей машинки действовал на меня успокаивающе, и я был рад, что мне не нужно наворачивать километры по городу.       Ароджэ постоянно искала способ проверить, действительно ли я был капитаном разведкорпуса. Когда мы стояли у шахты, наблюдая, как рабочие Мюллера откачивают из неё воду, она указал на столб вдалеке и спросила:       — Если поставлю туда эту консервную банку, попадёшь? — она протянула мне свой пистолет.       Я прикинул расстояние и подумал, что, в целом, могу попасть. Когда Ароджэ поставила на столб банку, я крикнул ей, чтобы отошла подальше, а то вдруг я уже совсем. Я выстрелил, и банка отлетела на несколько метров. Ароджэ присвистнула.       — Ну вот, годишься всё-таки на что-то, — и забрала у меня пистолет.       В другой раз мы сидели в штабной столовой, я ковырял консервы, и Ароджэ поставила локоть на стол.       — А пережать меня сможешь?       Я закатил глаза и сложил руки на груди. Никто из партизан, даже Баоло, не мог победить её на руках, и хоть я ещё чувствовал, что силы на это у меня есть, я не был уверен, что смогу тягаться с ней. Я хотел отказаться, но у нашего стола уже собралась толпа партизан. Я посмотрел на свою правую руку и вспомнил про своё преимущество.       — Ну, давай, — я поставил на стол левый локоть. Ароджэ на секунду растерялась, но тут же поменяла руки.       Выиграть в первые секунды, как много лет назад, у меня не получилось, мы долго боролись, вцепившись друг другу в ладони. Партизаны стали делать ставки, и мне было даже немного приятно, что несколько поставили на меня. Я посмотрел на Ароджэ, она не сильно изменилась в лице, только свела брови сильнее обычного, потом на то, как напрягались мыщцы на её руке. Она заметила это. Секунда её промедления, и я выиграл.       Я думал, она обидится, но она легко приняла поражение, и мне пришла в голову мысль, а не поддалась ли она мне, чтобы партизаны нгуэно стали уважать меня. Она протянула мне правую руку для рукопожатия. Дверь хлопнула, и в столовую вошли Баоло и его солдаты.       — Что тут происходит, чёрт возьми?       Я заметил, что не все солдаты Ароджэ воспринимали её приказы, и это создавало проблемы. Я предложил ей свою помощь, когда группа молодых сержантов в очередной раз саботировала её приказ, но она отказалась.       — Совсем меня добить тут решил? Сама справлюсь, а если нет, придётся Баоло просить.       — Я ценю твою поддержку, но мне правда не нужна помощь, — сказала она вечером, когда я заканчивал перепечатку и уже собирался уходить. Я сел обратно в кресло рядом с её столом. Она продолжила.       — Знаешь, это ведь не первое восстание нгуэно в этом городе, — она ела тушёнку острым ножом и говорила как-то с неохотой. — До Баоло партизанами командовал Кванду, но его мятеж долго не продержался, марлийцы быстро вернули себе город. Да, тогда Гул Земли ещё не прошёлся по каждому из нас, и Кванду не поддерживали многие из богатых нгуэно, но восстание провалилось не только поэтому.       Она доела тушёнку и запила её двумя большими глотками кофе.       — Знаешь, женщинам этого города без разницы, кто их насилует — люди капитана Блази или командира Кванду. Я благодарна Баоло за всё, что он делал последние годы, но он не видит дальше своего носа. Я каждый раз спрашиваю у него: «а как же женщины?», но он всегда отвечает: «сейчас не время». Баоло потерял семью и теперь смотрит только в прошлое.       Ароджэ замолчала. Я впервые увидел на её лице нескрываемую грусть и понял, почему она разозлилась на меня в день казни своего солдата. Я понимал, что должен был что-то сказать, но не смог выдавить ничего, кроме понимающего мычания.       — Ты можешь остаться ещё, если хочешь, Каноджу.       — Скоро комендантский час.       — Я тебя отвезу, не волнуйся.       Она держала в руках лампочку на проводе, которую потом подвесила под потолком. В свете качающейся лампы её лицо то сильнее очерчивалось, то становилось мягким и даже чуть смазанным.       — Ты так странно смотрел на меня в столовой.       Значит, она действительно заметила.       — Не помню такого.       