strawberries & cigarettes

Долгие ночи, дневные грёзы,

Сахар и кольца дыма,

Я вёл себя, как дурак,

Но клубника и сигареты на вкус

Всегда напоминают о тебе

Спальная комната была залита ярким солнечным светом, нагревавшим воздух всё сильнее и сильнее. Чимин заворочался, пытаясь спрятаться от него под одеялом, но так было совсем нечем дышать. Ночью, когда он вернулся домой, было совсем не до того, чтобы зашторивать окна. Несмотря на всё своё желание поспать подольше, Чимину пришлось выбраться из сладостных объятий сна. Он потёр глаза руками, окончательно просыпаясь. В голове замелькали воспоминания вчерашнего дня: Юнги, поцелуй, их разговор на холме, запах клубники и сигарет, смех, бегство... Чимин с громким вздохом уткнулся лицом в подушку, катаясь по кровати, словно маленький ребёнок. Но он просто не мог найти другого выхода для нахлынувших на него эмоций. Тело всё ещё помнило прикосновения Юнги — и ту первую, схваченную в порыве бегства ладонь, и руку на своей щеке... Каждое прикосновение будто выжигало на его теле незримые метки, которые теперь пульсировали, оживляя воспоминания. «Блять, это че такое вообще», — прошептал он в подушку, чувствуя, как щёки вновь заливает жар. Они с Тэхёном проговорили почти до самого утра. Лучший друг сначала не поверил, потом орал в трубку от восторга, задавал миллион вопросов, на которые у Чимина не было ответов, а под конец затих и сказал с непривычной серьёзностью: «Чимин-и, осторожнее, ладно? Это же всё впервые. И он старше. И... ты его даже не знаешь». Чимин, конечно, отмахивался, но где-то в глубине души кололо тревогой. Он и правда не знал Юнги. Не знал, где тот учится или работает, есть ли у него девушка или парень, почему вообще согласился на эту авантюру с побегом... Но этот страх растворялся в море других, более ярких чувств: предвкушения, интереса, влечения и той самой свободы, что он вчера впервые по-настоящему ощутил. Телефон на тумбочке завибрировал. Сообщение от Тэхёна: «Живой? Или родители убили и мне будет отвечать твой призрак?» Чимин ухмыльнулся и ответил:

«Пока жив. Сижу и тупо улыбаюсь в потолок. Чувствую себя идиотом».

«Так и есть. Но счастливым идиотом, судя по всему. Придумал способ с ним связаться?»

«Нет... Надеюсь, он сам появится.

Как в плохом ромкоме».

