Киска, ты читаешь фанфики по Хёнликсам?

1. Чан много работает. Чан работает всегда и везде. У истинных лидеров нет выходных. Неважно, с кем ты, где и сколько у тебя осталось на это сил. Ты просто должен. Поэтому видеть Чана в огромном красном кресле-мешке с джойстиком от плойки в руках — странно. Он еще в концертном костюме и полном гриме, но уже до пупка расстегнут, расслаблен и даже улыбается. Были времена, когда он бегал почти голым по общаге. Все мемберы вспоминают их с нежным «буэ»: красивый парень в узких боксерах — это хорошо, но не каждый день вместо завтрака. Феликс усмехнулся. Да, было дело. Лупили друг друга по задницам полотенцами, валялись в обнимку и много-много ржали. Сейчас это редкость: разъехались по своим дорогущим домам, и каждый живет своей жизнью. Да и немудрено — им почти тридцать.  Скоро. Совсем скоро кончится второй контракт. Время пролетит со свистом. Тур, тур, ещё один — бах, и конец. Круглый стол с директором, последний кофе и благодарственная речь. «Бродячие дети» стали классикой, но все классическое рано или поздно остается в вечности, уступая место свежей бурлящей крови. Феликс с грустной улыбкой опустил джойстик и устало потянулся за трубкой кальяна, перегнувшись через сидящего рядом Хёнджина. Вот по нему Феликс будет особенно сильно скучать. Сегодня Джинни такой же расслабленный, как и Чан. Тоже в белоснежном, расшитом тесьмой брючном концертном костюме. Только неуловимо печальный. — Хенджини, ты как? Но он не слышит — что-то мечтательно разглядывает в телефоне сквозь упавшую на глаза темную челку. Эти шелковые волосы снова длинные и нетронутые — компания перестала навязывать Хвану стиль. Ведь он давно перерос их всех по восприятию прекрасного. Настоящий художник — сейчас он сияет на вершине собственного прайма: высокий, статный, профессиональный айдол. Лучший в своем поколении. К нему вернулся голос и прежняя убийственная аура. Если бы на многотысячных стадионах было чуть больше места, фанаты бы молились ему, стоя на коленях. — Сегодня вишни недоложили, — Чан протянул кальян и тоже невольно уставился на Хёнджина. — Видимо, она вся осталась на этих шикарных губах. — хохотнув, — Джинни, затянешься? — А? Витает в облаках. Как всегда. Феликс придвинулся в своем мешке ближе, чтобы заглянуть в экран телефона, зажатого изящными, увешанными кольцами пальцами. Руки Хёнджина — просто нечто. Обожающий объятия и самый тактильный в группе Феликс тянется к ним при любом удобном случае. Это невероятно приятно: пропустить свои почти детские пальчики сквозь промежутки длинных фаланг. Или спрятать кулаки в его ладонях целиком. Он весь большой и гибкий. Как дракон. Как дикая черная пантера. Дикая, необузданная сила. Рядом с ним волнительно и одновременно спокойно. Что-то отзывается внутри тугим натяжением гитарных струн от каждого касания. «Skinship baby». Так однажды Хёнджин назвал Феликса. И это в точку. А на экране телефона очередная танцевальная практика. Джинни в центре, как всегда (а где же ещё ему быть?). Вокруг — хорошенькие девочки-трейни. — О-о-о, — Чан с другой стороны тоже заглянул в смартфон, расплываясь в довольной улыбке и указав на одну из танцовщиц. — Вот эта просто фанатеет по тебе, Хван. Клянусь, если бы ей подсунули договор о неразглашении, она сожрала бы тебя целиком. — Да все они слетелись бы. Только позволь, — Феликс хмыкнул. — Ликси, — Чан заерзал в мешке, вытягивая ноги, — на тебя налетело бы не меньше. Даже больше. Не забываем про наш мужской фандом. Хёнджин рассмеялся. Он наконец отлип от телефона и перевел взгляд на турнирную таблицу перед ними. — Ты снова проиграл, бэйб? Ох уж это «бэйб». Все еще далекий от восприятия оттенков английского, он даже не подозревает, КАК это звучит. Но Феликс не станет переучивать, ведь от этого слова, как и от нежных касаний, что-то низкой вибрацией трепещет внутри. — Угу. Ведь хён залипал на молоденьких девочек, вместо того чтобы вытаскивать меня из лап дракона. Густой. Густой и липкий, затягивающий, как болото, темный взгляд этих раскосых лисьих глаз. Ямочки на щеках. Довольный белозубый оскал. Ему нравится. Они всегда играют в эту игру.  — Ну ладно, давай сюда! — Хёнджин рывком отнял из рук Феликса джойстик. — Чан, заряжай раунд, сейчас я надеру тебе жопу за мою принцессу. Кальян сегодня и правда недостаточно вишневый. Феликс глубоко затянулся и растрепал уложенные гелем волосы. Концерт прошел очень бодро, и тело расширяющим сосуды расслаблением отзывалось на крепкий табак. Голову повело. Последнее время они проводили значительно меньше времени вместе. И вот такие редкие посиделки после концертов, пусть и неполным составом, стали по-настоящему ценными. — А не выпить ли нам? Получив довольные улыбки и кивки в ответ, Феликс наклонился к валяющейся рядом дорожной сумке от LV. Этот концерт проходил в Сеуле, и парни даже не заморачивались с упаковкой вещей: в гримерке разноцветной кучей валялись шмотки с предыдущих номеров. Остальные мемберы уже разъехались, а стафф должен прибыть только к утру. Вот они и разберут этот завал. А сейчас — виски. Мешок мягкий и проминается даже под худощавым телом Феликса. Чтобы удержаться и не разбить драгоценную алкашку, пришлось схватиться за ещё влажное после выступления плечо Хёнджина. Он напряжен и весь погрузился в «надирание жопы дракону» — упругие мышцы, приобретенные регулярной работой в качалке, перекатываются под кожей от импульсивного нажатия на кнопки. Закусывает нижнюю губу и аж подпрыгивает, норовя сбить разноцветную колбу кальяна после каждого виртуального удара хохочущего рядом Чана. — Все! Нахер! — отбрасывая джойстик и забирая у Феликса трубку. — Принцессе суждено сегодня умереть в лапах этой сраной ящерицы. Такова жизнь! Смеется. Возмущенно. Закидывает на Феликса ноги в тяжелых белых ботинках и недовольно дует губы. Рука Феликса непроизвольно ложится на упругое длинное бедро и принимается его разминать. — Стаканов нет, — Феликс зубами провернул тугую крышку — не отпускать же Хёнджина. — Ну и ладно. Пить он не умеет. Переворачивает темное горлышко в рот и глотает, высоко закидывая голову. Часто проливает мимо. Зрелище не для слабонервных. Феликс кашлянул, прогоняя подступивший к горлу ком. Шея Хёнджина, как и руки — нечто. Длинная и белая, провожающая льющийся в горло алкоголь мерными движениями кадыка. Хочется прикоснуться. Провести ладонями сверху вниз, запуская мелкие мурашки. У него — чувствительного до ласк существа — и у себя, где-то в области тазовых косточек — там, где сейчас туго стягивает кожу тонкий ремень брюк. — Костюмы последние классные, — Феликс нехотя убрал руки от Хёнджина и взялся расстегивать стальную пряжку, втягивая и без того худой живот. Лисьи глаза рядом принялись увлеченно следить за процессом. — Мне ещё красные понравились, — отставляя бутылку. — Давай помогу. — Парни, — голос Чана вырвал Феликса из пучины нахлынувших ощущений. Хёнджин обернулся, не убирая пальцев от ремня. — Я вот на вас смотрю уже черт знает сколько лет. И, честно, не могу понять, что между вами. Феликс засмеялся, попутно собирая тепло изящных рук, продолживших сражаться с его пряжкой. Все эти вопросы давно стали привычными. Пресса, фанаты, ближайшее окружение. Фанфики, ролики, нейросетевые видео. С первых дней проекта — как попугайчики-неразлучники. Пережили вместе пубертат, хейт, отстранение Хёнджина, тяжелую работу, проблемы со здоровьем, снова хейт и снова тяжелую работу. И за эти годы ни разу не усомнились друг в друге.  