Она усмехнулась и подошла ко мне. Я всё ещё сидел в кресле, Ароджэ наклонилась ко мне и оттряхнула мне пиджак. Я накидывал его на плечи, когда солнце садилось, и не понимал, как Ароджэ может часами сидеть в одной майке у себя в кабинете. Я хотел одёрнуть руку, но вместо этого погладил её по плечу. Она села мне на колени, милосердно переместив свой вес на мою здоровую ногу.       — Каноджу скоро уезжает? — она погладила меня по щеке.       — Да, через неделю.       — Вот как, — она провела пальцем по моим губам, мне стало жарко. Я уже не очень соображал, что происходит, стояк упирался мне в брюки, и Ароджэ наверняка это чувствовала. Она провела носом по моему подбородку и поцеловала меня.       Я снова оказался в её спальне. Сняв пиджак, я сел на кровать. Я думал, Ароджэ будет более напористой, но она мягко толкнула меня в грудь, чтобы я опустился на подушку, и продолжила меня целовать. Я почувствовал её руки у себя на бёдрах. Я смотрел, как она расстёгивала мои брюки, как опустила голову, и её губы обхватили мой член, и мне было очень приятно. Её руки на моём животе, мои пальцы на её спине — я погладил её и чуть надавил ей на затылок. Она взяла чуть глубже и ускорилась, а потом провела языком по члену и подняла голову.       — Нравится? — тихо спросила она, взяв меня за подбородок.       Я рассеянно кивнул и потянулся к ней. Я целовал её, а она одной рукой водила по члену, другой гладила меня по шее.       Если честно, я думал, что мы быстро перепихнёмся и закончим на этом. Но Ароджэ попросила меня раздеться. Я стал нехотя расстёгивать рубашку. За месяцы, проведённые в госпитале, я похудел и так и не поправился, вспомнил уродливый шрам на ноге и впервые подумал, что всё это выглядит не очень. Особенно рядом с её крепким телом. Брюки она сама с меня стянула, и вот я голый сидел перед ней, пытаясь не смотреть на себя со стороны, и мой член всё ещё стоял только потому, что она тоже разделась и прижалась голой грудью к моей груди.       Она нависла надо мной, вокруг нас была сырая штабная квартира с осыпающейся штукатуркой, а снаружи — израненный город, с которым я не мог слиться, но который трещиной пошёл по моему лицу, и, пытаясь выбраться из этого нависшего на меня бетона, я хватался за бёдра Ароджэ, сжимающие моё уставшее тело.       Ароджэ молчала, лёжа у меня на плече, я погладил её по щеке и прикрыл глаза. Уже проваливаясь, я почувствовал, как она пихает меня в бок.       — Ты что, спать тут собрался?       В общем, да, ночью тут холодно, и я не хотел вставать из-под одеяла. Я кивнул.       — Тебе лучше уйти, — она смягчилась, но, может, просто свет так упал. — Извини, Каноджу, но я не хочу потом объяснять, что ты тут делал всю ночь.       — Но раньше тебя это не смущало.       — Ты был заложником. Сейчас другое дело.       Я не видел большой разницы, но кивнул и стал одеваться. Когда я вернулся в квартиру, Фалько с Оньянкопоном под керосинкой собирали радиоприёмник.       — Ты что так долго? Я уже думал, ты не вернёшься, — Оньянкопон посмотрел на часы.       — Задержался у Ароджэ.       Я зажёг вторую керосинку и умылся. Сел на прохладное одеяло и ощущал себя так, как будто всё ещё был голый. Я не помнил, как уснул, но проснулся всё также на одеяле во вчерашней одежде.       Естественно, это повторилось.       Я оставался у неё каждый вечер, потом она отвозила меня к себе. Оньянкопон ничего не говорил, но когда я возвращался, смотрел на меня с каким-то нескрываемым удовлетворением, мол, видишь, я тебе ещё в тот раз сказал, и я каждый раз кривил лицо.       Нам уже скоро пора было уезжать, хотя проблем тут было ещё много. Мы оставляли рабочих в шахте одних, и Оньянкопон нервничал, как бы чего не случилось, но Баоло заверил его, что всё будет в порядке. Они подготовили документы для Мюллера, и Баоло сказал зайти к нему через несколько дней.       Вокруг города, в нескольких километрах друг от друга, Баоло ставил свои отряды, которые охраняли периметр от остатков армии капитана Блази. Видимо, кто-то донёс ему, что шахта снова работает, и столкновения между ним и нгуэно возобновились. Для Блази возобновление работы шахты и приезд сюда инженеров означал полную и безвозвратную потерю города. Всё это время они периодически перестреливались, но вчера на одном из КПП были убиты два партизана. Баоло был очень зол и созвал совет военных. Ароджэ пригласила и меня, но Баоло был категорически против. Мы столкнулись с ним на выезде из города, где Ароджэ и предложила мне поучаствовать в собрании. Они начали спорить.       — Это исключено.       — Не глупи, Каноджу ведь тоже дрался с марлийцами, его помощь нам не помешает.       — Нет. Я не допущу, чтобы кто-то из белых был на собрании. Запрещу и тебе там быть, если приведёшь его.       — Он элдиец.       — Он белый!       — Хватит, Баоло, не ты ли, вернувшись из университета, делал вид, что забыл язык нгуэно.       — Это было в прошлом. Знаешь, Ароджэ, я не удивлён, что ты его защищаешь. Учитывая, кем был твой отец, ваши дети с этим… элдийцем точно будут иметь более благородный цвет лица.       Я было открыл рот, но Ароджэ махнула ладонью у меня перед лицом.       — Да, я сплю с ним. И мне, знаешь ли, плевать, что ты об этом думаешь. Ты столько чесал про институт семьи, который надо разрушить и всё такое, и вот, когда я сама решила, с кем трахаться, наконец-то высказал, что ты действительно думаешь.       Баоло сжал губы. Мне показалось, что я тут совершенно лишний, и спор принимает куда более серьёзное значение, чем могло выглядеть на первый взгляд. Но Баоло вдруг хмыкнул и сплюнул на землю.       — Да делай, что хочешь. Но чтоб на завтрашнем собрании его не было.       Он снял фуражку, отряхнул её и надел обратно. Я стоял, немного растерянный после этой сцены, но они уже обсуждали что-то совсем не связанное со мной. Иногда меня поражало умение Баоло просто взять и сделать вид, что он забыл всё, что только что было сказано.       — Ты расстроена? — спросил я уже в машине, когда мы ехали к шахте.       — Что? Нет, подумаешь, очередная перебранка с Баоло. Это мы ещё друг на друга не орали особо.       Вечером она позвала меня к себе. Она устало стянула с себя форму и отправилась в ванную. Мы поужинали консервами, которыми с нами поделились рабочие, а после Ароджэ села за стол читать. Было уже поздно, и я поднялся, чтобы успеть уйти до начала комендантского часа.       — Ты уходишь, — Ароджэ отложила книгу и встала вместе со мной.       — Ты хочешь, чтобы я остался?       — Я тебя не выгоняла, — она подошла ко мне и погладила меня по лицу. И я остался.       — Ты тоже так считаешь? — я был уже близок, и её вопрос застал меня врасплох.       — Ты о чём?       — Что я сплю с тобой, потому что не хочу быть нгуэно.       Я остановился. Её глаза подо мной, обычно всегда такие смелые, вдруг наполнились страхом. Я погладил её по щеке.       — Нет.       — Хорошо, — она обняла меня за шею. Я приподнялся на руках, она вздохнула и схватила меня за волосы, когда я толкнулся глубже. Я хотел успокоить её, но вместо этого входил быстрее под её тихие стоны.       Ароджэ разрешила мне остаться на ночь. Сказала, что уже всё равно. Я уснул, обхваченный её горячими и длинными ногами.       Я не знал, чем закончился военный совет, нам нужно было собираться, и я весь день провёл с Оньянкопоном. Когда мы зашли к Баоло, тот обратился ко мне.       — Ты уезжаешь?       — Ну да, ты же сам вписал даты моего пребывания здесь.       Баоло хмыкнул.       — Ну могу продлить, если тебе надо.       Он, видимо, думал, что его несчастная подпись встаёт между мной и Ароджэ. Я знал, что вернусь чуть позже, поэтому ответил ему, чтобы он сделал это в следующий раз.       Мы стояли на КПП у нашего автомобиля. Ароджэ помогала Фалько загружать нам в багажник канистры с бензином. Я подождал, пока они закончат, и подошёл к ней.       — Ну, мне пора.       — Приедешь ещё, Леви?       — Ну, если позовёшь.       — Позову. Лишние руки не помешают.       — Вряд ли мои руки чем-то помогут в шахте, но приглашение принято.       — А твои руки мне и не для этого нужны.       Фалько скривился и поспешил сесть в машину. Мы с Ароджэ обнялись, и я тоже сел на переднее сиденье рядом с Оньянкопоном. Машина тронулась и медленно поехала по неровной дороге, так же медленно удалялась и фигура Ароджэ. Я видел, как она стояла ещё несколько минут, сложив руки на груди, а потом широким шагом направилась к своему автомобилю.