"Время собирать слова"

Глава 3. Лимонный пирог Саундтрек для главы: Michael Jackson — Human Nature Закатное солнце висело низко над горизонтом — оранжевое, разбухшее, как спелый манго, — и заливало двор тёплым, почти медовым светом. Дневная жара уже отступила, уступая место мягкой вечерней прохладе. От травы поднимался тонкий пар — земля дышала после долгого дня. Пахло сухой травой, морем где-то за горизонтом и чем-то сладким — то ли ночными цветами, распускавшимися в палисаднике, то ли выпечкой, доносившейся из открытого окна кухни. На веранде горели фонари — те, что Ричард развесил пять лет назад на Рождество и которые Моника каждый год обещала заменить, но так и не заменила. Они висели кривовато, чуть раскачивались на ветру, и свет от них был жёлтым, уютным, как в детстве. — Моника! Ричард! Салазар! — Тео вскинул руку к небу и заорал так, что кукабарра в кроне эвкалипта поперхнулась и умолкла. — Я жив! Жив! — А я думал, это кукабарра орёт, — Ричард вышел из-за дома с секатором в одной руке и незажжённой трубкой в другой, — а это вы. Ну наконец-то. Он сунул трубку в рот. Ричард не курил, но ему нравилось держать её во рту для антуража. Он пошёл к ним через двор — высокий, подтянутый, с сединой в бороде и улыбкой, которая делала его моложе на десять лет. Гермиону он обнял молча, крепко, по-медвежьи, уткнувшись подбородком ей в макушку. — Привет, пап. — Привет, родная. Добрались? — Добрались. — Отлично. — Он отпустил её и тут же переключился на Тео. — Ну что, сёрфер недоделанный, готов завтра к волне? — Ричард, я готов к чему угодно, если сначала будет ужин. — Будет. Моника уже часа три стоит у плиты. Они двинулись к дому по дорожке, и Тео сразу закинул руку Ричарду на плечо — привычно, по-свойски, будто так было всегда. Их силуэты в свете фонариков казались почти родными: один высокий, седой, с трубкой; второй кудрявый, на полголовы ниже, но в два раза громче. Моника уже ждала на веранде. Она стояла, кутаясь в лёгкий кардиган, и улыбалась — той самой улыбкой, которая разбивала морщинки вокруг глаз на сотню тёплых лучей. Тео, едва завидев её, ускорил шаг и заключил в такие объятия, что она ахнула — как ахала каждый раз. — Осторожно, рёбра! — рассмеялась она.. — Похудел. — Это все ракурс! Ричард хлопнул Тео по плечу и расхохотался — ещё не услышав шутки, просто потому что Тео был здесь, а значит, шутки будут. Гермиона стояла в нескольких шагах позади и смотрела на них. Ну да, конечно. Зачем им дочь, когда есть Тео? Мысль была старая, привычная, без единого грамма горечи. Она скользнула по краю сознания и ушла — так же легко, как и пришла. Потому что это и правда её устраивало. Совершенно. — Гермиона, милая, ну иди же сюда! — Моника заметила её и всплеснула руками. — Ну что как не родная? Действительно. Объятие с мамой — всегда чуть дольше, чем нужно. Запах духов: жасмин и что-то цитрусовое, свежее, как австралийское утро. Ощущение, что где бы ты ни была, кем бы ты ни стала, вот это место — дом. Вот эти руки — твои. — Привет, мам. — Ты хорошо выглядишь. Усталая, но подтянутая. Когда ты успеваешь заниматься спортом, если работаешь даже по ночам? — Это всё моя генетика, — довольно сказал Ричард и заключил Гермиону в ещё одни объятия, поверх маминых. — Я вообще удивлён, что ваша дочь ещё различает наши лица, а не видит только буквы-буквы-слова-слова! — вставил Тео, уже стоя на пороге. — Я ей говорю: твои книги тебя похоронят заживо. А она мне: «Зато у меня будет красивое надгробие с цитатой из Овидия». — Не цитировала я Овидия, — возразила Гермиона, всё ещё в объятиях отца. — «Не погибает ничто — поверьте! — в великой вселенной», — с вызовом произнёс Тео. — А это я, по-твоему, откуда знаю? Ты — маленькая врушка! — Ну ладно, может, пару раз… — Пару раз? Да ты постоянно кого-то цитируешь! — Удивлена, что ты вообще это запомнил! — Я юрист, забыла? Запоминать — моя работа. Как говорил мой друг Цицерон: «Память слабеет, если её не упражняешь». — Гермиона, ты плохо на него влияешь! — сказал Ричард, отстраняясь от дочери. — Он уже цитирует Цицерона. Что дальше? Аристотель? Кант? —Кант уже был, — заметила Гермиона. — На прошлой неделе. — О, Салазар, — пробормотал Тео. — Это было ужасно. Она сравнила его с магическим законодательством. Я чуть не уснул стоя. — Зато теперь ты знаешь, что категорический императив не работает в магическом праве, — парировала Гермиона. — Моя дочь просто заботится о вашей самооценке, чтобы не цитировать саму себя, — гордо вставила Моника и посмотрела на дочь с лукавой улыбкой. Все засмеялись. Тео отшутился, что это до первого бокала вина, и они вместе вошли в дом. Переступая порог, Гермиона резко ощутила то, что ощущала только здесь — в компании семьи. Чувство, не существующее за пределами родительского дома. Быть ребёнком. Когда не нужно никуда бежать, ничего доказывать, ничего решать. Просто идти по коридору, где пахнет ужином и морем, ощущать крепкую руку отца на плече и ловить улыбку матери, слышать смех Тео и знать: вот оно. Ощущать это, когда тебе через пару лет стукнет тридцать, было почти нелепо. Ненормально. Нелогично. Гермиона Грейнджер, которая привыкла раскладывать мир на причины и следствия, не могла объяснить, почему в этом доме она превращается в девочку, забывшую про ежедневник. Но чувство было сильнее логики. Да и вообще, о какой логике может идти речь, если в её родительский дом, в обнимку с её матерью, уверенно шёл кудрявый и громкий мужчина по имени Теодор Нотт? Человек, который когда-то сидел напротив неё в библиотеке Хогвартса и не знал, что такое джаз. А теперь — вот он. Смеётся на кухне, обсуждает с её отцом серф-доску, знает, где лежат запасные ключи, и называет её маму «Моника, любовь моя». Гермиона улыбнулась этой мысли. Время — удивительная штука. Она всё ещё рассматривала силуэты, идущие к дому, но память уже красочно подсовывала воспоминание о первом дне Тео в доме Грейнджеров.

***

Последний курс, рождественские каникулы. Гермиона только нашла родителей — восстановила память, но вместо возвращения в Англию они решили остаться в Австралии, потому что здесь теперь был их дом. Они ещё привыкали друг к другу заново — осторожно, как ходят по тонкому льду, боясь провалиться в пустоту, которая образовалась за год забвения. И она пригласила Тео. — Нет! Я никуда не поеду! Я не хочу быть обузой, — сказал он тогда. Он стоял в гостиной Хогвартса, сжимая саквояж так, будто это был спасательный круг. На лице — выражение, которого она никогда не видела раньше. Уязвимость. Он ходил по кругу вокруг своего саквояжа, растерянно разводил руками, и это было так не похоже на того Тео, которого она знала — вечно шутящего, вечно уверенного в себе, — что у неё сжалось сердце. Гермиона сидела в кресле напротив камина и терпеливо наблюдала за этой милой катастрофой по имени Теодор Нотт. — Твои родители только-только вспомнили, что у них есть дочь, а тут ещё я. Что я им скажу? «Здравствуйте, я сын Пожирателя Смерти, мой отец гниёт в Азкабане за то, что он и его дружки убивали таких же магглов, как вы. Какое ваше любимое вино?» — Они обожают французские вина, — спокойно сказала Гермиона. — И ты не скажешь им ничего нового, чего бы они о тебе уже не знали. Он остановился. — Ты рассказала родителям, что твой друг — сын Пожирателя Смерти? — Я рассказала родителям, что мой лучший друг — человек, который ни разу в жизни никого не убил. Который отказался брать Метку, хотя его отец угрожал ему смертью. Который отказался от всего, что у него было, потому что не хотел служить Волан-де-Морту. — Она помолчала. — Я рассказала им это. И знаешь, что ответила мама? — Что? — голос дрогнул. — Она написала: «Ричард скупил полмагазина с винилом, ему срочно нужна публика, я не справлюсь одна. Приезжайте скорее». Тео молчал. Кадык дрогнул. В глазах заблестели слёзы — он часто плакал в тот год, хотя потом научился прятать это за шутками. Гермиона встала с кресла, подошла к нему и просто взяла за руку. — Ты не обуза, — сказала она. — Ты мой друг. Я тебя люблю, и это совершенно точно значит, что полюбят и они. Тео сдался Моника, взглянув на него один раз — тут же встретила его тёплыми объятиями, и Гермиона помнила, как Тео замер на секунду, не веря, а потом обнял её в ответ. Ричард после ужина отвёл его в гостиную, показал коллекцию пластинок и спросил, что он думает о Майлзе Дэвисе. — Я не знаю, кто это, — честно ответил Тео. — Но, судя по тому, как вы произносите его имя, он очень уважаемый тип. Ричард расхохотался. Через минуту пластинка уже крутилась на проигрывателе, а ещё через час они сидели вдвоём, склонившись над коллекцией, и Ричард объяснял разницу между кул-джазом и бибопом, а Тео кивал и честно пытался запомнить. Ричард то и дело бросал на дочь удивлённые взгляды — «как ты могла не познакомить своего друга с настоящим джазом?» — и Гермиона только пожимала плечами, пряча улыбку. С тех пор Тео приезжал на каждые каникулы. А после Хогвартса каждый её визит к родителям автоматически включал его. «Ты без Тео не приезжай», — говорила Моника. «Без Тео скучно», — добавлял Ричард. Мама научилась готовить лимонный пирог как в Хогвартсе, потому что его любил Тео. Папа каждый раз составлял трек-лист из новинок музыки, потому что скоро приедет Тео. Даже соседская бабушка — миссис Андерсон — то и дело спрашивала, когда приедет «этот кудрявый красавчик», потому что не могла устоять перед его улыбкой и даже не скрывала этого. Он не стал частью семьи — о нет. Гермиона лишь слегка приоткрыла дверь, а он с разбега ворвался в неё сам — в объятия её матери, в компанию её отца. Очаровательной улыбкой, громким смехом, дурацкими шутками. У родителей не было шанса. Да что уж говорить, у Тео тоже. Моника и Ричард — это как две субличности Гермионы Грейнджер, с которыми можно было разговаривать одновременно. А Тео любил Гермиону. Этого оказалось даже больше чем нужно, чтобы стать родным. Гермиона шла чуть позади, глядя на них — маму под руку с Тео, папу, который уже в десятый раз вспоминал историю про сёрф-доску и как Тео упал с неё в первый же день, — и чувствовала, как горло сжимается от нежности и тепла. Просто люди, которые любят друг друга. “Счастлив тот, кто умело берёт под свою защиту то, что любит”. Цитата Овидия всплыла в памяти — та самая, которую она не произносила вслух. Гермиона улыбнулась ей. И последовала за семьёй в дом.