Что между ними? Феликс не знал. Да и не хотел знать. Его самый близкий человек был рядом. И этого хватало сполна, чтобы быть счастливым. — Нет, реально. Я понимаю, что вопрос тупой, — Чан затянулся кальяном и задумчиво выпустил густой дым, — но вот закончится контракт. Я собираюсь жениться. А вы двое? — А что мы? — Феликс вытянулся, наслаждаясь наконец полученной усилиями Хёнджина свободой от тугого ремня. — У Джинни все нормально с личной жизнью. Ты думаешь, зачем он трейни так тщательно сейчас рассматривал? Притащит кого-нибудь сегодня сюда, я вангую. Они же как раз допоздна занимаются, а гримерка тут как тут. Так ведь, Хенджин-а? — Думаю над этим, — вытирая рукавом губы и протягивая бутылку Чану. — Да это понятно. Про конвейер осчастливленных девиц мне известно, господин Хван особо долго дружка в штанах не держит. — Ну а че, я же должен как-то выживать в этой системе? — Неоспоримо. Но вы, парни, — Чан указал на сидящих рядом горлышком бутылки, — я никогда не видел такого электричества между людьми. Клянусь, я сотню раз наблюдал эти разряды и был уверен, что вы вот-вот наброситесь друг на друга. — Фу, — Феликс поежился, возвращая руки на чужие бедра. — Фу, — отозвался следом Хёнджин. Они были близки. Ближе некуда. Пару раз даже закрывались в ванной: Феликс притаскивал туда Хёнджина, чтобы тихонько поржать над очередным неприлично горячим сюжетом фанфика. Про них. Про них, теряющих друг от друга голову. Про них, становящихся ещё ближе. Хотя ближе уже некуда. Некуда? Эти глаза напротив восхитительно манящие. Он всегда так смотрит, когда они «играют».  Играют. Заигрывают? Дразнят друг друга? Что бы это ни было, Феликс легко вовлекается. Не втянуться невозможно. Это будоражит.  Маленькие пальцы сильнее сжимают упругое бедро.  Это задевает вибрирующие струны глубоко за грудиной и пропускает сквозь тело обжигающую волну. Это приятно.  Это… возбуждает? В каком отношении? В каких они… отношениях? — Но доля правды в твоих словах есть, Чан, — ответ Хёнджина прервал укатывающиеся куда-то не туда волнующие мысли и тут же разжег их с ещё большей силой. Феликс напрягся. Ладони замерли на белой ткани концертных брюк. — Ты вообще видел его? — спуская ноги и подаваясь ближе. — Он же ангел. Идеальный. Ни одна девчонка из тех, с кем я был, даже близко не сравнится с этой солнечной красотой. А торс? Нет, ты видел эту плитку белого шоколада? Обжигающие пальцы с черными рисунками на ногтях вдруг заскользили по груди. Где-то глубоко в голове яростно застучала кровь, отупляя похлеще крепкого кальяна, запитого вискарём. — Воу, полегче! — Чан поднял руки в примирительном жесте, то ли усмехаясь, то ли умиляясь вмиг побагровевшему веснушчатому лицу. — Вот об этом я и говорю. Даже просто смотреть на это — поднимает мне давление. Не надо быть эмпатом, чтобы считывать настолько яркие телесные реакции. Гляди, — пихая Хёнджина в плечо, — австралийское солнце горит и плавится. Феликс замешкался, борясь с участившимся пульсом. — Это виски и кальян, хён. — Угу. — Чан выключил приставку, поставив на фон легкую музыку, и приложился к бутылке. — Ну а все-таки, — прищурившись, — раз у нас тут разговоры о личном. Чисто гипотетически… — Нет, Чан-а, — лисьи глаза Хёнджина вдруг серьезно посмотрели на лидера. — Никаких «гипотетически». — А ты, Ликс? — Что я? — возможность говорить с трудом возвращалась. Феликс отстранился и передвинул мешок, чтобы видеть обоих собеседников. А ещё, чтобы быть подальше от Хвана. Такое явное «нет» почему-то болезненно кольнуло. Это ведь «гипотетически», тогда почему «нет»? — А, если пофантазировать? — Да. — Чан заговорщически улыбнулся. Ему явно хотелось попрогревать щекотливую тему. — Давай на секунду представим, что мы завтра все расходимся кто куда. И никогда больше не увидимся. Что бы ты сделал? Ну, наедине с Джинни. Феликс нахмурился. Бордовые щеки остывали — мысль потерять самого близкого человека охлаждала похлеще ледяной воды. — Сказал бы, что люблю его. И что мне будет его не хватать. — И все? — И… попросился бы с ним. Если это возможно. — Невозможно. — Тогда, думаю, зарыдал бы.  «Молодец, Феликс. Как это вообще вылезло из твоей головы? Но правда и есть правда». — Ой, помните, как Ханни рыдал на днях? — Хёнджин зачесал назад волосы и закинул руки за голову. Греческий бог, не иначе. Феликс сжал трубку от кальяна — курить он не любит, но сейчас самое время занять чем-то руки. — Потом вечером накидался и лез ко мне целоваться, — продолжая поправлять темные непослушные пряди, — и у него это почти получилось. Был невероятным милашкой. Вот такого Джисона я люблю. А не гиперактивную, упертую белку. — Да-а-а, мой непослушный первенец, — Чан улыбнулся, погрузившись в воспоминания, — хорошо, что вы больше не скандалите. Лучше целуйтесь! Смеется. Наклоняется, осторожно касаясь указательным пальцем пухлых губ Хёнджина. Они алые, и Феликс готов поклясться, что сегодня они ещё более нежные и гладкие, чем обычно. Джинни непростительно горяч. Всегда. На сцене, дома, везде. Хоть в брендовых шмотках, хоть в танцевальных растянутых трениках. И совмещает в себе яркую развязность с той холодной недоступностью, которая присуща только представителям высшего общества. Он точно знает себе цену и обозначает незримую границу. Да, ты можешь смотреть. Но трогать — только если я сам этого захочу. Касаться Хёнджина — уникальная, почти недостижимая преференция. И да, он заскакивает в толпу, позволяя визжащим фанаткам дрожащими ладонями гладить себя везде, куда они только могут дотянуться. Но ты попробуй дотронуться до него наедине. Преодолеть этот испытывающий, достающий до глубины души взгляд. Рискни. Чану можно. Изредка. И то, благодаря давлению его лидерского характера. Как небольшие чаевые, Хёнджин дозированно раздает ему секунды касаний. В благодарность за труд и уважение к себе в группе. Феликс игриво закусил губу — хорошее настроение внезапно вернулось. Виной тому стала щекочущая эго идея. И вискарь, конечно. Абсолютный доступ к Хёнджину есть только у одного человека в группе. И зовут его Феликс Ли. Феликс Ли — особенный. И даже Чану пора это запомнить. — Не трогай, размажешь и без того поплывший мейк. Это ловушка, а Феликс прекрасно умеет расставлять силки. Хёнджин перед ним как на ладони. Самолюбивый, нежный. Всегда стремящийся быть идеальным. Вечно что-то доказывающий самому себе и всему миру. — Где? Поправь, пожалуйста. Готово. Клетка захлопывается, а прекрасная райская птица даже не слышит лязга стального замка.   Приблизиться. Опереться одним коленом на мягкий мешок и, конечно, повалиться всем телом. Расслабиться, ощущая, как сильные руки смыкаются на пояснице. — Я, кажется, наклюкался, Джинни. Частично правда. Но больше чем на девяносто процентов — хитрость.  Объятий Хёнджина хочется.  Хочется всегда. Хочется неимоверно.  