Киска, ты читаешь фанфики по Хёнликсам?

2. Головокружение — один из симптомов повышенного давления. А ещё инсульта. А ещё близости Хвана, мать его, Хёнджина. Феликс на ватных ногах перешагнул порог гримерки. Хорошенькая трейни с интересом уставилась на него большими темными глазами. — Ух ты, — она аккуратно вытерла с губ остатки слюны. Феликс вдруг обжигающе ярко ощутил их вкус.  Хёнджин тем временем ласково потянул девушку за руку, приглашая приблизиться. — Я подумал, — он заправил длинную прядь за ухо ночной гостье, — так будет веселее. Ну и приятнее. Ты ведь не против? — лисьи глаза, заигрывая, превратились в щелочки. — Говорят, никто на этом свете не может быть против. — Конечно, Джинни. Я не против. Аккуратная упругая грудь коснулась торса Феликса. Трейни пытливо заглянула в ошарашенное веснушчатое лицо. — Ну что, Ликси, зайчик, присоединишься к нам? Ее губы мягкие и сладкие. Язык скользит по ним, нерешительно погружаясь глубже. В голове тысячами разлетаются разноцветные искры, а взгляд искоса скользит по рослому телу рядом. Боже. Так вот какой ОН на вкус… Кровь бурлящим потоком приливает к паху. Возбуждение настигает резко, заставляя порывисто прижать к себе девчонку. Что угодно. Кого угодно. Пока Хёнджин рядом, весь мир остается снаружи. Очень далеко от этой маленькой, плохо освещенной комнаты. Здесь с ними только страсть — воздух нагревается, осыпая кожу на спине миллионами колючих мурашек. Черт подери. Это просто не может происходить с Феликсом. Это сон. Просто слишком реалистичный, слишком горячий сон. Темная копна сияющих волос склоняется к тонкому женскому плечу: Хёнджин не целует, но с удовольствием проводит носом по трапеции до уха, пуская в ход длинные музыкальные пальцы. Они скользят по упругой груди трейни под пупок, попутно собирая жар твердого торса Феликса. Полотенце мягко падает на пол, а Феликс замирает. Девчонка отзывается томным протяжным стоном. Если бы между раем и адом был мост, то он выглядел бы именно так. Прекрасное божество совсем близко — только протяни руку. Но ты не можешь. Не должен. Не имеешь права. Межу вами такая хрупкая и изящная, но такая важная преграда. Он с ней, а ты — лишь случайный свидетель, волею судеб приглашенный на чужой, попросту наскучивший хозяину пир. Но желанные руки совсем близко. А дыхание — ещё ближе. Он пахнет ментолом и пряностями. Морской солью. Ветром. И своим неповторимым, срывающим крышу ароматом — чем-то средним между оргазмом и истерикой. Когда тебе так хорошо, что уже физически больно. Он пахнет сексом. Страстью. Масляными красками и галереями. Он пахнет музыкой.  Пахнет жизнью. Феликс не помнит, когда Хёнджин осторожно толкнул его в плечо. Происходящее смешалось в одну яркую, пульсирующую в голове картину. Вещи летят с кожаного дивана на пол, а на их место, спиной к широкому подлокотнику — ощущающееся почти невесомым его белокожее веснушчатое тело. Возбуждение стучит в висках и катится по мышцам, концентрируясь в глубине мягкой глотки девчонки, тотчас принимающей его почти на всю длину. Сияющие волосы, разметавшись в стороны, щекочут напряженные кубики пресса. Феликс подтянутый и гладкий. Икона среди айдолов — он воплощает в себе фантазии обоих полов. Андрогинная внешность, редкий низкий тембр и исключительное воспитание — все это смешивается в нем в удивительную, притягательную палитру, заставляя публику сгорать от желания, восторга и благоговения одновременно. «Ты — ангел». Хёнджин часто говорил Феликсу эти слова. Рисовал его на своих картинах. Их скрещенные руки, объятия. Теплые, проведенные только вдвоем вечера.  