***

Дом внутри был таким же, каким она его помнила, — и всегда чуть-чуть другим. Моника переставляла вещи с упорством, достойным лучшего применения. Сегодня диван сдвинут на полметра влево, торшер переехал в противоположный угол, и Гермиона заметила это сразу, едва переступив порог, но промолчала. Это была запретная тема — споры о том, куда пропала очередная табуретка, неизменно заканчивались возгласами отца: «Моника, я как слепой крот каждый раз привыкаю к новому дому! Где моя трубка?!» Книжные полки до потолка — дом бывших филологов не мог выглядеть иначе. Корешки с тиснением, потрёпанные томики в мягких обложках, энциклопедии, которые они скупали на гаражных распродажах с азартом коллекционеров. Мамины картины на стенах: скалы, океан, закаты. Она начала рисовать сразу после переезда, когда ещё не помнила дочь, — и рисовала одно и то же снова и снова. Девочку, бегущую по волнам. Десятки, сотни эскизов. Одну из этих картин Моника подарила Гермионе на новоселье, и теперь она висела в ее домашнем кабинете. На журнальном столике, как всегда, лежала стопка пластинок — Ричард коллекционировал винил с азартом, которому позавидовал бы любой нумизмат. — Я приготовила твою любимую лазанью, дорогая, — сообщила Моника, направляясь к плите и на ходу поправляя передник. — А на десерт... — Лимонный пирог! — Тео уже уселся за стол с видом человека, планирующего провести здесь ближайшие три дня и ни секундой меньше. Развалился на стуле, закинул руку на спинку соседнего и сиял. — Моника, любовь моя, если вы хотите, чтобы я потолстел и остался холостяком до конца своих дней, проводя всё свободное время в вашем доме, — просто так и скажите. Я готов. Я подпишу документы. У вас есть перо? — Тео, тебе двадцать восемь, — отозвалась Моника, не оборачиваясь, но уже с той интонацией, которая предвещала целую лекцию. — Ты перерос совместную жизнь со взрослыми. — Взрослые. — Ричард произнёс это слово так, будто оно было неприличным. Скривился, сунул трубку обратно в рот, вынул снова. — Это мы, что ли? — Он поцеловал Монику в макушку. — По документам мы очень даже настоящие взрослые. Но внутри — нет. Правда, родная? — Абсолютно никакой, — подтвердила Моника, весело кивнув, и разложила ужин по тарелкам с точностью хирурга. — У вас своя успешная клиника и взрослая дочь! — возмутилась Гермиона. — Конечно вы настоящие взрослые. Не игрушечные же! — Наличие карьеры и ребёнка вообще ни разу не критерий, — отмахнулась Моника, будто отгоняла муху. — Это просто вещи, которые с нами случились, пока мы разбирались, что делать со своей жизнью. Мы до сих пор разбираемся, если честно. — Ещё какой критерий! Вы воспитали меня, и я не помню ни разу, чтобы вы вели себя не как взрослые. — «Как взрослые», — Моника тоже сморщила нос так, будто дочь произнесла ругательство, — звучит как оскорбление. Мы старались вести себя как люди, которые тебя любят. Это разные вещи. — Мы родили тебя и первые три года были в ужасе, — подхватил Ричард, наливая себе вина чуть выше положенного. — Я каждую ночь приходил проверять, дышишь ли ты. Словно нам выдали ребёнка, чтобы мы могли поиграть в семью на более продвинутом уровне сложности. — В игре без подсказок! — вставила Моника, воздев палец, как учёный, делающий важное открытие. — Я, кажется, впервые нормально выспалась, когда ты пошла в первый класс. А потом вернулась на работу. А потом мы отдали тебя в Хогвартс — волшебную школу, о существовании которой узнали за три недели до отправления поезда. Одного факта, что нам хватило аргументов МакГонагалл, чтобы отдать единственную дочь невесть куда, уже достаточно, чтобы не считать нас нормальными взрослыми. — А что она сказала, кстати? — заинтересовался Тео, подавшись вперёд с видом человека, готового записывать. — Она превратилась в кошку, — ответила Гермиона. Все рассмеялись. — Вот видишь! — Ричард развёл руками, едва не опрокинув бокал. — Настоящие взрослые? Чушь какая. Не оскорбляй нас больше. Как ты там сказала, Гермиона? Игрушечные? Вот. Мы именно такие. И этим гордимся. — Ну, тогда все обвинения в вашей нормальности сняты, — Тео картинно стукнул кулаком по столу. — Дело закрыто! Гермиона смеялась вместе со всеми, но где-то внутри крутилась мысль — тихая, не до конца оформленная. Может, родители правы. Может, «настоящие взрослые» — это миф, который мы придумали в детстве, чтобы бояться будущего. Может, взрослость — это не момент, когда ты наконец всё понимаешь, а момент, когда ты с гордостью признаешь, что никто ничего не понимает, — и это нормально. — О чём задумалась, Ягодка? — Тео подвинул к ней бокал. — О том, что мы все ненормальные. — Это комплимент! — хором сказали Моника и Ричард, не сговариваясь, и тут же переглянулись с одинаковым выражением гордости за собственную синхронность. Ричард расхохотался — громко, открыто, запрокинув голову. Он как раз наполнял бокалы, всего четыре, один из которых предназначался Тео, хотя тот вообще-то предпочитал огневиски, но ещё ни разу в жизни не отказался от красного сухого, предложенного в этом доме. Да и вообще, он здесь редко от чего отказывался. Даже от сёрфа. Нет, справедливости ради: первые десять раз, когда отец затаскивал его на эту «разделочную доску размером с двух магглов», в глазах Тео плескался самый настоящий, почти детский ужас. А теперь — вот он, Теодор Нотт собственной персоной, уже сидит и обсуждает завтрашний утренний заплыв с видом опытного серфера. — За удачную волну завтра! — провозгласил Ричард, поднимая бокал. — За то, чтобы вы вернулись домой со всеми конечностями, — с нажимом добавила Моника, и в этом «с нажимом» была вся история двадцати восьми лет материнства. — За игрушечных взрослых, — подхватил Тео, глядя прямо на Гермиону. Она встретила его взгляд и улыбнулась — той самой улыбкой, которую он называл «ягодной». — За нас. Бокалы сошлись с тихим звоном, и где-то за окном, в ветвях эвкалипта, кукабарра снова залилась хохотом — громким, раскатистым, как будто соглашалась с каждым словом. Ричард уселся поудобнее, пододвинул бокал гостю и, многозначительно понизив голос, начал: — Знаете, я тут на днях перечитывал Оруэлла… — О, Салазар, — простонал Тео в свой бокал, но недостаточно тихо, чтобы его не услышали все. — …и подумал: а как ваше магическое сообщество относится к идее тотального надзора? У вас ведь есть Министерство. Должны же быть какие-то механизмы контроля? Или это всё анархия, только прикрытая мантиями? — Ричард, — Тео посмотрел на него с выражением лица человека, который уже проиграл, но всё ещё надеется на чудо, — мы приехали отдыхать, а не проводить сравнительный анализ антиутопий. Этого добра мне и в Лондоне хватает, в любой вторник, за бокалом с вашей дочерью. — Я просто спросил! — Ричард развёл руками с видом человека, которого несправедливо обвинили в преступлении, которое он, строго говоря, только что и совершил. — Это теперь запретная тема? У вас там тотальный надзор настолько тотальный, что даже говорить о нём нельзя? Гермиона, успевшая сделать хороший глоток вина, подалась вперёд. Глаза загорелись тем самым, хорошо знакомым всем блеском, который не сулил ничего, кроме получасовой лекции. — На самом деле, пап, это очень интересный вопрос. Понимаешь, после войны Министерство действительно пыталось внедрить систему отслеживания магической активности… Тео поймал взгляд Моники — она как раз подкладывала ему добавки — и с комичным отчаянием возвёл глаза к потолку. Моника прыснула в салфетку и посмотрела на него с молчаливым пониманием: «Придётся терпеть, мой мальчик. Ты сам выбрал эту дружбу». — …Бентам, конечно, не мог предвидеть всей специфики, но его идея Паноптикона просто идеально ложится на архитектуру послевоенного Министерства, там буквально всё просматривается из атриума! — Гермиона вещала, увлечённо жестикулируя. Ричард кивал с выражением человека, который понимает примерно половину, но наслаждается каждой секундой. Ему не нужны были детали, ему нравилось наблюдать за дочерью, когда та становилась похожа на девочку с выбитым передним зубом, взахлёб рассказывающую о чудесах Хогвартса. — …и поэтому, — она с грохотом опустила бокал на стол, будто ставя точку в приговоре, — магическое право в его нынешнем виде — это лоскутное одеяло, сшитое из страха, древних традиций и трёх законов, которые никто не удосужился переписать с шестнадцатого века. — Так, у меня от этой болтовни аппетит пропал, — заявил Тео и демонстративно, как обиженный ребёнок, скрестил руки на груди. — Ну уж нет! — Моника решительно пододвинула к нему тарелку с новым куском пирога. — Я этот ужин три часа готовила! Так что аппетит придётся вернуть. Тео, кажется, именно этого и ждал. Еда уже исчезала с тарелки с такой скоростью, будто не было ни Оруэлла, ни паноптиконов, ни магического права. Гермиона смотрела на мать и не могла сдержать улыбки. Моника Грейнджер-Уилкинс, которая готовит, а потом умоляет взять добавку. И виной тому — один невыносимый кудрявый парень. — Мам, — не удержалась она, — ещё чуть-чуть, и у вас с Молли Уизли будет больше общего, чем тебе хотелось бы. Все эти блюда, «ты похудел», добавка… Они переглянулись. И рассмеялись. — ЧТО!? — Моника картинно всплеснула руками. — Я обожаю Молли! Но если на этом столе когда-нибудь появится больше трёх блюд — просто сотри мне память ещё раз, хорошо? И, к вашему сведению, салат я купила в супермаркете. Уже готовый. Понятно? — Конечно-конечно… — слаженным хором протянули Гермиона и Ричард. — Это не ты ли, дорогая, на прошлой неделе застыла в отделе для рукоделия и битый час гипнотизировала мотки пряжи? — Ричард подался вперёд, и в его глазах заплясали те самые бесенята, которые обещали смертельный удар. — До Рождества всего ничего. Успеешь нам всем по свитеру связать? — Ричард! — Моника шлёпнула его полотенцем. — Я искала краски! — Краски? В отделе для рукоделия? — Гермиона скептически приподняла бровь. — Моника, любовь моя, — вкрадчиво вмешался Тео, промокая губы салфеткой, — если вам понадобится защита в суде, вы знаете, к кому обращаться. Я к вашим услугам. Но только после того, как вы свяжете мне хотя бы шарф. — Так, всё! Если вы сейчас же не прекратите, — Моника упёрла руки в бока, и в этом жесте было столько материнской угрозы, что даже Тео осёкся на полуслове, — я выгоню вас из-за стола. Всех троих. — Где-то я уже это слышала… — еле слышно пробормотала Гермиона себе под нос. И гостиная сотряслась от хохота, а кукабарра за окном поперхнулась на середине трели и улетела вглубь сада, не выдержав конкуренции.