Чан театрально закрыл лицо ладонями, оставив между пальцами достаточно широкие для обзора промежутки. — Продолжайте, умоляю. Я ещё не женат и пока имею право на небольшие кулуарные шоу. Хван покатился со смеху и ласково погладил белокурую макушку, прильнувшую к полоске кожи над вырезом белой майки. — Давай завязывай троллить нас, Чан-а. А ты, Ликс, езжай поспи. Ты мало ешь, и даже такая доза алкоголя может совсем сорвать тебе крышу. — Не поеду. Мне и тут хорошо. Хорошо. Действительно чудесно. Грудь Джинни теплая и широкая. Она вздымается вслед за мерным дыханием. Алкоголь, ведомый ощущениями, стремительно разносится по венам. Очень хочется остаться в этих руках навсегда: прижаться крепче, раствориться и присвоить себе рослое изящное тело. Пусть его сердце бьется быстрее, а кожа нагревается от прерывистых выдохов.  Крупные ладони скользят по спине. Джинни улыбается — Феликс чувствует это затылком, самозабвенно утыкаясь носом в ямочку ключицы. — Давай, Ликс. Нам пора. — Чан, забавно выпутавшись из мягкого мешка, поднялся на ноги и размял затекшую спину. Феликс нехотя сполз на пол и вопросительно уставился на Хёнджина. — Я задержусь, — отвечая на незаданный вопрос, — буквально на часок. *** В холле башни холодно, но тащить себя, подвыпившего, в машину безумно лень. Феликс задумчиво отхлебнул из фарфоровой чашки уже остывший горький американо. Джинни любит американо, Феликс — нет. Но так приятнее ждать.  Обещанный час уже давно прошел. Дважды. Хёнджин вообще не просил его ждать, и где-то в глубине души понятно, что это глупо — сидеть здесь вот так посреди ночи. Но идти некуда, а будоражащий кровь виски ещё недостаточно отпустил.  Когда кофе кончился, ноги вдруг сами понесли Феликса обратно на верхний этаж. Нет, ну не уснул же он там? А если и уснул, то дома спать куда комфортнее. В гримерке пусто. По-прежнему гора разноцветных сценических костюмов. Общество считает, что айдолы пахнут исключительно розами. Ха. По три пары обуви и по шесть синтетических комплектов одежды на каждого из восьми взрослых мужиков. Розы. Ага. Устало потерев глаза, Феликс заглянул в небольшое помещение рядом. Это ванная комната: красивый душевой трап за стеклом, раковина и огромное зеркало. Но тоже никого. Только ровные рядки уходовых средств.  Здесь пахнет Хенджином. Его дорогущим парфюмом, пряным гелем для душа и еле уловимым ароматом селекционного кондиционера для белья. Большое банное полотенце ещё влажное, а на полу —укатившаяся крышка от зубной пасты. Он явно спешил. Но куда? Феликс зарылся лицом в теплую ткань оставленного на крючке безразмерного худи. Крышесносно. Почти как объятия. Дверь гримерки хлопнула резко и сильно, заставив буквально подскочить на месте. Спрятать руки под мышки. И затаиться. В соседней с ванной комнате послышались хохот и неровные, порывистые шаги. Кто-то явно ввалился туда, толкаясь. Последовавший за шагами глухой удар и сдавленное «ай, блядь» послужили тому подтверждением. Феликс улыбнулся. «Ай, блядь» принадлежало тому, кого он так ждал все эти часы. Высокий смех — тоже. Уже собравшись выскочить из засады, Феликс вдруг замер на месте. Бархатному голосу Хёнджина вторил еле слышный, почти мурчащий шепот: — Ну иди сюда, — на выдохе. — Эти губы просто не могут принадлежать одному тебе. Я не дотягиваюсь, зайчик. — Тс-с, — смеется, явно отстраняясь. — Поцелуев не будет. Не люблю поцелуи. — Вообще никакие? — Ну почему же никакие… — М-м, Джинни, мне два раза повторять не нужно… Это девчонка. Феликс готов поклясться, что именно та трейни с видео. Послушная и старательная, она давно добивалась желаемого. Сука. Феликс съежился, пытаясь решить, как ему выпутаться из этой бесячей пьесы. А за незакрытой дверью уже явно слышалась возня снимаемой одежды. Дыши, Ликс. Просто дыши. Так, зачем ты здесь? Хрен знает. Зачем ты мог бы «гипотетически» быть здесь? Слова Чана свежим воспоминанием резанули в голове. «Гипотетически». Даже «гипотетически» Хёнджин не рассматривает его всерьез. Даже «гипотетически» Феликс не мог бы оказаться на месте этой миловидной трейни. В этих крепких, увитых венами от напряжения руках. Не контролируя себя, Феликс осторожно выглянул из-за двери. Боже. Это было зря. Сердце ухнуло вниз и задергалось в конвульсиях в животе от одного только быстрого взгляда. Он.  