Для Феликса их в мире всегда было только двое. Вот и сейчас, запутываясь маленькими пальцами в длинных волосах девушки, он настойчиво искал единственного взгляда. Но Хёнджин не смотрит. Он сражается с серебристой упаковкой резинок зубами и одной рукой — второй придерживая упругие ягодицы прогнувшейся в спине трейни.  — Банановые, — лисий взгляд наконец утыкается в расширенные зрачки Феликса. — Не люблю. — А я тебя люблю. Признание льется изнутри, вдруг унося с собой страх и сомнения. Джинни ласково улыбается в ответ — он слышит это регулярно. Но не понимает, что именно сейчас душа Ликса кричит о другом. Влажные губы девчонки замирают и вздрагивают, когда сзади раздается звонкий, но легкий шлепок. Она тяжело дышит Феликсу в пах, предвкушая давно желанное проникновение. Но Хёнджин медлит. Он нежно гладит ее по спине и старательно убирает длинные волосы на одну сторону. На диване все трое. Хёнджин стоит на коленях: длины его торса и рук с лихвой хватает, чтобы, перегнувшись, дотянуться до белокурого затылка Феликса.  И он внезапно решает использовать эту возможность. — Ну что? — лисьи глаза в миллиметре от веснушчатого лица, а длинные пальцы неожиданно грубо сжимают влажные светлые пряди. — Прокатимся? Смотреть, как Хёнджин берет свое — убийственно. Он щурится и поджимает непростительно алые пухлые губы, провожая каждый размеренный толчок шумным выдохом. Закидывает голову. Сжимает пальцами тонкую талию девчонки под собой и явно отлетает в мир, наполненный исключительно его собственными, обостренными ощущениями. Чувствительный и страстный — он каждой клеточкой пьет этот кайф. Но он не здесь. Феликс задержал дыхание, не отрывая взгляда от рельефного торса, покрытого мурашками удовольствия. Толчки усилились, и согласившаяся на двойную авантюру трейни вдруг сдавленно закашлялась. — Джинни, — пришлось приподняться чуть выше. — Джинни… — коснуться ладонями напряженных пальцев Хёнджина в попытке обратить внимание на себя. Тот нехотя замедлился и, тяжело дыша, нахмурился и приоткрыл глаза. — М? — Полегче. Феликс аккуратно приподнял голову девчонки — та абсолютно поплыла и расфокусированно посмотрела сначала на него, затем через плечо — на Хёнджина. — Все хорошо? Растерянный кивок в ответ. — Джинни, — отпуская утонувшую в ощущениях трейни, — все-таки давай помягче. — Любишь нежнее? Проклятый Хван. Он вновь вернулся в реальность и смахнул с подбородка выступившую каплю испарины.  Непростительно идеальный. Обезоруживающий, до боли желанный. — А знаешь, — он вновь внезапно приблизился, небрежно выходя из тела под собой, — ты сам, Ликси… Ты и есть воплощение нежности. Даже сейчас… Ты такой очаровательно милый. Крупная ладонь ложится на щеку, закрывая половину веснушчатого лица. Руки Хёнджина горячие и влажные — Феликс непроизвольно косится на девчонку, распластавшуюся между их телами. — М-м, я понимаю, — переходя на шепот, хоть это и глупо. — Меня тоже не вставляет. Но, может быть, получится разбавить вечеринку чем-нибудь вроде… Хёнджин порывистый и непредсказуемый. Распрямляется и, дернув на себя тонкую талию трейни, вновь принимается возиться с резинками. — Киска, — легко щекоча девушку по ребрам, — пока не очень. Наше австралийское солнышко скучает, посмотри. Ты либо ленишься, либо нам с тобой нужно что-то попикантнее. — Как скажешь, Джинни. Яркий синтетический запах банана разносится по уже ставшей душной комнате. Длинные пальцы погружаются в скользкий латекс, а затем одним ловким движением — в ложбинку между ягодицами. Трейни вскрикивает и припадает к груди Феликса, то ли ища защиты, то ли вовсе задыхаясь от новых ощущений. — Джинни… — Феликс замирает. В паху вновь болезненно тянет, а колени непроизвольно поджимаются.  — Ликс? Глаза в глаза. Обдавая горячим дыханием. Розовый кончик языка появляется и резко исчезает за ровным рядом белоснежных зубов. Хёнджин улыбается. И эта улыбка сотнями душащих змей заползает под кожу. Они жалят и извиваются, разнося парализующий рассудок яд. Он хочет, чтобы Феликс смотрел. Провожает взглядом скользящие пальцы. Погружает и возвращает, пристально следя за мельчайшей мимикой на раскрасневшемся лице. За янтарными глазами, покрывающимися томной поволокой. За бедрами, спазмированно вторящими чужому удовольствию.  Он смотрит на Феликса и одновременно сквозь него, куда-то в глубину мечущейся от происходящего души. Зовет и дразнит, задевая тугие струны, готовые вот-вот разорваться внизу живота. Тихий, почти животный стон. Феликс сжимает ребра девушки бедрами и мелко, рассеянно кивает. От грубого проникновения девчонка вскрикивает и пытается отстраниться, но уже поздно: болезненное натяжение не отступает, а на груди Феликса больше не найти спасения — он сам собирает ее волосы в кулак и удерживает, растворяясь в обжигающем танце скользящих тел. Джинни прекрасен. Весь. Рычит и припадает ниже. Дрожит, переходя на рваные, порывистые толчки. Безумный. Восхитительный. Не справившись с эмоциями, Феликс обеими ладонями обхватил напряженную, горячую шею Хёнджина. Руки скользнули к острым скулам, по пути собирая крупные капли испарины. — Давай… — сжимая где-то над кадыком, заставляя выпустить из легких воздух и на последнем дыхании застонать. — Я хочу посмотреть. Сдавленный крик, заглушаемый давлением маленьких пальцев. Разомкнутые, влажные губы, хватающие едва проходящие в легкие частицы воздуха. Хёнджин крупно задрожал и замер, ловя накатывающие волны оргазма. Не в силах оторваться от дарящих удушливое удовольствие цепких рук. — Черт, Ликс… — наконец найдя в себе силы отстраниться. — Ты… Мы…  Феликс откинул голову на подлокотник дивана. Грубая кожа, где ее ещё не касались пылающие тела, сохранила капельку прохлады. Хёнджин сполз на пол и, не владея трясущимися руками, отбросил в сторону использованные резинки. — Сам будешь завтра убирать, — Феликс усмехнулся, ощущая, как медленно возвращается рассудок. Это было потрясающе. Жарко. Страстно. А ещё — ужасно страшно.  Что-то незримой нитью вдруг оборвалось внутри. Что будет дальше? Что будет с их дружбой? А вдруг… он все испортил? Мысли хаотичной стаей заметались в голове. — Ликси, — растерянный голос девчонки-трейни прервал поток становящихся все более мрачными рассуждений. Она поднялась на локтях и с трудом залезла Феликсу на колени. Изящные ладошки заскользили по усыпанной веснушками груди. — Не нужно, — отрывая потяжелевшую голову от дивана и порываясь осторожно отодвинуть от себя сидящее сверху легкое тело. — Так не пойдет, — она улыбнулась и игриво закусила губу, сжимая стройные бедра и подаваясь вперед — легко принимая в себя Феликса ещё не сомкнувшимися после Хёнджина мышцами. — Не-не, стопэ. Хёнджин подогнул ноги и требовательно потянул на себя изящную женскую кисть. Трейни слезла с Феликса и послушно поднялась на ноги. — Киска. Во-первых, без защиты. Во-вторых, если Ликси говорит «нет» — это нет. Все поняла? — Конечно, зайчик. — Зайчики закончились. Завтра в десять жду на тренировке. Ступай. Когда дверь гримерки