***

За лазаньей заговорили о музыке. Точнее, начал Ричард — он как раз открыл вторую бутылку и с азартом новообращённого принялся перечислять альбомы, которые Тео непременно должен послушать. И нет, это не просьба. — «Kind of Blue» ты уже знаешь. «A Love Supreme» — следующий уровень. Но если ты хочешь понять, что такое настоящий джаз… — Ричард понизил голос до заговорщического шёпота, наклонился к Тео через стол и сделал паузу — ровно настолько, чтобы тот подался вперёд. — Тебе нужен Чарльз Мингус. «Mingus Ah Um». Это не музыка. Это землетрясение. Тео слушал с таким вниманием, с каким, наверное, слушал бы новые идеи Джорджа Уизли для магазина «Магические вредилки» лет так восемь назад. Задавал вопросы — иногда невпопад, но всегда искренне. Просил повторить названия — и честно пытался запомнить. Обещал «непременно послушать, дайте только вернуться и найти, как у магглов эта штука называется… плеяр?» — Плеер, — поправил Ричард. — Я тебе покажу после ужина. Нет, даже лучше — я тебе подарю один. Поставишь своей Чжоу какую-нибудь кассету… О, у меня есть отличный сборник для романтического вечера — всегда работает безотказно… — Папа! — Гермиона поперхнулась вином и закашлялась. — О-о-о, — протянул Тео, и его улыбка стала медленной и опасной, как у кота, заметившего мышь. — «Чжоу» у нас теперь новая Та-Кого-Нельзя-Называть. Гермиона её не очень жалует. Совсем. Категорически. — Это неправда, — сказала Гермиона. Она потянулась к бокалу и сделала большой глоток, старательно отводя глаза. — Это она не жалует меня. Мама и папа уставились на нее, Тео одарил ее той самой невыносимой полуулыбкой, которая означала: сейчас начнётся. — Что?! — Гермиона оглядела их по очереди. — Всё в порядке. Вы можете произносить её имя сколько угодно в моём присутствии. Я не собираюсь бить посуду. — Я знаю тебя десять лет. — Он отставил бокал и подался вперёд, опираясь локтями о стол. — Твоё «всё в порядке» звучит как чей-то «я сейчас взорвусь, но сначала закончу ужин». Выкладывай. Мы всё равно не отстанем. Давай, я хочу в сотый раз послушать твои отговорки насчёт Чжоу. У тебя каждый раз появляются новые детали — я их коллекционирую. Гермиона вздохнула — долгим, глубоким вздохом человека, который только что проиграл битву, которую вёл весь вечер. Сделала большой, жадный глоток вина. Сцепила пальцы на коленях. Она терпеть не могла этот разговор. Но Тео имел привычку вытаскивать из неё правду, как пробку из бутылки, — быстро, ловко и с характерным хлопком. — Я пыталась с ней поговорить. На прошлой неделе, у меня в издательстве. Ты оставил нас одних — сказал, что пойдёшь за кофе, а сам пропал на полчаса. — Я встретил Падму! — Ты встретил Падму, — повторила Гермиона с интонацией, которая говорила: она не верит ни единому слову. — А я осталась с Чжоу. И я попыталась. Правда. Я спросила, читала ли она новую книгу Бруссарда. «Магическая этика в пост-военном мире». Очень актуально, учитывая… — Учитывая, что она встречается с сыном бывшего Пожирателя Смерти? — ухмыльнулся Тео. — С бывшим «сыном» бывшего Пожирателя Смерти, — поправила Гермиона, выделяя слово «сыном» с нажимом. — Это разница. — Небольшая, но приятная. Продолжай. — Она посмотрела на меня так, будто я предложила ей обсудить налоговое законодательство гоблинов. Сказала: «О, я не читаю политическое» — и вышла делать себе кофе. Который ты должен был принести. Она замолчала. Тео молчал тоже. Моника медленно помешивала чай — ложка позвякивала о фарфор, и этот звук был единственным в комнате. Ричард переводил взгляд с дочери на Тео и обратно, не вмешиваясь. — И это не первый раз, — продолжила Гермиона. Она чувствовала, как внутри поднимается раздражение месячной выдержки, но голос оставался ровным. — Я пыталась, Тео. Честно. Я спрашивала про квиддич — она сказала, что болеет за «Гарпий», но когда я спросила, кто их новый ловец, она не смогла назвать имя. Я спрашивала про её работу — и когда я спросила, над каким проектом она сейчас работает, она ответила: «Бумажки». — Гермиона развела руками. — Бумажки! Я издатель! Я могу говорить про бумажки часами! Я могу сделать из бумажек увлекательную лекцию, экскурсию, экспозицию! Но ей было неинтересно. — Ей было неинтересно, — эхом повторил Тео. В его голосе не было ни защиты, ни обиды. Просто констатация. Гермиона хотела было продолжить список — но вдруг остановилась, глядя на собственные руки. Список выходил длинным. Слишком длинным для человека, который просто «пытался подружиться». — Мне жаль, — добавила она уже тише, и она действительно это имела в виду. — Я знаю, что ты её любишь. А я люблю тебя. И, наверное, этого достаточно, чтобы я продолжала улыбаться, когда она в очередной раз смотрит сквозь меня, как через запотевшее стекло. Я старалась. За столом повисла тишина — но не тяжёлая. Скорее, задумчивая. Такая, в какой люди переваривают не еду, а слова. — Знаешь, — сказал Тео наконец, вертя бокал в пальцах и глядя на блики вина на стекле, — твоя единственная проблема с Чжоу в том, что ты как раз таки слишком стараешься. — Что? — Гермиона моргнула. — То есть теперь ты предлагаешь мне перестать? Что ж, хорошо. Без проблем! — Тебе надо научиться не контролировать разговор. Не искать общие точки пересечения с ней ради меня. — Он поднял глаза, и в его взгляде не было ни грамма ехидства. Только тепло. — Просто будь собой. И всё. А Чжоу дай возможность быть собой. — Я обладаю очень богатой фантазией, — медленно произнесла Гермиона, — но даже я не могу представить ситуацию, где мы обе «будем собой», попивая кофе или вино и обсуждая что-либо. — А я вот очень даже могу это представить. — Тео откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. — У вас больше общего, чем тебе кажется. — Если ты съешь четвёртый кусок лимонного пирога, то будешь прав. Ты — единственное наше “общее”, и тебя скоро раздует. Моника прыснула в салфетку. Ричард расхохотался — громко, открыто, — и потянулся за очередной пластинкой, давая понять, что дискуссия окончена и сейчас начнётся музыка. — Ладно, — объявил он, поднимаясь из-за стола. — У меня тут есть Чарльз Мингус. И я требую, чтобы все слушали. — Я требую того же, — подхватил Тео, с готовностью хватаясь за смену темы. — Особенно после того, как я узнал, что такое «паноптикон». Это слово будет сниться мне в кошмарах. — Тебе снятся кошмары? — приподняла бровь Гермиона. — После твоих долгих лекций — да. Она швырнула в него салфеткой. Он поймал — легко, не глядя, — и расправил её на коленях с видом победителя. Игла опустилась на винил, и комната наполнилась звуком — глубоким, вибрирующим, живым. Бас Мингуса действительно был похож на землетрясение.

