Project for two

Двадцать пятое декабря. Рождество. Сеул сиял. Каждый год город наряжался в гирлянды. Витрины Мёндона сверкали, уличные кафе выставляли имбирные пряники и глинтвейн, а из динамиков на площадях неслась одна и та же рождественская попса, от которой у Феликса уже развился нервный тик. Он сидел в квартире Джисона, на диване, заваленном подушками, и смотрел, как его лучший друг пытается собрать искусственную елку. Пытается — громко сказано. Елка лежала на боку, ветки торчали в разные стороны, а Джисон, красный и взъерошенный, сражался с инструкцией на корейском, которую он, по его собственному признанию, не понимал, хотя жил в Корее всю жизнь. — Там написано «вставить стержень А в паз Б», — сказал Феликс, заглядывая в инструкцию. — Что тут непонятного? — Тут непонятного то, что паз Б не существует! — Джисон потряс пластиковой деталью. — Его нет в коробке! Его украли на заводе! Это заговор производителей искусственных елок! — Или ты его потерял. — Я ничего не теряю! Я организованный человек! Феликс выразительно посмотрел на бардак в комнате — разбросанные носки, три пустые чашки из-под рамёна, гитара, которая лежала на полу уже месяц. Джисон перехватил его взгляд. — Это творческий беспорядок, — сказал он. — Не путай с обычным. — Конечно, творческий. В кармане Феликса завибрировал телефон. Он достал его быстрее, чем следовало — и да, это был Хёнджин. Видеозвонок. Феликс ответил мгновенно. На экране появилось лицо Хёнджина. Он сидел в комнате, которую Феликс видел впервые — судя по обоям с цветочным узором, это была комната в родительском доме, которую не ремонтировали с тех пор, как Хёнджин был подростком. На заднем плане виднелась полка с кубками и медалями. — С Рождеством, — сказал Хёнджин. — С Рождеством. Ты чего звонишь? Ты же сказал, что будешь занят с семьей. — Я с семьей. Они в гостиной, смотрят рождественский концерт по телевизору. Я сбежал в свою комнату. — Ты сбежал от семьи в Рождество? Это на тебя не похоже. — Я хотел тебя увидеть. Феликс почувствовал, как к щекам приливает тепло. Прошло пять дней с отъезда Хёнджина. Пять дней ежевечерних звонков. Пять дней, в течение которых он спал в новом шарфе. Пять дней, которые тянулись как резина. — Я тоже хотел тебя увидеть, — признался он. — Тут Джисон пытается собрать елку. Или елка пытается собрать Джисона. Пока непонятно, кто побеждает. — Эй! — крикнул Джисон с пола. — Передай своему парню, что я все слышу! — Он слышит, — сказал Феликс в трубку. — Я понял, — Хёнджин улыбнулся. — Передай Джисону, что инструкцию читают слева направо, а не справа налево. Феликс перевел взгляд на Джисона, который держал инструкцию вверх ногами. — Ты держишь ее вверх ногами, — сказал он. — Я знаю! — огрызнулся Джисон. — Я так лучше думаю! Хёнджин тихо рассмеялся. Феликс любил этот смех — редкий, низкий, идущий откуда-то из груди. Он слышал его всего несколько раз, и каждый раз это было как подарок. — Как у тебя дела? — спросил Хёнджин. — Ты ел? — Ты опять про еду. — Это важно. — Я ел. Джисон заказал жареную курицу. И пиццу. И токпокки. У нас тут пир. — Хорошо. — Хёнджин помолчал. — Я скучаю. — Ты говорил это вчера. И позавчера. — Потому что это правда. С каждым днем сильнее. Это нелогично — скучать, должно становиться легче, когда привыкаешь к расстоянию. А становится тяжелее. — Ты анализируешь свою тоску по мне? — Да. Безуспешно. Феликс улыбнулся. Джисон на заднем плане наконец-то победил елку — она стояла, хоть и немного криво, и он с гордым видом вешал на нее гирлянду. — Хёнджин, — сказал Феликс, понизив голос. — Я хочу тебе кое-что сказать. — Говори. — Я не хочу больше ждать до двадцать восьмого. Это глупо. Мы оба в одной стране, между нами два часа на поезде. Почему мы сидим по разным городам и скучаем? Хёнджин молчал. Феликс видел, как его лицо меняется — удивление, обдумывание, решение. — Ты предлагаешь... — Приезжай раньше. Или я приеду к тебе. Мне все равно. Я просто хочу тебя увидеть. — Завтра, — сказал Хёнджин. — Я приеду завтра. Утренним поездом. — Твои родители не обидятся? — Они поймут. Мама смотрит на меня так, будто знает, что со мной что-то происходит. Она спросила, не влюбился ли я. Я сказал «да». — Ты сказал маме, что влюбился?! — Она спросила, я ответил. Это логично. — А подробности? Она спрашивала подробности? — Да. Я сказал, что это студент с моего курса. Умный, красивый, с веснушками. Она сказала, что хочет познакомиться. Феликс спрятал лицо в ладонях. Телефон чуть не упал на диван. — Ты сказал маме про веснушки. Ты вообще нормальный? — Нет. Ты же знаешь. — Это катастрофа. Я не готов знакомиться с твоей мамой. Я даже не знаю, что ей дарить. — Ты можешь подарить ей веджимайт. — Только попробуй еще раз про веджимайт! — Феликс рассмеялся, и это был смех облегчения. Все происходило слишком быстро. И слишком правильно. — Завтра в десять утра я буду на вокзале, — сказал Хёнджин. — Встретишь? — Встречу. — Тогда до завтра. — До завтра. Иди к семье. Празднуй. — Уже иду. Феликс? — Да? — Я люблю тебя. Экран погас. Феликс остался сидеть, глядя в темный телефон. Сердце колотилось. — Он сказал, что любит тебя? — спросил Джисон, который, оказывается, подкрался сзади и подслушивал. — По телефону? При мне? — Ты не должен был слышать. — Я слышал! И это самое милое, что я видел в жизни! Хван Хёнджин, человек-айсберг, сказал «я люблю тебя»! История вошла в анналы! — Заткнись, Джисон. — Не заткнусь. Я делаю скриншот этого момента в своей памяти. И когда-нибудь, на вашей свадьбе, я произнесу тост и расскажу всем, как ты сидел на моем диване с красными ушами и смотрел в телефон, как влюбленный идиот. Феликс запустил в него подушкой. Джисон увернулся, и подушка сбила гирлянду с елки. — Моя елка! — Ты сам виноват. Они упали на диван, смеясь. Елка стояла криво, гирлянда валялась на полу, в комнате пахло жареной курицей и хвоей от искусственных веток. Все было неидеально. И все было хорошо.