захлопнулась, Феликс с трудом сел на диване и попытался расслабиться: голова кружилась, а так и не получившее разрядку тело отзывалось болезненным притоком крови. — Ликси, — Хёнджин откинулся на локти и пытливо уставился на влажный белокожий торс перед собой. — Что это было? Возмущение бурлящим потоком устремилось в голову. Феликс открыл рот и замер, не в силах произнести ни слова. — Что это было?! — наконец очнувшись. — Это ты меня спрашиваешь, Хван? Нападение. Больше не остается ничего. Фатальная ошибка совершена, а нежная дружба разрушена. Джинни все видел. И он точно ожидал иного. Но чего? — Я видел, как ты… — Как я что? — губы дрогнули, а пальцы на ногах поджались: надо бежать. — Как я смотрел на тебя? Ты сам позвал меня сюда! Я не хотел все испортить! Феликс подскочил и, покачнувшись, попытался сделать шаг. Но крепкие руки вдруг схватили его за обе лодыжки. Глухой шлепок об диван. Голова запрокидывается, болезненно хрустнув в шее. — Блядь, Хван! — Дай сказать, бэйб. Чертово «бэйб». Хван сильнее, и сопротивляться бессмысленно. Крепкое тело на полу поднимается на колени и гибкой пантерой скользит к дивану. Длинные пальцы сжимают дрожащие бедра Феликса. — Я видел, как ты не смог получить причитающееся тебе удовольствие, — лисьи глаза за темными ресницами снова влажные и внимательные. — Вижу и сейчас, — опуская взгляд и заставляя Феликса судорожно прикрыться. Но колени разведены, а широкая, ещё горячая спина уже между ними. — Это… для меня… пугающе, — Феликс вжался в диван, теряя последние силы на защиту. ОН перед ним.  «Господибоже». — Я должен был это учесть. Ведь я знаю тебя всего. «Всего. Теперь всего. И не поспоришь». Хёнджин так близко, что, если облизнуть вздрагивающие губы, можно ощутить на них его дыхание. Он снова крышесносно пахнет. Весь влажный от испарины — разносит аромат возбужденного тела, силы и естественной смазки. Или это Феликс? «Блядь!» Сомкнутые в паху руки неуправляемо сжимаются. «Черт! Я… хочу ЕГО?»  «Блядь». «Блядь. Блядь. Блядь». «Я. Хочу. Его». Рассыпавшийся на молекулы рассудок. Одурманенное, перевозбужденное тело. Ни страха, ни мыслей. Отчаянный, словно шаг в бездну, самозабвенный рывок. Руки звонким шлепком хватают острые скулы. Губы касаются губ. Пусть на секунду. Но эта алая сладость — его. Пусть Хёнджин оттолкнет, отвергнет и никогда больше не позволит даже приблизиться. Пусть вновь заявит, что не приемлет поцелуи. Феликсу плевать. Он готов. Все эти годы он жил и горел лишь ради этого момента. Сердце пропускает удар, готовясь быть разбитым на тысячи окровавленных осколков.  Но в следующий миг радостно набирает темп. Хёнджин отвечает. Прекрасные пухлые губы размыкаются, выпуская ловкий и влажный язык. Он обжигающей змеей погружается глубже, изучая внезапно вверенную ему территорию. Скользит и исчезает, когда Хёнджин отстраняется, чтобы снова вернуться к поцелую. Душевно больно. Уничтожающе приятно. Феликс зажмурился, пытаясь остановить подступающий к горлу поток слез. — Бэйб? — встревоженный голос Хёнджина звучит словно издали, а во рту все ещё ощущается вкус его губ. — Что с тобой? Феликс измученно приоткрыл глаза. Соленая влага тонкими дорожками побежала по щекам. — Ликси? — хватая веснушчатые щеки и в волнении стирая большими пальцами льющиеся слезы. — Что? Что я сделал не так? Прости! Боже мой, прости меня!! — Нет, Джинни… Все хорошо. Это ты прости меня. — За что? — раскосые глаза растерянно бегают по давно ставшему родным лицу. — За что, бэйб? — Мы больше не можем дружить. Словно от звонкой пощечины, Хёнджин отпрянул обратно на пол. Нахмурился и загнанным зверем уставился на Феликса.  — И почему это? Со мной что-то не так?  — Все так. — Мне показалось, тебе понравилось быть ближе. — Понравилось. — Это из-за девчонки? — Нет. Обида яркой гримасой исказила красивое лицо Хёнджина. — Я понял, — он вновь вернулся к расставленным коленям Феликса, но на этот раз, оперевшись на них, выпрямился во весь рост. — Ты влюбился, Ликс? Это стало ударом ниже пояса. Он просто не смел, не имел права вот так, с упреком, задавать вопрос о самом себе. Самовлюбленный и напыщенный — он обвинительно смотрел на Феликса сверху вниз. — А что, не могу? — поднимаясь с дивана и зеркаля недовольную позу. — Не можешь. — Чего?! Кровь закипает в венах, но уже не от возбуждения. Теперь хочется как следует приложить эту наглую морду об кулак. — Не можешь. Ты — мой. Внезапные слова откровением прорезают сознание. Феликс вздрагивает и пятится, запинаясь и вновь падая на диван. — Что ты сказал? — Сказал, ты — мой, — темные глаза опять опасно близко. Хёнджин упирается коленом между разведенных бедер Феликса и с угрозой нависает сверху. — Я убью его. Или ее. Мне все равно. Ни на какое свидание ты не пойдешь. — А ты… — А я был уверен, что для тебя я — просто друг. Но для меня все не просто так, Ликс. Думаешь, она одна «не то»? Все они — «не то», Ликси. Знаешь почему? Потому что они — не ты. — Хенджин еще сильнее хмурится и властно давит рукой на спинку дивана. — И если ты не хочешь того, что я сегодня намеренно устроил, то я не понимаю, чего ты хочешь вообще. Этот поцелуй… скажи, зачем? Но Феликс молчит. Зрачки в янтарных глазах расширяются, повинуясь захлестывающему душу ощущению счастья. Оно затапливает, набегая сияющими, пронизывающими внутренности волнами. Он не мог представить себе этого даже в самых смелых фантазиях. Никогда. Ни на секунду. Быть особенным для Хенджина? Всерьез? Быть важнее, нужнее… ближе остальных? Быть… Единственным? — Я хочу быть для тебя единственным. Слова срываются с губ и летят куда-то за пределы душной комнаты. Как молитва. Как сокровенное, наконец озвученное желание. Хенджин вздрагивает и мелко мотает головой. — Они все… Это не всерьез. Это просто секс. Я клянусь, если ты… То я… Больше никогда, Ликс. Клянусь. Больше никогда. — Хорошо. Еще я хочу услышать честный ответ. Что между нами? Феликс щурится, следя, как рослая фигура, секунду назад нависавшая над ним грозовой тучей, ссутулившись, опускается обратно на колени. — Ликс… — Что между нами, Хван? — Ликс. — темные глаза в волнении поднимаются, силясь встретиться с настойчивым, требующим ответа взглядом. — Если я скажу, обещай, что не отвернешься от меня. Обещай, что все останется по-прежнему, даже если ты не примешь этого. Уверенный кивок в ответ. — Я бы хотел… — продолжая и принявшись тревожно разминать длинные пальцы. — Хотел бы настоящих отношений. Ну, знаешь, быть вместе… официально. Знаю, что сейчас мы связаны контрактом, но когда он закончится… — Иди ко мне. — Что? — Иди. Ко мне. Когда глаза Хенджина сияют вот так — хочется подарить ему весь мир. Он как большой ребенок, которому разрешили сунуть руки в ведро с мороженым — дрожит и улыбается, суетливо хватая давно желанный десерт. Размазывает по губам и жадно жует. Плевать, что скажут остальные. Пусть завидуют. Пусть смотрят и пускают слюни.  Губы Феликса — лакомство. И Хенджин не намерен делиться ими ни с кем.  