***

Ближе к полуночи Гермиону отправили в её комнату. Отправили — как будто ей снова шесть, и завтра в школу. Она не спорила. В родительском доме взрослая, самодостаточная, запатентовавшая-несколько-изобретений Гермиона Джин Грейнджер превращалась в девочку, которая послушно чистит зубы перед сном и ложится до полуночи. Комната почти не изменилась, хотя это была уже не та комната, в которой она выросла. Плакат с созвездиями на стене — она купила его в научном музее, когда ей было одиннадцать, ещё до письма из Хогвартса. Большая Медведица чуть отклеилась в углу. Полка с детскими книгами: «Маленький принц» на французском, потрёпанный «Хоббит», энциклопедия космоса за 1995 год. Письменный стол, за которым она делала домашние задания, ещё не зная, что где-то в Шотландии стоит замок, который ждёт её. Вещи были её, а стены — уже нет. Иногда она скучала по прежнему дому в Англии. По скрипучей лестнице. По окну, выходящему на яблоню. По запаху старых книг в отцовском кабинете. Она легла в кровать. Простыни пахли лавандой. Мама всё ещё сушила бельё на улице. Гермиона могла бы высушить его за секунду, но никогда не предлагала. В этом запахе было что-то, что заклинанием не воспроизвести. Что-то про руки матери, развешивающие простыни на ветру. Про соленое солнце. Про время, которое течёт медленно. В дверь тихо постучали. — Не спишь? Моника заглянула в комнату. В руке у неё была чашка чая — судя по пару, только что заваренного. Гермиона села, и мать опустилась на край кровати, протягивая ей чашку. — Я заметила, как ты сегодня то и дело выпадала из разговоров за ужином. — Это был не вопрос. Констатация. Моника всегда говорила о таких вещах тихо и прямо, без обходных манёвров. Гермиона усмехнулась в чашку. — Возможно, я просто учусь наслаждаться отдыхом? Не знаю. В Англии у меня всё по плану. Издательство, проекты, встречи. Я знаю, что будет завтра, послезавтра, через месяц. А здесь… здесь я как будто выпадаю из времени. — И это тебя пугает. — Это меня… — она запнулась, подбирая слово, — да. Немного. Наверное, я всё ещё не привыкла не тушить бесконечные пожары. Война, потом короткая передышка последнего года в Хогвартсе, потом сразу стажировка и работа в Министерстве, потом издательство… Когда я оглядываюсь на свою жизнь, мне кажется, я прожила их несколько. И словно частичку себя оставила в каждой из этих жизней. А когда я здесь, в нашем доме, в кругу семьи, всё хорошо, правда, я счастлива. Но я смотрю на вас, на Тео, вспоминаю Гарри и Джинни, Полумну и Невилла и… чувствую себя немного… — Она поморщилась. — Прости. Я несу какой-то бред. Наверное, и сама до конца не понимаю, что говорю. Моника ничего не ответила. Она просто взяла дочь за руку — молча, мягко — и начала гладить её по голове. Медленно. Ритмично. Так, как гладила, когда Гермиона была маленькой и не могла уснуть после ночного кошмара. Кошмары тогда были про монстров под кроватью. Теперь — про жизнь, которая идёт по плану, но почему-то не приносит того, что обещала. — Знаешь, — сказала Моника негромко, и её голос звучал как продолжение этого поглаживания, — когда мы с твоим отцом только переехали сюда, я была напугана, как школьница перед экзаменом. Чужая страна, чужие запахи, чужие птицы. Я не помнила тебя — совсем. Но чувствовала — вот здесь, — она коснулась груди, — что чего-то не хватает. Чего-то большого. Как будто из пазла вынули центральный кусок. Отец ощущал то же самое — я поняла это потом, по его пластинкам. Он слушал одно и то же, снова и снова. Грустный джаз. Как будто пытался что-то вспомнить. Гермиона тяжело вздохнула, и сердце её сжалось. Она знала, что родители давно простили её. Они перевернули эту страницу и двигались дальше. Но каждый раз, когда этот разговор всплывал, на грудь ложился тяжёлый груз — не вины, нет, скорее памяти о том, чего уже не исправить. Мама обняла её крепче и продолжила, не прекращая гладить её волосы. — И тогда я начала рисовать. Одно и то же, снова и снова. Сначала — просто цвет. Волны. Небо. Потом — силуэт. Размытый, едва уловимый. Я сама не понимала, что рисую. Просто знала: я должна это нарисовать. А потом на холсте начала появляться она. Девочка. Девочка, бегущая по волнам. Гермиона молчала. Она знала эту историю — но каждый раз слушала заново, как слушают любимую сказку в детстве. — Я не знала, кто она. Откуда. Почему она всё время бежит — и ни разу не остановилась, не обернулась. Но я знала, что должна её нарисовать. Должна дать ей берег. Должна дать ей свет. — Моника замолчала на секунду, глядя в темноту за окном. — А потом ты нас нашла. И пазл сложился. Ты была той самой девочкой. Моей девочкой, бегущей по волнам. Она перевела взгляд на дочь, и в её глазах — тех самых, ярких, что загорались, когда она говорила об искусстве, — стояли слёзы. Но голос был ровным. — Не мне тебе говорить, что бег по воде — это невозможное. То, чего не может быть. То, что противоречит законам физики. По крайней мере, в нашем мире. Но когда я рисовала её, я не помнила свою дочь. И всё же что-то внутри меня — глубже памяти, глубже твоей магии — знало: ты есть. Моя девочка где-то существует. Бежит. Не тонет. Не останавливается. Она взяла лицо Гермионы в ладони. — Девочка, бегущая по волнам, — это ты. Волны — это забвение, магия, стихия, которая отняла у меня тебя. А ты всё равно бежала. Ты всегда была этой девочкой. Той, кто бежит по невозможному. Той, кто выживает там, где выжить нельзя. Война. Потеря. Разрушенный мир, который ты собрала заново. Ты бежала не потому, что легко. А потому, что по-другому ты ещё не умеешь. И я иногда боюсь думать, надолго ли хватит человека, который не умеет останавливаться. Гермиона молчала. В горле стоял ком — плотный, горячий. Она смотрела на мать и чувствовала, как что-то внутри неё — то, что было сжато в кулак последние годы, — медленно, очень медленно разжимается. — Я бы очень хотела научиться, — прошептала она. — И ты обязательно научишься, моя дорогая. — Моника убрала прядь с лица дочери — всё ещё чуть влажную от вечернего душа. — И знаешь, что ещё я поняла? Я рисовала не просто дочь. Я рисовала надежду. Надежду на то, что пустота заполнится. И она заполнилась. — Она улыбнулась — той самой улыбкой, которая разбивала морщинки вокруг глаз на сотню тёплых лучей. — Твоя пустота тоже заполнится, родная. Просто ты ещё не знаешь чем. И вот это тебя и пугает. Гермиона сглотнула. — Мам… — Ш-ш-ш. — Моника наклонилась и поцеловала её в лоб — долгим, тёплым поцелуем, от которого пахло чаем и жасмином. — Чай допей. И спать. Завтра твой отец будет мучить нас своими новыми пластинками, а Тео — дурацкими шутками. Тебе понадобятся силы. Она встала — легко, неслышно, как умеют только матери, — и уже у двери обернулась. — Ах да, завтра мы идём на выставку. — Мама… — И слышать ничего не хочу. — Моника подняла руку, пресекая возражения. — Я простила тебя за то, что ты стёрла нам память. Но я не прощу тебе, если ты будешь мешать мне создавать новые. Ясно? Гермиона вздохнула — но в этом вздохе не было раздражения. Только принятие. И, может быть, капля облегчения. — Ясно. — Вот и славно. — Моника улыбнулась и вышла, притворив за собой дверь. Гермиона осталась в темноте. Лежала, глядя в потолок, и думала о девочке, бегущей по волнам. О той, которая бежала, не останавливаясь, десять лет. Которая выжила там, где выжить нельзя. Которая не умела по-другому. Ты всегда была этой девочкой. Да. Всегда. Но где-то глубоко внутри — там, где ещё теплилась надежда, — она чувствовала: скоро придётся учиться не бежать. Стоять. Дышать. И, может быть, однажды — обернуться и увидеть, что волны давно отступили. И берег — вот он. Совсем рядом. За стеной что-то зашуршало — Тео устраивался на ночь. Потом раздался голос Ричарда — приглушённый, но различимый: — Вот этот выпуск особенно хорош. Тут он впервые летит на паутине. — Ричард, — голос Тео был полон искреннего, почти религиозного трепета, — вы хотите сказать, что он сам это придумал? Он не родился таким? — Его укусил радиоактивный паук. Пауза. Гермиона почти видела, как у Тео в голове со скрежетом проворачиваются шестерёнки. — То есть магглы верят, что человека кусает паук — и вместо того чтобы умереть от яда, он обретает способность прилипать к стенам? — Вроде того. — Ричард. Я заявляю со всей ответственностью: магглы — самая опасная раса на планете. Вы превращаете всё, что вас не убило, в суперспособность. Вы чертовы психи. Ричард расхохотался — густо, раскатисто, так, что стены завибрировали. Гермиона уткнулась лицом в подушку, чтобы не рассмеяться в голос. Она думала о том, как странно устроена жизнь. Как причудливо плетутся её нити. Когда-то она сидела за этим столом и решала уравнения, не зная о существовании магии. Потом пришло письмо, и мир перевернулся. Потом была война. Потом — восьмой курс, библиотека, ноябрьский дождь, стучащий в высокие окна. Кусок лимонного пирога на раскрытом учебнике мальчика со светлой улыбкой и тёмной фамилией, который сказал: «Дай взглянуть». А теперь он бубнит за соседней стенкой в доме её родителей, обсуждая с её отцом маггловские комиксы так, будто это вопрос государственной важности. Она помнила тот день до мелочей. Четвёртый час над эссе, строчки расплываются, есть не хочется, спать не хочется, хочется — сдать и выдохнуть. И вдруг кто-то садится напротив. Она не поднимает головы — мало ли кто. Но потом на пергамент ложится кусок лимонного пирога. — Ты выглядишь так, будто не ела с первого курса, — сказал Теодор Нотт. — Если пирог отравлен — оставь. Попробую, если не смогу доделать эссе по зельеварению. — По зельеварению? — он поднял бровь. — Дай взглянуть. И она дала. Потому что была слишком уставшей, чтобы спорить. Он взял перо и дописал что-то на полях — про аконит, про лунный цикл, про стабильность зелья. Она откусила пирог. Тот не был отравлен. И, кажется, был самым вкусным, что она ела за последнюю неделю. — Откуда ты знаешь про оборотное зелье? — спросила она с набитым ртом. — О, — он откинулся на спинку стула и улыбнулся той самой улыбкой, которая позже станет ей родной, — у меня богатое криминальное прошлое. И отличные оценки по зельям. Весь последний год в Хогвартсе. Бесконечные вечера в библиотеке. Споры о магии, о праве, о том, можно ли простить человека за то, что он сделал — и за то, чего он не сделал. Его шутки — на грани, острые, как лезвие, но никогда не ранящие. Её колкости — он принимал их с восторгом: «О, Грейнджер, ещё раз! Ты бьёшь точно в цель, и я почти обижен, но мне нравится». Потом — её работа в Министерстве, его учёба во Франции. Общие праздники. Общие друзья, общие родители. Теодор Нотт определённо был её человеком, потому что Гермиона Грейнджер — ужасная собственница. За стеной снова засмеялись. Тео, кажется, добрался до сцены с газетой. Гермиона улыбнулась в темноте. Узор судьбы — вот о чём она думала. О том, как причудливо сплетаются нити. Мальчик со светлой улыбкой и тёмной фамилией. Девочка, которая думала, что жизнь её будет подчинена науке, а оказалась подчинена магии. Её мать, которая рисовала волны, ещё не зная, что рисует надежду. Её отец, который читал комиксы человеку, родившемуся в мире, где комиксы — это реальность. Нити сплетались в узор, которого она не могла разглядеть целиком. Но, может быть, этого и не требовалось. Может быть, достаточно было знать, что узор существует. Она закрыла глаза. За стеной Тео перевернул страницу и ахнул — кажется, добрался до Зелёного Гоблина. Голос отца звучал ниже, спокойнее, как гул далёкого океана. Гермиона заснула. И ей снилась девочка, бегущая по волнам вопреки всем законам физики, и мальчик, который махал ей куском лимонного пирога с берега.

