Разбитое не склеишь полностью

***

Со дня того неудачного побега много чего поменялось. К сожалению, не все из этих изменений были в лучшую сторону, но на другое надеяться и нельзя было. Николай поставил новое окно на место разбитого, и теперь не было так холодно. На удивление, он перестал привязывать Фёдора к батарее и поднимать на него руку после того случая, как избил того. Относился к брюнету так, будто он хрустальный. Пожалуй, это было вызвано несколькими причинами. А вот сам Фёдор... Казалось, что с ним всё хуже некуда. Было явно плохой идеей выбираться в декабре на улицу без тёплой одежды. Того, что он в отключке лежал некоторое время в снегу, более чем хватило, чтобы заболеть. Достоевский никогда не мог похвастаться сильным иммунитетом. Организм его был всегда слаб. Фёдор целыми днями лежал в постели, не имея сил, чтобы просто встать. Несомненно, Николай старался окружить его заботой: приносил лекарства и даже пробовал его кормить. Брюнет относился к этому с долей недоверия и поначалу остерегался его как огня, но после фраз: «Феденька, кушать нужно, иначе не выздоровеешь» нехотя принимал его заботу. У Достоевского пропал аппетит, и выглядел он совсем уж неважно: его обычно бледное лицо казалось белее некуда, вид его был уставшим. Поведение блондина казалось странным: он был слишком уж дружелюбным. Все его эмоции выглядели фальшиво и наигранно. Николай часто спрашивал про самочувствие и словно высматривал в Достоевском что-то ещё, какие-то изменения. Еда, которую Гоголь приносил, имела горьковатый привкус, что настораживало. Фёдор старался не обращать на это внимания, списывая на то, что при простуде вкусы ощущаются иначе. По крайней мере, хотелось в это верить. Парень захлёбывался в собственном сухом кашле и изнемогал от высокой температуры и озноба. Хотелось закутаться с головой в одеяло и никогда не вставать. Вместе с этим ухудшился и сон Достоевского, хотя он испытывал сильную сонливость. Когда ему и удавалось закрыть глаза, то чаще всего снились кошмары. Брюнет мог долго не засыпать, либо впадал надолго в глубокий сон. Голова ходила кругом и раскалывалась. Фёдор уже привык к такому: у него часто путались мысли. Восприятие реальности искажалось, перед глазами плыло. Всё было как в тумане. Не ясно: влияет ли так на ослабший организм болезнь, или это что-то ещё?.. Тревожными звоночками стало то, что Достоевскому начало казаться, будто за ним следят. Время от времени он видел тени, силуэты и слышал странные звуки, словно кто-то шептал ему на ухо. Голоса были разными, от которых порой бегали мурашки по коже. Фёдор чувствовал себя главным паранойиком. Неужели он окончательно сошёл с ума? Сколько это длится? Неделю? Две? Никто не скажет точно. Минуты ощущались как часы, а дни неделями. Время текло медленно, что становилось невыносимо. Когда к брюнету наконец заходил Гоголь, он давал какие-то лекарства, которые, казалось, никак не помогали. Появления Николая заставляли что-то внутри Фёдора переворачиваться, отдаваясь тревожностью. Николай вёл себя как обычно беззаботно, даже не обращая внимания, что Достоевскому плохо. Тошно. Догадки о том, что это именно блондин виноват в тяжком состоянии брюнета усиливались, но вот как именно?.. Собирая последние остатки здравого разума, Фёдор подбирал причины, по которым всё это происходит с ним. Может, это тоже сон? Вот сейчас он проснётся и всё встанет на свои места. Его лихорадит? Это всё из-за недосыпа? Передоз лекарствами или... В еду всё-таки что-то подсыпали все эти дни? От последней мысли Достоевский поёжился. Его травят как помойную крысу или пытаются подсадить на нечто более крепкое? Как бы зависимость не подхватил. Смерть всегда была где-то рядом, но такой исход Фёдора не устраивал.