Любой, кто полезет — умрет. — Ты — мой. Слышал? — утопая в жаре поцелуя и нежных, ласкающих руках. Феликс сполз спиной на диван, бедрами увлекая за собой рослое вздрагивающее тело. Хенджин уперся предплечьями и отрицательно замотал головой. — Ликс. Я вынужден спросить. — М? — раскинув руки и в возбуждении закусив губу. — Ты был с мужчинами? — Нет. Янтарные глаза утонули в тени ресниц. Сгорая от близости и весь покрываясь мурашками, Феликс нетерпеливо подался навстречу новым ощущениям. Скользнул руками между их животами и, дрожа, обхватил Хенджина обеими ладошками — маленькие пальцы ощутили твердость и вес предстоящего приключения, а зрачки расширились. — Черт тебя дери, Джинни… — Ну а я о чем. Хенджин игриво оскалился. Дикая самовлюбленная кошка, не иначе. Только из особо крупных пород. — Что с этим делать? — Можешь сдаться, — усмехаясь. — Ну уж нет. — Тогда доверься мне. Длинные пальцы утопают за пухлыми губами: Хенджин облизывает их самозабвенно и мокро, собирая на костяшках густые ниточки слюны — чтобы затем скользнуть ладонью между разведенных ног Феликса. — Ш-ш, я не причиню тебе боли. Пока что, — горячий язык проникает глубоко в глотку, отвлекая на себя собравшееся внизу живота волнение. — Джинни… — с трудом вынырнув из головокружительного поцелуя и провожая расфокусированным взглядом напряжение широкого плеча, перекатом мышц повторяющего зовущие движения погруженных внутрь пальцев. — Ты… Трейни отругал… За резинки… — И? — Хенджин зубами впился в белокожую шею, заставив Феликса под ним выгнуться и тихо застонать. — Давай… М-м… Я открою пачку… — Зачем? — Не хочу, чтобы ты… брезговал. — Чего?! Если сильно бесить Хенджина — можно сильно об этом пожалеть. Он не всегда способен правильно рассчитать урон, который может нанести. Например, силу удара лица Феликса о грубую кожу дивана, если худое тело со всей дури перевернуть и швырнуть под себя. — Джинни, какого… М-м… Черт! Слабая, очевидно бесполезная попытка отстраниться. Отползти по уже влажному дивану от безумных ощущений проскальзывающего внутрь языка. Низкий, бархатный стон, перемежающийся учащенными выдохами. — Что… ты творишь… — Активно брезгую, — отрываясь от белоснежных ягодиц и вновь ныряя между ними. Сжимая руками напряженную поясницу. Влажно лаская и заставляя выгибаться все сильнее.  Головокружительно хорошо. Так непростительно откровенно. Вызывающе грязно. Хочется еще. Хочется большего. — Джинни… Отзывается на имя низким урчанием. Разносит вибрацию по уже крупно дрожащему, требующему продолжения телу. Феликс вздрагивает и пропускает руку под пупок — терпеть больше нет сил. Трение об диван уже приносит боль, а удовольствие от проникающего все глубже языка — нарастает. — Нет, погоди. Я хочу, — перехватывая маленькую ладошку своей. Сжимая и притягивая бедра Феликса выше. Заставляя встать на колени. Оргазм от рук Хенджина — это маленькая смерть. Критическая дозировка эндорфина. Остановка сердца. Феликс вскрикивает и подается назад, почти теряя сознание от удовольствия. Кончает бурно и растянуто, провожая стоном движения крепких пальцев.  И тут же, еще не полностью осознавая происходящее, встречается с тугим, разрывающим натяжением. Глубоко. Больно. Слезы мелкими брызгами разлетаются по дивану. Пальцы сжимаются в кулаки, ногтями рассекая светлую кожу ладоней. — Дыши, — бархатный голос близко и одновременно далеко. Он горячим дыханием щекочет заднюю поверхность шеи. Влажные капли с волос Хенджина скользят по щекам.  