***

Утром следующего дня, к несчастью Гермионы, всё семейство Грейнджер-Уилкинс-Нотт отправилось на выставку. Моника шла впереди — словно полководец, ведущий своих рыцарей на битву с искусством. Ричард замыкал шествие, Тео нёс три музейных буклета и делал вид, что читает их. Гермиона шагала посередине и думала о том, что давно не чувствовала себя такой… обычной. В хорошем смысле. После выставки они сидели в уютном кафе на побережье. Океанский солёный ветер трепал волосы, солнце приятно жгло кожу, шум прибоя убаюкивал. — Тебе понравилось? — спросила Моника, отпивая коктейль. — Мне было красиво. — Искусство — это не просто смотреть и говорить «красиво». Это про чувствовать. — Моника взмахнула рукой, едва не задев официанта. — Важно понимать, что искусство — это не задача, которую нужно решить, дорогая. — Я умею смотреть на картины! — Ты смотришь на них как на уравнение. «Почему здесь синий? Что хотел сказать автор? Почему перспектива нарушена?» — Моника драматично закатила глаза, копируя дочь. — Иногда синий — это просто синий. — А иногда художник просто напился, — вставил Тео. Ричард расхохотался так, что Гермиона невольно заразилась. Моника посмотрела на них с выражением «я окружена варварами». — Вот! — Она указала на Тео вилкой. — Тео не анализирует, и с ним можно ходить по галереям. А ты, — взгляд переместился на Гермиону, — ищешь логику там, где её нет. — Потому что логика есть везде! — В абстрактном экспрессионизме? — Особенно в нём! Моника вздохнула, но в глазах её плясали искорки. Разговор перетёк на другие темы — Молли прислала письмо, звала на Рождество в Нору, но Моника решила позвать Уизли к ним в Австралию. Лазанья в исполнении Молли, объяснила она, будет на десять тысяч калорий больше, и её фигура этого не переживёт. Тео немедленно начал представлять, как Артур Уизли будет реагировать на тостер, и Ричард с готовностью подхватил: он лично проведёт экскурсию. Гермиона слушала их и чувствовала, как напряжение последних дней — недель? месяцев? — понемногу отпускает. А потом Тео отставил кофе, посмотрел на неё с той самой невыносимой полуулыбкой и спросил: — Кстати, об Уизли. Как там Рональд? Всё ещё сохнет по тебе? — Тео! — Салфетка полетела через стол и упала, не долетев. — Что? Это правда. — Он подобрал салфетку и аккуратно положил рядом с тарелкой. — В последний раз, когда я видел его в твоём присутствии, он смотрел на тебя, как голодный лунтелёнок. Гермиона смерила его долгим взглядом. Моника покачала головой. — Рон — чудесный молодой мужчина. Я его обожаю. Правда. — Она сделала паузу и посмотрела на дочь тем взглядом, который означал: сейчас прозвучит что-то важное. — Но я не вижу его твоим мужчиной. Никогда не видела. Он добрый, он верный, он тоже герой войны и всё такое. Но ты с ним не говоришь. Ты ему объясняешь. Это большая разница. — Ну вообще-то я тоже его им не вижу, — сухо заметила Гермиона. — Поэтому люди и расстаются, правда? — Как там дела у Виктора? — поинтересовался Ричард с самым невинным выражением лица. — Папа… Семья знала только о двух её отношениях — Рон и Виктор, — и Гермиона молилась, чтобы на этом тема закрылась. Она ждала, когда разговор сам собой сойдёт на нет. Так бывало раньше. Но не в этот раз. За столом повисла тишина — и в этой тишине в голову Тео, кажется, взошла гениальная идея. — Раз уж мы заговорили о неудавшихся отношениях Гермионы, — начал он, и Гермиона поняла: сейчас будет худшее, — предлагаю помочь ей с этим! Сыграем в игру? Каждый называет по одному качеству её идеального мужчины. И не повторяться! — Тео, я тебя умоляю… — Умоляй, ягодка, всё равно не поможет! Ричард и Моника уже изрядно приободрились, в глазах горел азарт. Гермиона наблюдала за ними с ужасом человека, который видит, как поезд сходит с рельс, но ничего не может сделать. Следующие несколько минут она просидела, вжавшись в стул, пока родители наперебой изобретали Франкенштейна её личной жизни. К третьему пункту всякая очерёдность рухнула — Ричард и Моника просто выкрикивали качества, перебивая друг друга, а Тео ржал в голос, откинувшись на спинку стула. — Чтобы разбирался в музыке! Если он не отличает Колтрейна от Дэвиса — пусть даже не подходит к порогу! — И в искусстве! Потому что один в паре должен это уметь, и это будешь не ты, уж прости, дорогая! Гермиона сползла по стулу так низко, что почти лежала. Щёки горели. — Мам, пап, может, хватит? — простонала она. — Вы мне уже целого Франкенштейна собрали. Осталось только пришить ему голову и пустить ток. — Мы ещё даже до предпочтений в книгах не дошли! — возмутился Ричард. Тео вытирал слёзы салфеткой. — Идеальный мужчина для Гермионы Грейнджер должен быть как авокадо. — Он выдержал паузу. — Серьёзно. С виду — тёмный, непонятный, попробуй разбери, что там внутри. Кожура толстая, не пробиться. Но если разрезать — окажется, что внутри всё мягкое и с большой косточкой. И ты будешь спорить: ягода это или нет? А он будет сидеть и молча слушать, как ты классифицируешь его по всем научным справочникам. И ты всё равно окажешься неправа. И он должен быть достаточно уверенным в себе, чтобы быть рядом с женщиной, которая думает, что она права во всём. Гермиона подняла бровь. — Я не всегда права. — Ты всегда права, — хором сказали Тео, Моника и Ричард. Повисла пауза. Моника смотрела на Тео с выражением, которое Гермиона не могла расшифровать. Ричард задумчиво крутил чашку. — Что ж, — сказала Гермиона, поднимая чашку, как бокал, — могу добавить последний пункт в вашу характеристику. — Все посмотрели на неё. — Его абсолютная, стопроцентная нереальность. Тео фыркнул. Ричард расхохотался. Моника покачала головой и закатила глаза — точь-в-точь как дочь минутой ранее. — За нереального мужчину для Гермионы Грейнджер, — сказал Тео и поднял бокал, глядя подруге прямо в глаза. И в его улыбке заблестели игривые искры. Или это просто океан так отражался в его глазах.