***

Двадцать шестое декабря. Вокзал. Феликс приехал за сорок минут до прибытия поезда. Он нервничал — глупо, по-детски, — но ничего не мог с собой поделать. Он сменил три свитера, прежде чем выбрал тот, в котором познакомился с Хёнджином на первом курсе (тот наверняка не помнил, но Феликс помнил), и дважды проверил, что на нем новый шарф. Он купил кофе черный, для Хёнджина, и американо с карамелью для себя. На перроне было холодно. Люди сновали туда-сюда с чемоданами, обнимались, смеялись, плакали. Вокзал — это место встреч и расставаний, подумал Феликс. Сейчас здесь будут встречать они. Поезд прибыл ровно по расписанию. Феликс высматривал Хёнджина в толпе — высокого, в темном пальто и шарфе цвета хаки. Он заметил его почти сразу. Хёнджин шел сквозь толпу с небольшой дорожной сумкой, и его лицо было серьезным, но глаза искали. Искали Феликса. Их взгляды встретились. Феликс не помнил, как преодолел расстояние между ними. Кажется, он бежал. Кажется, он чуть не сбил какого-то дедушку с чемоданом. Кажется, он крикнул что-то — что именно, он потом не мог вспомнить. Они столкнулись посреди перрона. Хёнджин уронил сумку, Феликс едва не разлил кофе. Они обнялись — крепко, сильно, так что ребра затрещали. — Ты здесь, — сказал Феликс ему в плечо. — Я здесь. Они стояли так посреди потока пассажиров, и никто не обращал на них внимания — на вокзале все обнимаются. Но для Феликса этот момент был единственным во вселенной. — Я принес тебе кофе, — сказал он, отстраняясь. — Но он, кажется, остыл. — Плевать на кофе, — ответил Хёнджин и поцеловал его. Прямо там, на перроне, при всех. Это был быстрый поцелуй. — С Рождеством, — сказал Хёнджин, оторвавшись от его губ. — Рождество было вчера. — У меня с задержкой. Поезд опоздал на три минуты. Феликс рассмеялся. Хёнджин улыбался — открыто, тепло, без своей обычной сдержанности. — Пойдем, — сказал Феликс. — Тут холодно. — Ко мне? — Ко мне. Джисон обещал исчезнуть до вечера. У нас есть квартира на весь день. — Это звучит многообещающе. — Это звучит как возможность наконец-то побыть вдвоем без учебников, кофеен и презентаций. Они вышли с вокзала. Сеул был все таким же — серым, холодным, декабрьским. Но теперь, когда Хёнджин шел рядом, Феликсу казалось, что небо стало светлее.