Они двое сейчас сливаются. Буквально смешиваются воедино. Глубокий вдох и медленный выдох, едва удерживая себя на трясущихся руках. Хенджин пропускает светлые пряди на затылке Феликса между пальцами и осторожно надавливает, заставляя расслабить позу и прильнуть к дивану лицом. — Сейчас я осторожно и медленно зайду чуть дальше, — горячее тело наваливается сверху. Ноги разъезжаются, впуская Хенджина в такую глубину, о существовании которой Феликс даже не подозревал. — Джинни… — замирая и пытаясь расслабиться, но продолжение слов тонет за громким стоном, бесстыжим эхом разносящимся по этажу. Хенджин двигается. Плавно и страстно. Шумно дышит и урчит, самозабвенно погружаясь в с трудом принявшее его размер тело.  Хенджина много. Его всегда много: на сцене, в общаге.  Внутри. Феликс зажмурился и до боли закусил губу. Разрывающе, обезоруживающе хорошо. Самый желанный. Самый лучший. ОН сейчас заполняет его целиком. Еще. Первая боль отступает. Хенджин осторожно выходит, но лишь для того, чтобы оказаться лицом к лицу. Теперь все совсем не так, как было с трейни. Теперь он ЗДЕСЬ. Смотрит восторженно и мягко. Изучает раскрасневшееся веснушчатое лицо под собой. Поправляет разметавшиеся по дивану светлые пряди. И улыбается. Влюбленно. — Джинни, — Феликс утер слезы и размазавшуюся по лицу слюну, — это капец. Но я хочу еще. — Ну так бери, — смеется, толкаясь к горящему от недавнего вторжения входу. — Теперь я весь твой. Облизнув пальцы, Феликс задал направление и осторожно подался вперед. Хенджин мгновенно подхватил ритм. Боль слегка поутихла, уступая место странному, набирающему обороты ощущению. Словно яркими вспышками оно, нарастая, разносилось по телу. Задевая нервные окончания. Заставляя спазмированно поджимать пальцы на ногах. — Черт, Хван Хенджин! — Феликс обхватил бедрами с оттяжкой двигающуюся спину. Выступы ребер твердыми волнами прокатились по коленям. — Черт!! — еще раз, уже громче, всем телом прислушиваясь к вот-вот разорвущемуся, быстро нагнетающемуся внутри эпицентру нестерпимого кайфа. — Кричи. Сильные, приглушенные шлепки. Все тело сводит обжигающим спазмом: мышцы натягиваются, чтобы в следующую секунду сжаться еще крепче. И еще. Хенджин рвано двигается внутри и замирает, разнося по телу убийственный гормональный коктейль. Заставляя громко, несдержанно закричать. Забиться и сжать зубы, пропуская насквозь уносящие рассудок волны второго оргазма. Феликс не ощущал такого никогда. Где-то глубоко внутри пульсацией отозвалось колотящееся на максимальных оборотах сердце. Бедра крупно задрожали, выталкивая наружу кажущуюся горячей густую влагу. Сжимаясь вокруг талии Хенджина. Пытаясь выжать его до капли. Не выпуская. Но и он не спешит. Улегся сверху и тяжело дышит в ухо, наслаждаясь жаром, разливающимся внутри измученного тела Феликса. Непроизвольными движениями пульсирующих мышц. Низким, хриплым и неразборчивым шепотом. — Ты что там бурчишь? — выдыхая и зарываясь носом во влажные светлые пряди. Еле заметно двигая тазом. Скользя, уже свободно, навстречу последним, догоняющим Феликса спазмам. — Говорю… Что завтра я об этом точно пожалею. Хенджин смеется. Высоко и заливисто. Искренне. Феликс отвечает усталой, но счастливой улыбкой. Свешивается с дивана, с трудом выбираясь из-под тяжелого, расслабленного тела.  — Ты че там? — Телефон ищу. — Мой в заднем кармане штанов. Они вон валяются. Минутная пауза. Феликс щурится, набирая давно знакомый пароль, а затем — номер Бан Чана. Дождавшись сонного «хэ-эй», прикладывает трубку к уху. — Привет, Чан-а. Прости, что поздно. Но мне очень нужно кое-что уточнить, — довольно улыбается, косясь на Хенджина. — Когда точная дата окончания нашего контракта?