***

Дни тянулись как патока, плавились на солнце и освежались в вине. Тео и Ричард только что вернулись с покорения очередной волны, Моника читала возле бассейна. Гермиона сидела в своей комнате. За окном стоял тёплый день. Эвкалипт купался в солнечном свете. Она сидела за старым письменным столом — за которым когда-то решала маггловские уравнения, ещё не зная о существовании магии, — и держала в руках палочку. Перед ней лежал дневник. Тёмно-синий переплёт с узором на обложке, плотная бумага, золотой обрез. Она работала над этим проектом уже полгода — зачарованные дневники для мгновенной связи. Идея была проста: пишешь ты — проявляется у адресата. Никаких сов, никаких задержек. Четыре прототипа уже прошли тесты. Три сработали. Один взорвался — до сих пор на потолке в её кабинете осталось пятно от сажи, которое не брало ни одно заклинание. Пятый лежал перед ней, и она колдовала над ним уже битый час: Протеевы чары как основа, руны привязки, капля магии намерения — старая, почти забытая ветвь, которую она раскопала в архивах Министерства, — ещё немного магической геометрии, связка авторских заклинаний, ещё чуть-чуть, и… — Получилось! Она как раз прыгала на месте от радости, когда в дверь постучали. — Тук-тук, можно? Тео стоял на пороге, прислонившись плечом к косяку. Рубашка всё ещё расстёгнута, волосы растрёпаны, но взгляд трезвый и мягкий. Он окинул взглядом растрёпанную версию своей подруги — та всё ещё стояла на кровати, сжимая в одной руке палочку, в другой дневник, — и, кажется, забыл, зачем пришёл. — Салазар, что тут происходит? Ты похожа на ведьму, которая только что проиграла дуэль собственной причёске. — Помнишь, я рассказывала про зачарованные дневники? Мгновенная связь, никаких сов? — Помню. — Он отлепился от косяка и шагнул в комнату. — Ты говорила, что они взрываются. — Четыре из них были нестабильны. Но пятый… — она спрыгнула с кровати и торжествующе подняла дневник над головой, — кажется, работает! Но надо его проверить! — Ты хочешь предложить мне стать твоим подопытным? — Да! Тео скрестил руки на груди и посмотрел на неё долгим взглядом. — Я буду подопытным, — повторил он с видимым удовольствием, — в эксперименте, который ты ещё не завершила. С прототипом, четвёртая версия которого взорвалась. — Это пятая версия. — Ах, пятая! Это меняет дело. — Он выдержал паузу ровно настолько, чтобы она открыла рот. — Погоди. Она же первая пятая версия. У неё ещё не было шанса взорваться. — Тео! — Я просто уточняю. Как юрист. Я должен знать риски. Гермиона схватила палочку, дублировала дневник одним взмахом — один экземпляр всучила Тео, второй оставила у себя, — и выбежала из комнаты. Через пять секунд хлопнула входная дверь. Тео остался стоять посреди комнаты с дневником в руках и выражением человека, которого только что сбило ураганом по имени Гермиона. Оказавшись во дворе, Гермиона упала на траву, раскрыла дневник и быстро, пока сердце не выпрыгнуло из груди, написала: «Привет» И замерла. Секунда. Другая. Узор на обложке загорелся, дневник завибрировал, страницы дрогнули — и на них проявился ответ. Не слово. Рисунок. Маленький, кривоватый… О, это несомненно был… Мерлин, Тео! Гермиона пискнула. Буквально — пискнула, как девчонка, которой подарили котёнка. И начала смеяться, и прыгать на месте, и размахивать дневником над головой. На шум вышли родители, а следом выбежал и Тео со своим экземпляром дневника, в котором сиял нарисованный им же ответ. — Что тут у вас происходит? — Ричард обвёл взглядом двор: дочь, прыгающую на траве босиком в пижаме, Тео на крыльце с дневником. — Мы услышали визг. Мне показалось, что кого-то убивают. Или поздравляют. Я не определился. — Папа, я только что изобрела дневник для мгновенного обмена сообщениями! Ричард вынул трубку изо рта. Задумался. Прищурился. — Типа… мобильный пейджер? Гермиона замерла на полупрыжке. — Ну, в общем-то да! Только магический. — О-о-о, вау! — Моника наигранно захлопала в ладоши, косясь на мужа. — Магические эсемесски? Ну наконец-то! А то совы ужасно непрактичны. И они обгадили мне весь мой сад! — Звучит как отличный слоган для рекламы! — Тео расхохотался, спускаясь с крыльца и размахивая своим дневником. — «Мгновенные сообщения — и ни один сад не будет обгажен!» — Тео! — смеясь воскликнула Гермиона. — Что? Я серьёзно! Мы можем запустить рекламную кампанию. — Ты хоть понимаешь, — Гермиона упёрла руки в бока, всё ещё тяжело дыша после прыжков, — что это революция в магической коммуникации? А ты сводишь всё к… — К маркетингу? — подсказал Тео. — Именно. Потому что революции без маркетинга не продаются. — То есть, — медленно произнёс Ричард, забирая у Тео его дневник и разглядывая страницу с нарисованной ягодой, — вы только что изобрели магический чат. И первое сообщение, которое вы отправили друг другу, — это «привет» и рисунок… О, это что?.. А, ой. Повисла пауза. Тео уже еле сдерживал смех. — Это тестовые сообщения! — покраснела Гермиона. — Это исторические сообщения, — поправил Тео с достоинством. — Когда-нибудь их будут изучать в Хогвартсе. «Первое в истории магическое сообщение было отправлено Гермионой Джин Грейнджер Теодору Абраксасу Нотту. Ответное сообщение содержало непристойное изображение». — Рита Скитер будет в восторге, — сухо заметила Гермиона. — Рита Скитер пусть подавится своим пером, — отмахнулся Тео. — У нас тут вершится история. — Я буду его ещё дорабатывать, — сказала Гермиона, уже деловито. — Можно будет подключать дополнительные дневники. Закрытые сети для Министерства. Для Аврората. Для больниц — представьте, Мунго сможет вызывать целителей мгновенно, без Патронусов! — Или, например, беседа с бывшими сокурсниками Хогвартса, — Тео поднял бровь, и в его глазах снова заплясали бесы. — Так и вижу: «Драко Малфой приглашает вас в групповую беседу “Слизерин. Выпуск-98”». Обхохочешься. — Ты дурак, Тео. — Определённо! А вот ты — гений, ягодка. Я горжусь тобой. Ты изменишь этот мир! И они стояли вдвоём посреди двора — босиком, с дневниками в руках, — и смеялись над тем, что только что изобрели будущее. Моника и Ричард стояли чуть поодаль, на веранде, и лукаво переглядывались. Моника взяла мужа под руку. Ричард вынул трубку изо рта и приобнял её за плечи. И неважно было, что маггловский мир уже вовсю пользовался телефонами, — важно было, что их дочь была счастлива.