Приглушенный свет вдоль каменного орнамента стены рассыпается по оголенным плечам теплыми золотистыми бликами. Кожа переливается, покрытая мелкой взвесью ещё не высохших после душа капель. Хёнджин упирается руками в заставленную косметикой полку и тяжело дышит, рассматривая лицо стоящей перед ним на коленях длинноволосой девушки. Она урчит и ритмично двигается, пропуская глубоко в горло. И даже не кашляет. Изящные маленькие ладони скользят по напряженному торсу, оставляя почти невидимые белесые следы. Хёнджин умеет выбирать лучшее. Ювелирные изделия, еду, одежду. Женщин. Хёнджин осторожно собирает шелковистые волосы трейни в кулак и запрокидывает ей голову, открывая белокожую шею. Направляет движения рукой. Глубже. И издает низкий, бархатный стон. Блядь. Это горячо и красиво. Это заставляет кровь бурлящим потоком устремиться за тугую резинку боксеров. Это злит и распаляет. Это нечестно. Феликс припал на одно колено и зажал рот руками, цепляясь за латунную ручку двери. Дверь предательски скрипнула. И сердце вмиг замерло в ужасе. Он пойман. Хёнджин точно слышал. Это провал. Позор.  Он будет разочарован. Скорее, нужно что-то предпринять. Скинуть всю одежду в угол. Похер. Разрывая пуговицы и молнию. Завернуться в полотенце. Что здесь есть?  Так. Пена для бритья. Скорее, Феликс. Скорее! Намазать на лицо и намочить станок. Воду уже открыл. Суй голову в раковину! Когда Хёнджин осторожно заглянул в ванную, одноразовая бритва уже чертила по лицу одинаковые ровные дорожки. — Блядь, Джинни! Напугал, — хватаясь за грудь и скрывая за притворным испугом одышку и долбящееся за грудиной сердце. Темные глаза в удивлении уставились на веснушчатую спину. Их взгляды в зеркале встретились. — Детка, погоди секунду! — через плечо в гримерку, а затем заходя в ванну и прикрывая за собой дверь: — Ликс, ты чё тут делаешь? — У меня свидание нарисовалось, вот вернулся привести себя в порядок. — Я тебя не слышал. — Я тебя тоже. Напугал до чертей. Феликс наклонился к раковине и щедро обдал лицо холодной водой. Неудобный момент становился ещё более неудобным. Высокий. Сильный. Голый и возбужденный. Он. Прямо перед ним.  Только не смотреть. Блядь. Блядь. Блядь. Блядь. Идеальный. Убивающий своим видом, как пуля, выпущенная в упор. Влажный, крупный… притягивающий. С каких пор? Феликс поднял взгляд, но это не спасло — ямочки косых мышц продолжились тонкой талией, ровными выступами ребер. Светлыми аккуратными сосками на подкачанной груди. — Ты… Черт, Джинни… Прикройся.  — Свожу тебя с ума? Нокаут. Без шансов на продолжение боя. Слабые ладошки со стуком опускаются на край раковины. Феликс здесь, чтобы умереть. Умереть под тяжестью этих разрушающих душу и тело глаз. Розовый кончик языка игриво показывается из-за разомкнутых пухлых губ. — Я, знаешь, что подумал, — Хёнджин наклонился так близко, что горячее дыхание обжигающим потоком прокатилось где-то за ухом. — Она такая… скучная. У тебя есть немного времени? Немного времени? У Феликса есть целая жизнь. Только скажи, куда ее принести. — Есть… — Не хочешь скрасить мою вечеринку? — В смысле… Хёнджин не привык долго рассуждать. Импульсивный и эмоциональный, он приводит в действие свои мысли быстрее, чем они успевают оформиться во что-то связное. — Киска! — он распахнул дверь так быстро, что Феликс едва успел схватиться за спадающее с бедер полотенце. — Ты читаешь фанфики по Хенликсам? Чего? Чего?? ЧЕГО, БЛЯДЬ???