«Ты влюбился. Это пиздец». Чимин не ответил. Потому что это было страшно близко к правде, и признаваться в этом даже самому себе было слишком рано и слишком пугающе. Он просто встал с кровати, потянулся, чувствуя приятную усталость в мышцах от вчерашней беготни и таскания коробок. Хорошо, что ванная комната была у него отдельная, в новой квартире родители выделили ему небольшой санузел. Не хотелось сейчас сталкиваться с их осуждающими взглядами. Тёплая вода смыла остатки сна. Чимин стоял под душем, прислонившись лбом к прохладной плитке, и представлял, как могло бы всё сложиться, если бы он был смелее. Если бы не растерялся в машине и... что? Поцеловал Юнги сам? Рука непроизвольно потянулась к губам. Они будто всё ещё хранили тот первый, неловкий и сладкий вкус. Он быстро переоделся в простые шорты и свободную футболку, высушил волосы феном, пытаясь хоть как-то уложить чёрную непослушную шевелюру. В зеркале отразился парень с тёмными кругами под глазами после бессонной ночи, но с каким-то новым, тлеющим глубоко в радужке огоньком. «Похож на влюблённого идиота», — мысленно согласился он с Тэхёном. Как только он вышел в коридор, послышался голос матери: — Чимин-а! Иди завтракать! И да, нам нужно серьёзно поговорить! В голосе звучала та ледяная, сдержанная ярость, которая была куда страшнее её вчерашних криков. Чимин вздохнул. Голод всё же перевесил нежелание видеться. Он спустился на кухню. Отец уже ушёл на работу. За столом сидела только мать, с идеально уложенными волосами и в строгом домашнем халате, словно готовилась к важным переговорам. Перед ней стояла чашка кофе, нетронутая. На столе лежали тосты, яичница, фрукты. Чимин молча сел и начал есть. — Ты даже извиниться не собираешься? — начала мать, и её голос дрогнул от напряжения. — Ты представляешь, что мы пережили вчера? Ты сбежал! С каким-то... непонятным типом! Мы не знали, где ты! Мы звонили в полицию! Твой отец объездил весь район! А ты... ты вернулся поздно ночью и заперся в комнате! Чимин прожевал тост, глядя в тарелку. Каждый её укор отскакивал от невидимой стены, которую он выстроил. Стены из воспоминаний о смехе Юнги, о виде с холма, о музыке в машине. — Мы переехали ради будущего нашей семьи! Ради твоего будущего! — её голос повысился. — Последний год школы! Тебе нужно готовиться к поступлению, думать о серьёзных вещах! А не бегать с какими-то хулиганами, которые курят прямо у нашего забора! Что это за парень? Где он учится? Кто его родители? — Не знаю, — честно ответил Чимин, откусывая ещё кусок. — Что значит «не знаю»? Ты целый день провёл с незнакомцем! — Он наш сосед, наверное. И он... он хороший. — Хороший? — мать фыркнула. — С такими волосами и в такой куртке? Он выглядит как бандит! Чимин, я тебя не узнаю. Это из-за переезда? Ты пытаешься протестовать? Так знай — это не сработает. С сегодняшнего дня ты наказан. Никаких прогулок без спроса. Никаких неизвестных друзей. Ты будешь учиться, готовиться к экзаменам и заниматься танцами в ближайшей студии, которую мы уже нашли. Чимин почувствовал, как внутри всё сжимается в холодный, твёрдый ком. Тот самый ком, что копился годами. Он поднял глаза на мать. Её лицо было искажено беспокойством и злостью, но в её глазах он не видел попытки понять. Только желание контролировать его жизнь. — Мама, — сказал