***

В последний день их выходных Моника объявила, что есть новая тропа вдоль побережья. — Я читала о ней в журнале, — сказала она, застёгивая шляпу с опасной решимостью. — Всего два часа пешком. Виды — невероятные. Мы идём. И это не обсуждается. Никто и не обсуждал. За эти дни все привыкли: Моника Грейнджер в выходные — это стихийное бедствие, которое лучше не сдерживать, а примкнуть. Собрались быстро. Ричард взял рюкзак — старый, потёртый, с которым он ходил в походы ещё до рождения Гермионы. Моника придирчиво осмотрела его содержимое, добавила воды, бутербродов и солнцезащитный крем. Гермиона взяла палочку — на всякий случай. Тео взял себя. И кружку с кофе. Тропа вилась между скал — сначала пологих, поросших жёсткой травой и диким тимьяном, потом всё выше, всё отвеснее. Дышать становилось легче. В Лондоне воздух был плотным от дел, обязательств, писем, сов, рукописей, встреч. Здесь он был прозрачным, как стекло, и пах эвкалиптом, солью и чем-то сладким — должно быть, цветущим вереском. Ричард и Моника ушли чуть вперёд — он показывал ей на какой-то особенно яркий лишайник, она смеялась над его восторгом. Их голоса доносились приглушённо, как сквозь вату, и в этом тоже было что-то успокаивающее. Через час они вышли на смотровую площадку — широкий каменный выступ, нависающий над океаном. И мир распахнулся. Океан лежал перед ними — бесконечный, дышащий, живой. Волны разбивались о скалы далеко внизу, и грохот их был таким глубоким, таким первобытным, что на секунду Гермиона забыла, кто она и откуда. Просто стояла и смотрела. Просто дышала. Тео стоял рядом. И молчал. Это было так непохоже на него, что она сразу заметила. Обычно он комментировал всё: облака, волны, чаек, её выражение лица, собственное настроение. А сейчас — просто стоял, засунув руки в карманы, и смотрел на горизонт. — Ты сегодня молчалив, — сказала она, не оборачиваясь. — Просто наслаждаюсь видом. — Ты никогда не наслаждаешься видом молча. Ты комментируешь. «Облако похоже на гиппогрифа». «Волна делает неприличный жест». «Чайка смотрит на меня с осуждением». — Вообще-то облако и правда похоже на гиппогрифа. Вон то, видишь? Клюв, крыло... — Тео. Он выдохнул — длинно, как будто сбрасывал что-то с плеч. Повернулся к ней, и в его взгляде было что-то новое. Осторожность. Та самая, с какой человек пробует воду пальцем ноги, прежде чем нырнуть. — Говори, — сказала она. — Речь о Чжоу? — Да. — Я так и знала. — Она попыталась улыбнуться. — Ты становишься жутко серьёзным, когда говоришь о ней. Даже плечи расправляешь. Как перед судом. — Потому что это серьёзно. — Он не улыбнулся в ответ. Гермиона отвернулась к океану. Ветер усилился — трепал волосы, рвал с губ дыхание. Чайка, описав круг над их головами, ушла к горизонту. — Я уже говорила тебе, что пыталась с ней подружиться. Сто раз. Глухая стена в ответ. Она смотрит сквозь меня, Тео. Я чувствую себя полной идиоткой. Мне кажется, она меня ненавидит. — Она тебя боится. Гермиона резко обернулась. — Что? — Боится. Не ненавидит. — Он всё ещё смотрел на горизонт, но теперь в его голосе звучала та самая мягкая настойчивость, с какой он говорил с самыми трудными свидетелями. — Ты слишком... всё. Слишком умная. Слишком успешная. Герой войны. Издатель. Женщина, которая отказывается от должностей в Министерстве, потому что они ей неинтересны. Ты понимаешь, как это может выглядеть со стороны для тех, кто не знает тебя близко? Гермиона молчала. Ветер хлестнул по щеке прядью волос. — И Чжоу знает, как ты важна для меня. — Тео наконец посмотрел на неё. — Она думает, что никогда не сможет занять твоё место. Что ты всегда будешь... больше. Ближе. Раньше. — Ну что за бред? Ей не нужно занимать моё место! — Голос Гермионы прозвучал тише, чем она ожидала. — Она твоя девушка, а я твой друг. Это разные комнаты. В них можно жить одновременно. — Она больше не моя девушка. Пауза. Ветер. Океан. Чайки взлетели где-то вдалеке. — Я сделал ей предложение, — сказал Тео. Гермиона замерла. Слова повисли в воздухе — простые, будничные, необратимые. Как грохот волны, которая только что разбилась о скалы внизу, — уже не собрать, не вернуть. — Ты... что? — Сделал предложение. В тот день, перед портключом в Австралию. Поэтому я и опоздал. — Он усмехнулся краем рта — той самой усмешкой, которую она знала десять лет. — Секс перед разлукой был, тут я не соврал. Но сначала было предложение. Я встал на одно колено. Как дурак. Прямо в мантии. Она сказала «да». Гермиона открыла рот. Закрыла. Снова открыла. — Ты сделал предложение, — медленно произнесла она, и голос её набирал обороты с каждым словом, — а я даже не знала, что ты собирался! Хоть бы намекнул! Ты три дня как обручён! Три дня ты ходишь, осуждаешь Человека-паука, джаз, моих бывших — и ничего мне не говоришь! — Я пытался. Перед портключом. Ты сказала: «До Австралии не подождёт?» — Я думала, это очередная твоя глупость! Откуда я знала, что ты... Она замолчала. Сделала вдох. Выдох. Вдох. Ещё выдох. Ветер трепал её волосы, солнце слепило глаза, а она всё смотрела на него и пыталась осознать. Тео. Женится. Её Тео. — Это важно, Тео! Ты женишься! — Её голос дрогнул, и она сама не знала, от чего именно: от радости, от обиды, от неожиданности. Наверное, от всего сразу. — Мерлин, Тео! Я не злюсь на тебя. Я злюсь, что ты не сказал мне первой. — Я боялся твоей реакции. — Он наконец посмотрел на неё — прямо, без привычной иронии. В его глазах была та самая уязвимость, которую она видела всего несколько раз за десять лет. — Ты никогда бы не сказала «не делай этого». Ты слишком сильно меня любишь, чтобы такое сказать. Но я боялся, что ты это подумаешь. И я не хотел видеть это на твоём лице. Даже на секунду. Гермиона закрыла глаза. Сосчитала до пяти. Открыла. Взяла его за руку — просто взяла, без слов, — и сжала пальцы. — Ты прав. — Её голос стал спокойнее, глубже. — Возможно, я действительно могу звучать грубо, считая, что брак — это устаревшая конструкция. Что любовь нельзя упаковать в ритуал. Всё это... не для меня. Но это для тебя. — Она мягко улыбнулась. — Важно не то, как это называется, а то, кто рядом. Кого ты выбираешь. И если ты выбрал Чжоу — значит, она — твой человек. А я доверяю твоему выбору. — Не важно? — тихо переспросил он. — Не важно. — Она покачала головой. — Важно то, счастлив ли ты сейчас. И впервые за весь разговор Тео улыбнулся. Не усмехнулся, не съязвил — улыбнулся. Той самой улыбкой, светлой и беззащитной, которую она впервые увидела в библиотеке Хогвартса десять лет назад, когда он протянул ей шоколадную лягушку. — Да, — сказал он. — Я счастлив. Правда. Чжоу... Салазар, Гермиона, я так сильно её люблю. Мне иногда кажется, что это невозможно — так сильно. Что сердце не выдержит. Но оно держит. Гермиона шагнула к нему, взяла его за плечи — крепко, по-настоящему, — и заглянула в глаза. Её собственные глаза уже наполнились слезами, и она не пыталась их скрыть. — Теодор Нотт. Я так счастлива за тебя. — Она набрала воздуха в грудь и выпалила на одном дыхании, — Мерлин, ты и правда скоро женишься. Ты! Тот самый человек, который все еще придумывает дурацкие, совершенно неправдоподобные отговорки своим опозданиям! — Дурацкие?! Все они — чистая правда! Гермиона рассмеялась, и смех этот был мокрым от слёз, которые она не заметила, как пролила. — Ну да, конечно! И именно поэтому я тебя люблю. Мерлин, Тео... я поздравляю тебя! И она обняла его — первая, крепко, до хруста, — и он обнял её в ответ, и они стояли так на краю скалы, над бесконечным океаном, и ветер обнимал их обоих. — Да, признаться честно, я сам ещё в шоке, — пробормотал он куда-то ей в макушку. — Но ты только представь меня в свадебном фраке. Я уже завидую Чжоу. Заполучить такого красавчика? Это же джекпот. Пожизненный контракт на лучших условиях. Я буду там стоять, весь из себя такой брутальный… — Ты будешь реветь, — сказала она, отстраняясь и вытирая глаза тыльной стороной ладони. — Когда Чжоу пойдёт к тебе в белом платье, ты будешь стоять и реветь, как Плакса Миртл. Я тебя знаю. — Я? Исключено. — Он прижал руку к сердцу, изображая оскорблённое достоинство. — Хотя... — В его глазах заплясали те самые бесенята. — Может, самую малость. Представь эту картину. Я в невероятно хорошо сидящем на мне костюме… Рядом — друзья жениха. Гарри подаст мне платок — у него вечно с собой запасной, он отец троих детей, он привык к слезам. Джордж отвесит какую-нибудь шутку — надеюсь, мерзкую. Обожаю их, они меня всегда веселят. Но потом я посмотрю на Невилла — и снова разревусь, потому что тот совершенно точно будет сам стоять в слезах. Он всегда плачет на свадьбах. А ты... — Что — я? — А ты будешь замыкать эту линию. Моя единственная подружка жениха. Будешь стоять и смотреть на меня с такой тихой поддержкой, как ты умеешь. И я посмотрю на тебя — и перестану реветь. Потому что ты — моя опора. И ты в меня веришь всегда. Гермиона почувствовала, как к горлу снова подступил ком. Она попыталась ответить — и не смогла. Просто покачала головой, улыбаясь сквозь слёзы. — Тео, ты становишься таким сентиментальным. Раньше ты таким не был! — Раньше я не был женихом. — Он пожал плечами. — Это меняет всё. Даже меня. Ветер стих на секунду — как будто тоже слушал. Океан внизу вздохнул и затих. Чайки ушли к горизонту. — Знаешь... — Тео повернулся к ней, и его улыбка стала мягкой, как австралийский закат. — Я мечтаю когда-нибудь увидеть это же счастье на твоём лице. Когда-нибудь. Когда ты перестанешь искать логику во всём и просто позволишь себе … жить. Мечтаю стоять среди твоих друзей и смотреть, как ты идёшь навстречу своей любви. И… о, да, я буду реветь. Громче Невилла. Громче Гарри. Даже громче Рона! Потому что я совершенно уверен: он будет в истерике в день твоей свадьбы. И — важно! — не на месте жениха! — Тео... — Нет, послушай. — Он поднял палец, и в этом жесте было столько же торжественности, сколько в его лучших выступлениях перед судом. — Ты всегда будешь моей Ягодкой. Но когда у тебя появится мужчина, я готов больше не называть тебя так на людях... Ну, из уважения к твоему мужу. Он сделал задумчивую паузу. Набрал воздуха. — Хотя нет. Даже тогда — не готов! Отказываюсь! Ты всегда будешь моей Ягодой. Это не обсуждается. Это зафиксировано в устном контракте. Свидетели — Ричард, Моника и тот испанец из лавки на Майорке. Гермиона фыркнула — и тут же всхлипнула, и получилось что-то среднее между смехом и плачем. — А ты — моим самым любимым Овощем. — Она ткнула его пальцем в грудь. — И на свадьбу я подарю тебе новую футболку. Баклажан в свадебном фраке. Не благодари. — Салазар! — Он схватил её за плечи, и глаза его горели абсолютно искренним восторгом. — Я не дотерплю до свадьбы! Мне эта футболка нужна прямо сейчас! Чжоу сойдёт с ума, когда увидит... Гермиона смеялась сквозь слезы, пока Тео уже во всю представлял себе свой новый образ. — Я люблю тебя, Тео. — Голос Гермионы вдруг стал тихим, очень серьёзным, и он замолчал. — Просто будь счастлив. Хорошо? Он посмотрел на неё — долгим, тёплым взглядом, — и улыбнулся. — Я уже. У меня есть прекрасная семья — хоть они и отказываются давать мне свою фамилию. Ну вот какими настоящими взрослыми они себя возомнили, а? У меня куча друзей. Джордж — мой любимчик, прости, Гарри. У меня есть прекрасная, совершенно умопомрачительная невеста — обалдеть, до сих пор не привык. Есть любимое дело, за которое мне отлично платят и которое даёт мне возможность быть умнее всех вокруг и носить серьёзные пиджаки. — Он перевёл дыхание. — А ещё у меня есть ты. А значит, мне не страшно вообще ничего. Он посмотрел на неё — и увидел, что в её глазах снова стоят слёзы. Не те, что льются по щекам, а те, что собираются в уголках и делают зрение размытым. Слёзы счастья. Слёзы любви. Слёзы, в которых смешалось всё. Она обняла его. Молча. Крепко. Так, что снова хрустнули позвонки. Он обнял её в ответ — и они стояли вдвоём на краю скалы, провожали и встречали океанские волны, и Тео снова увидел на небе облако размером с гиппогрифа, а Гермиона в этот миг смотрела только на него — и видела одного мужчину с сердцем размером в небо. И думала: как же ей повезло. Как немыслимо, неправдоподобно повезло — десять лет назад, в октябрьский дождь, в библиотеке Хогвартса, встретить человека, который стал ей братом. Который теперь стоит рядом и говорит о свадьбе, и смеётся, и строит планы, и обещает реветь громче всех.