***

Квартира Феликса была маленькой — однушка на окраине кампуса, которую он снимал пополам с Джисоном. Но сегодня Джисон, верный своему обещанию, ушел к Чанбину «смотреть футбол», хотя ни один из них футболом не интересовался. Хёнджин огляделся. Он был здесь впервые. — У тебя... уютно, — сказал он. — Это вежливый способ сказать «тут бардак»? — Нет. Это честный способ сказать «тут чувствуется жизнь». У меня дома всегда слишком чисто. Как в операционной. — Это потому что ты робот. — Я не робот. У роботов нет чувств. У меня есть. — Да? Какие? Хёнджин повернулся к нему. Они стояли посреди комнаты, заваленной вещами — свитера Феликса на стуле, гитара Джисона на полу, кружки из-под чая на подоконнике. — Я чувствую тепло, — сказал Хёнджин. — — Это печка работает. — Дело не в печке. Я чувствую покой. Я чувствую, что могу быть собой. Не идеальным студентом, не лучшим аналитиком, не сыном, которым гордятся родители. Просто собой. Феликс подошел ближе. Взял его за руки. Ладони у Хёнджина были холодными. — Ты можешь быть собой, — сказал он. — Всегда, главное со мной. — Я знаю. Ты единственный, с кем я могу. Они стояли посреди маленькой квартиры, держась за руки, и это было важнее всех слов. — Я хочу тебе кое-что показать, — сказал Феликс. Он подвел Хёнджина к своему столу. Там, рядом с ноутбуком и кучей стикеров, стояла фотография в рамке. Фотография, которую Джисон сделал на ярмарке: Хёнджин стоит за столиком с тостером, на голове — дурацкая шляпа с кенгуру, и улыбается. Не идеальной, отрепетированной улыбкой. А настоящей. — Ты поставил это в рамку, — сказал Хёнджин. — Да. — Я здесь выгляжу глупо. — Ты здесь выглядишь счастливым. Хёнджин взял рамку в руки. Смотрел долго. Потом аккуратно поставил обратно. — У меня тоже есть фотография, — сказал он. — В телефоне. Ты спишь в библиотеке, лицом на конспекте по макроэкономике. Я сделал ее, когда ты уснул в три часа ночи. Ты выглядишь смешно и красиво одновременно. — Ты фотографировал меня спящим? Это немного жутко. — Это сбор данных. — Нет, это сталкерство. — Это романтика, — поправил Хёнджин. — Ты сам говорил, что мои методы это романтика. — Я говорил про круассаны и ежедневник, а не про тайные фотографии! — Методология та же. Феликс покачал головой, но улыбка не сходила с его губ. Хёнджин был невозможен. И он любил его именно таким. Они провели день вместе — просто смотрели фильмы, заказывали еду, разговаривали. Не о проектах и экзаменах. О жизни. О прошлом. О будущем. Хёнджин рассказал, что в школе его дразнили «роботом» за привычку все планировать. Феликс рассказал, что боялся переезжать в Корею и первые полгода плакал по ночам. Они говорили о мелочах — любимых фильмах, дурацких песнях, детских страхах. И чем больше они говорили, тем яснее Феликс понимал: он не просто влюблен. Он нашел своего человека. Вечером, когда за окном стемнело, они лежали на диване — точнее, Феликс лежал на диване, а Хёнджин сидел на полу, прислонившись спиной к подлокотнику, и Феликс перебирал его волосы. Распущенные. Мягкие. Он редко видел их такими — обычно они были собраны в тугой хвост. — Знаешь, о чем я думаю? — спросил Феликс. — О чем? — Что через месяц начнется новый семестр. И мы снова будем соревноваться за оценки. И ты снова будешь сидеть позади меня и смотреть в мой затылок. — Я и сейчас смотрю в твой затылок. Просто теперь мне не нужно притворяться, что он меня раздражает. — А он тебя раздражал? — Да. Ужасно. — Почему? — Потому что ты сидел так близко. И пах так хорошо. И я не мог сосредоточиться на лекциях. Феликс приподнялся на локте. — Ты не мог сосредоточиться на лекциях из-за меня? Два семестра? — Да. Это была проблема. Я пытался решить ее анализом, но анализ не помогал. Ты — нерешаемая переменная, Феликс. Ты нарушаешь все уравнения. — Это комплимент? — Это диагноз. Феликс улыбнулся и снова лег, продолжая перебирать его волосы. Тишина была уютной. — Я хочу, чтобы следующий семестр был другим, — сказал он. — Без вражды. Без притворства. Просто мы. — Это возможно? — Если мы оба этого хотим — да. — Я хочу. — Тогда решено. Хёнджин повернул голову и поцеловал его руку — ту, что лежала на его плече. Легко, почти невесомо. — Решено, — повторил он.