он тихим, но непривычно твёрдым для себя голосом. — Мне почти семнадцать. Я всегда выполнял всё, о чем вы меня с отцом просили. Но мне нужен глоток воздуха. — Воздуха? — она вскинула брови. — У тебя есть всё для счастливой жизни! Кров, еда, образование, возможности! Мы даём тебе всё! «Всё, кроме свободы и права выбирать», — подумал Чимин, но не сказал вслух. Он просто опустил взгляд обратно на тарелку. В этот момент с улицы донёсся низкий, басовитый рокот двигателя. Затем — скрип шин об асфальт и звук захлопнувшейся двери. Сердце Чимина ёкнуло, а потом забилось с такой силой, что он почти услышал его стук. Он молниеносно поднял голову и с надеждой посмотрел в кухонное окно, выходившее на улицу. У обочины, прямо напротив их дома, стояла та самая Angle Grandeur, яркая, немного вычурная, не вписывающаяся в аккуратный ряд припаркованных седанов. Из машины вышел Юнги. Он был в простой чёрной футболке, тех же рваных джинсах и кожаной куртке, накинутой на плечи. Мятные волосы ярко выделялись на фоне утреннего солнца. Он облокотился на капот, достал пачку сигарет и, неспешно вытащив одну, зажал её в зубах. Его взгляд скользнул по фасаду дома, будто ища что-то... или кого-то. Всё внутри Чимина вскипело. Мать что-то говорила, её голос стал просто фоновым шумом. Кровь прилила к голове и казалось, что она сейчас сгорит. Он видел только Юнги. Того, кто стал за сутки олицетворением всего запретного, желанного, настоящего и живого. Не думая, действуя на чистом адреналине и желании, Чимин вскочил из-за стола. — Чимин! Ты куда? Я с тобой не закончила! Но он уже мчался в прихожую. Схватил со стула свою небольшую сумку, на ходу натянул первые попавшиеся кроссовки и рванул к двери. — Пак Чимин! Вернись! Дверь захлопнулась за его спиной, заглушив крики. Он перепрыгнул через крыльцо и выбежал на улицу, прямо к машине. Юнги увидел его и медленно, очень медленно улыбнулся той самой улыбкой, которая обнажала дёсны и делала его лицо неопасным и бесконечно милым. Он снял невыкуренную сигарету с губ и сунул обратно в пачку. — Привет, малыш, — произнёс он хриплым, ещё сонным голосом. — Снова сбегаешь? — Ты... как ты... — Чимин запыхался, не от бега, а от нахлынувших чувств. Юнги пожал плечами. — Подумал, может снова понадоблюсь для побега. Кажется, угадал. Чимин расплылся в улыбке, широкой и беззаботной. Он вопросительно кивнул в сторону пассажирской двери. — Залезай, — Юнги потянулся к ручке двери, садясь за руль. Чимин тут же залетел внутрь, в знакомый уже запах ментола, клубники и старой кожи. Юнги завёл двигатель. Из открытого окна донесся яростный крик матери, стоявшей на пороге. Юнги посмотрел в ту сторону, потом на Чимина. — Опять свожу с ума твоих родителей. Становлюсь в этом специалистом. — Она успокоится, — сказал Чимин, хотя не был в этом уверен. Но сейчас это не имело значения. Машина тронулась с места, и с каждым метром чувство освобождения росло, заполняя грудь лёгкостью. — Куда? — спросил Юнги, сворачивая на главную дорогу. — Не знаю. Куда угодно. Юнги кивнул, задумчиво постукивая пальцами по рулю. Через несколько минут езды он сказал: — Хочешь, научу тебя ещё одному бесполезному навыку? — Ещё как хочу. Они свернули в спальный район, к спортивной площадке, примыкавшей к местной школе. В это утро она была пуста — слишком жарко, да