***

Последний вечер опустился на дом мягко, как старое одеяло. Солнце ушло за эвкалипты, небо из оранжевого стало лиловым, и на веранде зажглись гирлянды. Где-то вдалеке шумел океан — мерно и ритмично. Ричард стоял у проигрывателя. В руках он держал пластинку. — Дети, сегодня я открою вам истину. — Пап, ты говоришь это каждый раз, — отозвалась Гермиона из плетёного кресла. В одной руке бокал белого, ноги поджаты. — Это не Майлз, — сказал Ричард. — Это выше Майлза. — Выше Майлза только небеса, — вставил Тео со ступенек, не оборачиваясь. — И Майкл Джексон. Игла опустилась. Первые такты «Bad» ударили из колонок. Тео вскинул голову. — Это что? — Это Майкл Джексон, когда он злится. — Я хочу быть Майклом Джексоном, когда он злится. — Очередь, — сказала Гермиона. — Я первая. Тео уже вскочил. Он танцевал — если это можно было так назвать: резкие, ломаные движения с неуместным аристократическим высокомерием. Пытался щёлкать пальцами — не получалось. Ричард, еле сдерживая смех, вышел показывать лунную походку. Получалось скольжение пьяного пингвина. — Это лунная походка?! — крикнула Гермиона сквозь смех. — Это модерн-походка! Я её изобрёл! — Ты изобрёл способ выглядеть как флоббер-червь в конвульсиях! Ричард хохотал, прислонившись к косяку. Моника утирала слёзы. А потом Тео уже двигал плечами в такт и смеялся, как не смеялся, наверное, со студенческих лет. Моника вплыла в центр веранды сама — с грацией женщины, которая когда-то танцевала самбу, — и выдала такое движение бёдрами, что Гермиона подавилась вином. — Салазар, этот ваш Майкл Джексон точно был магом! Как он это делает? — выдохнул Тео, падая в кресло. — Давай, Тео, ещё чуть-чуть, и до Луны недалеко, — держась за живот, сказала Гермиона. Пластинка закончилась. Наступила короткая тишина — только сбитое дыхание. Ричард снял «Bad» и бережно, за края, достал другую. — А теперь без шуток. «Human Nature». Первые синтезаторные ноты поплыли в воздухе — невесомые, как свет далёких звёзд над эвкалиптом. Тео замер. Стоял посреди веранды, растрёпанный, рубашка расстёгнута, волосы прилипли ко лбу, — и слушал. Лицо менялось: уходила клоунада, проступало что-то другое. Безмятежность? — Иди сюда, — сказал он, протягивая руку Гермионе. — Я не… — Иди сюда. Она вздохнула, поставила бокал и спустилась с кресла. Он взял её за руку — крепко, тепло, — и они закружились по веранде. Медленно. Не в ритм, но именно так, как нужно. Лампочки гирлянды отражались в тёмных окнах. Океан шумел где-то внизу. — Слушай, — сказал Тео негромко, — он поёт: «Why, why, tell ’em that it’s human nature». В чём смысл? — Ты серьёзно? — Абсолютно. — Он чуть отстранился, заглядывая ей в лицо. Гермиона задумалась — по-настоящему. Они продолжали двигаться, но медленнее, почти на месте. — Твой ответ неправильный. — Что?! Я же ещё ничего не сказала! — Вот именно. И не надо. Ты уже слишком громко думаешь. — Он улыбнулся. — Человек приходит на землю за одним: жить. «That it’s human nature» — просто жить. Дышать. Слушать музыку. Танцевать босиком с лучшим другом. Пытаться повторить лунную походку. Спорить о музыке. Есть лимонный пирог. Просто видеть, слышать, чувствовать и не анализировать момент! Гермиона молчала. — И это, наверное, единственный вопрос, в котором я умнее тебя, — добавил он. — Ты всегда ищешь смысл. А иногда он прямо перед твоим носом. — Прямо перед моим носом сейчас твоё лицо, испачканное в лимонном пироге. Они рассмеялись. Песня затихала. Последние ноты растворились в стрекоте цикад и шуме океана. Родители подлили ещё вина. Они сидели за столом на веранде — над головой фонарики, в глазах лёгкое опьянение. Сил не осталось на слова. Всё забрала лунная походка и последний кусок лимонного пирога, который доел Тео.

***

Два месяца спустя этот же стол будет накрыт после похорон. В центре будет стоять лимонный пирог. Никто так и не притронется к еде. И сил не будет на слова совершенно по другой причине.

Но сегодня никто об этом не знал.