***

Николай входит в комнату с уже знакомой улыбкой, которая, казалось, была выжжена на лице. Будто это не проявление эмоций, а заученная маска, которая плотно приросла к лицу своего хозяина. На этот раз, в руках его ничего не было. Видимо, просто зашёл проверить, что происходит с больным. Фёдора раздражало легкомыслие Гоголя. Он искренне не понимал, как можно оставаться таким радостным, когда ты буквально держишь взаперти человека. Достоевский проводил томным взглядом из-под полуприкрытых век блондина, который присел рядом с ним на кровать и тут же отвернулся. Сейчас не хотелось даже смотреть на него. — Эй, неужели даже не взглянешь на меня? — с наигранной обидой в голосе спросил Николай, когда увидел, что ему не уделили внимания. — Так сильно ты мне не рад? По всей видимости, юноша даже не собирался отвечать. Ему сейчас было не до этого. — Ну и ладно, молчи дальше, — всё с той же интонацией произнёс Гоголь и надул губы, выражая своё недовольство. Закончив дурачиться, Николай вновь принял серьёзный вид и продолжил: — Ладно, я к тебе не за этим, — продолжил он, по истечению небольшой паузы. От чего-то после последней фразы блондин издал смешок. — Кстати, как тебе на вкус мои скромные угощения? — задал вопрос Гоголь, заходя издалека. — Не замечал ничего странного? Что-то брюнету подсказывало, что не из сильного интереса был этот вопрос и что-то здесь не чисто. Будто прямой намёк на сомнительные добавки в пище. Сказанное Николаем далеко не обрадовало Фёдора. Юноша сжал кулаки и заметно напрягся. Он даже наконец-то взглянул на пришедшего, хмуря брови. Взгляд этот явно не был добрым. Складывалось впечатление, что Достоевский собирался испепелить нежеланного гостя. Блондина явно позабавила данная картина, из-за чего он приподнял уголки губ. — Всё, понял, — сказал обладатель цветных глаз и поднял руки в жесте "сдаюсь".— Так можешь и дырку во мне прожечь. Не горю желанием стать решето. — Ты мне что-то подсыпаешь? — с неожиданной резкостью наконец заговорил черноволосый с хрипотцой в голосе. Казалось бы, нужно было давно задать этот волнующий вопрос, а не продолжать играть в молчанку. — Зачем же так резко... — ответил Гоголь, будто его обвиняют в преступлении, к которому он не причастен. Увидев, что собеседника судя по всему не устроил такой ответ, Николай вздохнул, понимая, что придётся отвечать нормально. — М, скажем так, ничего серьёзного. Всего лишь снотворное, — пожал плечами он, будто это обычное дело. — Признаюсь, мой грешок. Дозировка больше, чем нужно, да и тебе не нужны никакие препараты — показаний от врача нет. В ушах раздался неприятный звон. Фёдор отлично знал, что бывает при передозировке. Удивительно, как он будучи больным и ослабленным так легко отделался. После шока наступило прозрение, а именно — ярость. Брюнет дрожащими руками потянулся к сидящему рядом и грубо притянул к себе за ворот кофты. — «Ничего страшного»!? Да ты совсем головой тронулся! Я уже молчу о твоих остальных подвигах, а ты придумал себе новое развлечение. Хочешь, чтоб я подох, да? — не стерпев, буквально кричал он в лицо Гоголю, выплёскивая все накопившиеся за долгое время безмолвия эмоции. Блондин явно не ожидал, что чаще всего спокойный и не конфликтный Фёдор будет так резко реагировать. Хотя, какая ещё могла быть реакция, когда узнаёшь, из-за чего не можешь нормального выздороветь? Выражение лица Николая стало удивлённым, даже в какой-то степени напуганным. Он больше не казался таким самоуверенным. А что же испытывал сам Фёдор? Он всё больше и больше не понимал действий беловолосого и глядя в те глаза, которые раньше считал красивыми, испытывал лишь большее отвращение. Ему казалось, что за его неповиновение и стремление к свободе, Гоголь усомнился в подленности своей куклы и захотел от неё избавиться, чтоб впредь даже не думала ослушаться. Достоевскому хотелось придушить источник своих бед, или ударить тому в челюсть или нос, чтоб больше не видеть этого самодовольного и насмешливого лица. Хотелось встряхнуть его хорошенько, чтоб мозги встали на место. Будь у него силы, он бы точно так сделал. Однако, имея лишь слабость и уязвимость со страхом последствий, он так и не решался осуществить свои фантазии в реальность. Может, Николаю просто нравилось чувствовать своё превосходство в силе, или ухаживать за слабыми? Фёдор не видел причины такого поведения. Он больше не уверен, что его вообще когда-либо "любили". Хотя, не ему судить о любви, когда он никогда в жизни не испытывал этого нежного и окрыляющего чувства, как некоторые говорили о нём. На высказывания Достоевского блондину не нашлось, что сказать. Будто его лишили возможности говорить. Да, брюнет был прав. С Николаем явно что-то не так, и он сам запутался в своих ощущениях и чувствах. Они без слов продолжали смотреть друг на друга. Лицо Фёдора уже не казалось таким напряжённым, но в глазах ещё были отголоски осуждения и брови были нахмурены. Гоголь же выглядел таким же виноватым и поджал губы, не зная, что делать дальше. Неожиданно для самого себя Николай убирает от себя руки брюнета и встаёт с кровати, поспешно выходя из комнаты и хлопая дверью. Не было ясно, куда он ушёл и по какой причине. И вот Достоевский вновь остаётся один, в непонимании, что только что произошло.