и каникулы. Несколько баскетбольных колец ржавели под солнцем, асфальт местами потрескался. Юнги припарковался, достал из багажника потрёпанный баскетбольный мяч. — Ты играешь? — удивился Чимин. — Раньше очень даже, — Юнги подбросил мяч и поймал его одной рукой. Пальцы обхватили кожу с привычной, профессиональной лёгкостью. — Хотел серьёзно заниматься. Даже попал в молодёжную команду в старшей школе. — Что случилось? — спросил Чимин, выходя из машины. Юнги ухмыльнулся, но в его глазах мелькнула тень чего-то горького. — Рост. Остановился на ста семидесяти шести. Для профессионального баскетбола — смешно. Он резко ударил мячом об асфальт, тот отскочил с гулким стуком. — Бросил. Не захотел быть вечным запасным. Чимин молча слушал. Впервые Юнги говорил о чём-то личном, о неудаче. И это делало его не просто крутым парнем с машиной и сигаретами, а живым, уязвимым человеком. Это было ещё более притягательно. — Но иногда всё ещё играю, — продолжил Юнги, и тень исчезла, сменившись привычной лёгкостью. — Чтобы не забывать. И чтобы злить бывших тренеров, которые говорят, что я зря трачу время. Он подошёл к трёхочковой линии. Стоял расслабленно, почти не целясь. Мяч покинул его пальцы по идеальной дуге и, почти не задев дужку кольца, провалился внутрь с чистым, шелестящим звуком сетки. Чимин ахнул. — Вау! — Баловство, — скромно сказал Юнги, но глаза его блестели от удовольствия. — Давай, попробуй. Чимин поймал отскочивший мяч. Он занимался танцами, поэтому координация и чувство тела были на высоте, но баскетбол — другое. Его первый бросок был слишком сильным, мяч ударился в щит и отлетел далеко. Второй — слишком слабым, не долетел. Юнги не смеялся, а просто наблюдал, иногда давая советы: «согни колени больше», «выпускай с кончиков пальцев, не ладонью», «следи за локтем», «смести центр тяжести». На десятый или одиннадцатый раз мяч, наконец, коснулся кольца, отскочил от него и, к всеобщему удивлению, всё же провалился внутрь. — Да! — закричал Чимин, подпрыгивая на месте. Юнги рассмеялся и похлопал его по спине. — Видишь? Получается. Они начали играть один на один. Юнги, конечно, был на голову сильнее, но поддавался, позволяя Чимину завладеть мячом, украсть передачу, даже забросить пару раз. Они бегали, прыгали, толкались, смеялись. Солнце палило нещадно, пот стекал по спине и вискам, футболки прилипли к телу, но Чимин не чувствовал усталости. Он чувствовал только радость — простую, детскую, от движения, от соревнования, от взглядов Юнги, который подбадривал его и дразнил одновременно. В один момент, когда Чимин пытался обвести его, Юнги ловко выбил мяч, но инерция понесла Чимина вперёд. Он столкнулся с грудью Юнги, и тот инстинктивно обхватил его, чтобы не упали оба. На секунду они замерли. Чимин уткнулся лицом в мокрую от пота ткань футболки, чувствуя под ней твёрдые мышцы и бешеный ритм чужого сердца. Пахло кожей, солнцем, мужским дезодорантом и той самой клубникой от сигарет. Он отстранился, запыхавшийся, с пылающими щеками. — Прости, — пробормотал он. — Всё в порядке, — Юнги отпустил его, но его рука ещё секунду побыла на талии Чимина, оставив после себя жгучую полосу. Он откашлялся. — Проголодался? — Умираю с голоду. — Тогда поехали. Они сели в машину, и на этот раз Чимин без спроса полез в бардачок, выбирая музыку.

♫ Metallica — Fuel

Юнги одобрительно кивнул, выезжая на дорогу. — В магазин? — спросил он. Чимин охотно закивал головой и был согласен, казалось, на что угодно. Они остановились у небольшого супермаркета на окраине. Кондиционированный воздух встретил их ледяным потоком, заставив Чимина вздрогнуть. Было буднее утро, людей почти не было — только пара пенсионеров у овощных отделов и сонный кассир. — Что будем брать? — спросил Чимин, взяв тележку. — Всё, что выглядит вкусно и вредно, — заявил Юнги, и его глаза заблестели со злорадным огоньком, который Чимин уже начал узнавать. — Правило дня: только то, что тебе раньше запрещали. Чимин ухмыльнулся. Они двинулись по рядам, набирая в тележку чипсы с экзотическими вкусами, газировки ярких ядовитых цветов, шоколадные батончики, печенье с двойной начинкой. Это было по-детски глупо и весело. Юнги комментировал каждый выбор: «о, эти чипсы со вкусом крабового супа — отпад, но от них потом три дня во рту привкус», «эта газировка только для смелых, настоящая химическая атака на организм». Когда тележка наполовину заполнилась всякой ерундой, они оказались в молочном отделе. Юнги остановился у полки со взбитыми сливками в баллончиках. Он взял один, потряс его, и в его глазах вспыхнула искра, которая предвещала безумие. — Чимин-а, — позвал он сладким голосом. — А ты когда-нибудь... — Нет, — тут же ответил Чимин, отступая на шаг. — Что бы ты ни задумал — нет. — Но это же весело! — Юнги нажал на клапан, и пена белого крема брызнула на пол. Он посмотрел на неё, потом на Чимина. И его лицо расплылось в самой невинной, самой сахарной улыбке, которая совершенно не сочеталась с его хитрым взглядом. — Догоню – залью. И он рванул вперёд. Чимин вскрикнул и бросился бежать в противоположную сторону. Его смех смешивался со звуком колёс тележки, которую он толкал перед собой как щит. Они носились между рядами с крупами и консервами, Юнги периодически нажимал на баллончик, оставляя за собой белые кляксы на полу. — Стой! Это не по-взрослому! — кричал Чимин, сворачивая в отдел с напитками. — Плевать, это весело! — парировал Юнги, уже почти настигая его. Чимин резко развернул тележку, пытаясь укрыться за стеллажом с водой, но Юнги был проворнее. Он перепрыгнул через низкий барьер с корзинами для покупок (откуда у него такая прыть, черт возьми?) и оказался прямо перед Чимином. — Попался, — сказал он, и его голос звучал низко и игриво, как у дикого кота, поймавшего свою добычу. Чимин отступил, наткнувшись спиной на полку. Бежать было некуда. Он поднял руки в защитном жесте, смеясь и протестуя одновременно. Юнги подошёл ближе. Он был выше, и Чимину пришлось запрокинуть голову, чтобы смотреть ему в глаза. Те самые, лисьи, сейчас искрились весельем и азартом. — Не надо, — попытался Чимин, но это звучало не очень убедительно. — Надо, — тихо сказал Юнги. И вместо того чтобы выстрелить ему в лицо, он аккуратно нажал на баллончик, и густая пена легла ему прямо на пальцы. Затем этими же пальцами он быстро провёл по щеке Чимина, мимолетно задевая чуть приоткрытые губы и оставляя за собой сладкую, липкую полосу. Чимин аж подпрыгнул от неожиданности. — Вкусно? — ухмыльнулся Юнги. И тогда Чимин понял, что отступать больше некуда. И не хотелось. Внутри что-то щёлкнуло — тот самый переключатель, который он вчера впервые обнаружил в себе. Он резко двинулся вперёд, выхватывая из тележки случайно завалявшуюся там маленькую упаковку сгущёнки. Чимин ловко перехватил её и с силой надавил на тюбик. Крышка с характерным хлопком слетела, и сладкое, густое молоко брызнуло во все стороны, включая футболку Юнги. Наступила секунда ошарашенного молчания. Юнги посмотрел на белые пятна на своей чёрной футболке, потом на Чимина. И разразился таким громким, искренним хохотом, что, казалось, задрожали банки на полках. — Вот это да! Малыш огрызается! Следующие несколько минут превратились в хаотичную, сладкую и совершенно детскую битву. Они использовали всё, что попадалось под руку: взбитые сливки, сгущёнку, йогурт в маленьких стаканчиках (который летел не очень далеко, но оставлял живописные брызги). Они прятались за стеллажами, бросались друг в друга, смеясь до слёз и боли в животе. Пол вокруг них покрылся разноцветными пятнами, несколько банок с соусами упали с нижних полок (к счастью, не разбились), а их одежда и лица стали напоминать десертное меню какого-то сумасшедшего кондитера. Их перепалка прервалась гневным криком: — Эй! Вы что тут устроили?! Я сейчас вызову охрану! К ним быстрыми шагам шёл менеджер — краснолицый, толстый мужчина в форменной рубашке. Его лицо выражало такую смесь ярости и недоумения, что Чимину снова захотелось смеяться, но теперь уже от легкой паники. Юнги моментально переключился. Он сунул почти пустой баллончик со сливками обратно на полку, взял Чимина за липкую от сгущёнки руку и рванул к выходу. — Бежим! Они промчались мимо ошеломлённого менеджера, к кассам. У самой двери Юнги на бегу сунул руку в карман джинсов, вытащил несколько смятых купюр и швырнул их на ленту ближайшей пустой кассы. — За ущерб! — крикнул он через плечо. И они выскочили на улицу, в слепящее солнце, оставив за собой перекошенное лицо менеджера. Они бежали к машине, не останавливаясь, их смех вырывался прерывисто, смешиваясь с тяжелым дыханием. Юнги отпер машину, они ввалились внутрь, и он мгновенно завёл двигатель и рванул с парковки, пока из магазина не выбежали люди. Только отъехав на пару кварталов, они позволили себе остановиться на светофоре и перевести дух. Машину наполнил их смех — громкий, неуправляемый, очищающий. Чимин плакал от смеха, держась за живот. Юнги тоже хохотал, ударяя ладонью по рулю. — Боже... твоя футболка... — выдохнул Чимин, глядя на заляпанную сгущёнкой и сливками чёрную ткань на Юнги. — Зато твои лицо и волосы... — Юнги показал пальцем. — У тебя там целая художественная композиция. Они переглянулись и снова расхохотались. — Мы... мы как маленькие дети, — проговорил Чимин, утирая слезы. — А что в этом плохого? — Юнги улыбнулся, и его глаза смягчились. — Иногда надо быть ребёнком. Салфетки влажные в бардачке. Чимин открыл бардачок, нашёл упаковку влажных салфеток и начал оттирать лицо и руки. Липкая сладость плохо поддавалась, оставляя жирные разводы. Он вытащил ещё одну салфетку и, помедлив, робко протянул руку к Юнги. — Дай, я... тебе помогу. Там, на щеке... Юнги замер, глядя на него. Его улыбка стала тише, но теплее. Он наклонил голову. — Ладно. Чимин, стараясь не дрожать, прикоснулся салфеткой к его коже. Он аккуратно стёр крем со скулы, затем с уголка губ. Его пальцы почти касались кожи Юнги, он чувствовал его тепло, видел, как под его прикосновением ресницы того чуть вздрогнули. В салоне вдруг стало тихо. Смех утих, осталось только тихое шипение кондиционера и биение двух сердец. Чимин задержал взгляд на губах Юнги — тех самых, что вчера целовали его. Они были слегка приоткрыты, в уголке застыла крошечная капля сливок. Не думая, движимый импульсом, который был сильнее любого страха или стыда, Чимин провёл салфеткой по его нижней губе, стирая ту каплю. Палец случайно коснулся кожи. Юнги замер. Его взгляд утонул в глазах Чимина, стал тёмным, глубоким, нечитаемым. Светофор переключился на зелёный. Сигнал машины сзади вернул их в реальность. Юнги отстранился, взял у Чимина салфетку. — Спасибо. Дальше я сам. Он быстро протёр руки, затем руль, где остались его липкие отпечатки. Его движения были резкими, немного нервными. Чимин откинулся на сиденье, чувствуя, как его щёки горят. Он снова всё испортил? Слишком много на себя взял? Но когда Юнги снова тронулся, он украдкой посмотрел на Чимина, и в его глазах не было раздражения. Была... задумчивость. И что-то ещё, тёплое, что заставило Чимина расслабиться. — Куда теперь? — спросил Чимин, глядя в окно. Солнце уже начало клониться к западу, окрашивая небо в персиковые тона. — Домой, — тихо сказал Юнги. — Твоим родителям, наверное, уже плохо. И тебе нужно... ну, отмыться. Ты похож на эскимо после детской драки. Чимин хмыкнул. Он не хотел домой. Он хотел, чтобы этот день никогда не кончался. Чтобы они могли ехать вот так всегда — по улицам, залитым закатным светом, слушая музыку, ничего не решая, ни о чём не думая. — А завтра? — не удержался он. — Мы... увидимся? Юнги помолчал. Он смотрел на дорогу, его пальцы постукивали по рулю. — Чимин... — начал он, и в его голосе прозвучала непривычная серьёзность. — То, что было вчера... и сегодня... Это было круто. По-настоящему. Но... «Но» — это слово прозвучало как удар в грудь. Чимин почувствовал, как внутри всё похолодело. — Но я старше. И у меня... не самая простая жизнь. И ты... ты на пороге важного года. Выпускного. Твои родители правы в чём-то. — Юнги вздохнул. — Я не хочу быть тем, кто всё испортит. — Ты ничего не портишь! — вырвалось у Чимина, и его голос прозвучал громче, чем он планировал. — Ты... ты наоборот. Ты сделал эти два дня лучшими в моей жизни. Я не хочу... чтобы это заканчивалось. Юнги посмотрел на него. В его глазах была борьба. Между желанием и осторожностью, между импульсом и разумом. — Дай мне свой номер, — вдруг сказал он. Чимин с замиранием сердца продиктовал цифры. Юнги набрал их на своём телефоне, отправил пустое сообщение. Телефон Чимина в сумке завибрировал. — Вот, — сказал Юнги. — Теперь у тебя есть мой. Но, малыш... — он снова использовал это слово, и от него по коже пробежали мурашки. — Не жди от меня слишком многого. Я не... не тот парень, с которым строят планы. Чимин кивнул, хотя внутри всё кричало от протеста. Он не хотел «не строить планы». Он хотел всего и сразу. Но страх потерять этого человека насовсем перевысил, заставив сбавить пыл. — Я просто хочу... иногда видеть тебя, — тихо сказал Чимин. — Вот и всё. Юнги улыбнулся, и это была не та беззаботная улыбка, а что-то мягкое, почти грустное. — Ладно. Иногда можно. Они подъехали к дому Чимина. На этот раз машина остановилась в паре домов дальше, не на виду. — Иди, — сказал Юнги. — И... постарайся не сильно ругаться с ними. Они любят тебя, хоть и странно это показывают. Чимин кивнул. Он не хотел выходить. Он хотел остаться в этой машине, в этом запахе, рядом с этим человеком. — Спасибо, хён, — произнёс он, глядя прямо в глаза Юнги. — За всё. — Не за что, — ответил Юнги. Его взгляд скользнул по лицу Чимина, задержался на губах. На секунду Чимин подумал — вот сейчас. Сейчас он поцелует его снова. Но Юнги лишь откинулся на сиденье. — Беги. И вымойся, а то муравьи на тебя сбегутся. Чимин фыркнул, открыл дверь. На прощание он обернулся: — Напишешь? — Может быть. Это было не «да», но и не «нет». И пока этого было достаточно. Чимин побежал к дому, чувствуя, как сладкие следы на коже начинают засыхать и стягиваться. Он был липкий, грязный, пахнущий клубникой и молоком, и абсолютно, безоговорочно счастливый. Дверь дома открылась раньше, чем он успел достать ключи. На пороге стояла мать. Её лицо было бледным, глаза красными — похоже, она плакала. Но когда она увидела его, её взгляд смягчился, превратившись из гнева в беспокойство и усталость. — Боже мой, Чимин... что с тобой? Ты весь... — Я... мы... затеяли одну игру, — пробормотал он, входя внутрь. — Прости. Я уберусь. Мать вздохнула, долго смотрела на него. Потом неожиданно протянула руку и стряхнула кусочек засохших сливок с его плеча. — Иди в душ. Потом поговорим. Чимин кивнул и пошёл наверх. В своей комнате он достал телефон. На экране горело уведомление о новом сообщении от неизвестного номера. Внутри — фотография супермаркета, сделанная снаружи. Видимо, уже после того, как они попрощались. Сквозь горящие светом большие окна был немного виден их беспорядок. И следом подпись: «Художественная выставка «Два идиота». Вход 10 000 вон». Чимин рассмеялся, прижал телефон к груди и упал на кровать, не обращая внимания на то, что пачкает покрывало. Он был липкий, уставший, впереди его ждал серьёзный разговор с родителями, неизвестность с Юнги и целый год напряжённой учёбы. Но прямо сейчас, глядя в потолок и чувствуя сладкий привкус на губах, он знал одно: это лето только началось. И оно уже было самым лучшим в его жизни.