путаница жизней

и, бережно вырезая сердце, помещая его в нечто желейное, учёный довольно улыбается: это позволит сохранить усердную и потливую работу в целостности. — люмин, теперь у тебя будет меньше обязанностей. сопротивляться нечему. — твоё имя – сяо, — говорит кто-то в грязновато-белом халате, — теперь ты будешь делать всё то, о чём я тебя попрошу, — говорит, пока клеймом выжигает что-то на лбу. судя по форме, в виде изящной звёздочки. организм ничего не ощутил: ни боли, ни прикосновения к щеке. только видел и слышал. — ничего не чувствуешь, сяо? — ничего не чувствую. — отлично, — подув на свежую «рану», блондин дал ему лёгкий щелбан в перчатках выше неё, — зови меня просто итэр, я ещё молод для обзываний типа «господин», «сэр» и всякое такое... — просто итэр? — без «просто». — итэр. — молодчина, — он улыбается. около полугода всё было хорошо. сяо не задавал лишних вопросов, а если и интересовался экспериментами, то его разум, ограниченный четырьмя углами и узкой сферой знаний, мог не понять смысл сказанного. — а почему? — что «почему»? брюнет лежит на привычном столе с раскрытой душой (иначе — в чём мать родила), где и начались его воспоминания. ему аккуратно и бережно обрабатывают лёгкие ранки от швов на лице, иногда останавливаясь, чтобы полюбоваться им. по крайней мере, сяо так казалось, если он встречался взглядом с медовыми глазами учёного. дальше будут новые швы и на теле. процесс для усидчивых. — почему у меня они? — когда я тебя нашёл, ты был в ужаснейшем состоянии. пришлось как-то закрывать это. — а мой лоб? — принадлежность. мы всё-таки одна семья. — понятно. просто итэр вновь улыбается. а что значит «принадлежность»? почитав пару запыленных книжонок, что, в отличие от остальных, не были «для науки», сяо начинает сомневаться. и не понимает, в чём конкретно. книги кажутся более живыми, чем он. там происходит столько интересного: кто-то кого-то любит (что за греющее чувство?), кто-то кого-то ненавидит (как понять «чувствовать ярость»?), кто-то разделяет горести с «друзьями» и «семьёй», пробует себя везде и всюду... некоторые слова кажутся знакомыми, но слишком далёкими. — обними меня, сяо. уставший итэр сидит на краю хирургического стола. пару мгновений тому назад его ассистентировал брюнет заместо молчаливой люмин, которой внезапно стало хуже. она убежала, кашляя с каждым разом всё больнее и больнее. тот не имеет права отказывать, потому аккуратно окутывает блондина своими осторожными объятиями, находясь меж его ног. итэру так больше нравилось. тихонько край уха цепляется за какие-то ритмичные стуки. — у вас что-то... в груди. — а, это сердце, — итэр кладёт руки на его макушку и лёгкими касаниями поправляет бирюзовые локоны. нежно гладит по голове, глядя с неоднозначной заботой на «подопечного». — мы с тобой его недавно уже вырезали одному типчику. то странное нечто... бьющееся в желе. не единственное здесь, не первое, а может и не последнее. — если оно перестанет стучать, я умру. глядя на себя в зеркале прихожей перед тем, как выйти в сад, за которым молчаливо ухаживает он вместе с люмин, сяо касается левой грудины. в ней ничего не рвётся наружу, а шрамы от швов кормят его ещё одним плодом сомнений. там пусто. что-то здесь становится неправильным. сяо начал проситься в город вместе с семейкой. сяо интересовался книгами, но новые ему не покупали, несмотря на обещания с улыбкой на лице. сяо пробовал смеяться, улыбаться, хмуриться... сяо стал больше выражать подобие эмоций (хотя скепсис на его лице существует будто беспрестанно) и заимелся собственным мнением, но продолжал подчиняться и молчать. но итэр уже видел необратимый процесс. — нет, ты останешься здесь, сяо, — говорит итэр, пока подопечный застёгивает ему пальто. — у тебя разве все дела на сегодня выполнены? — да, все ваши просьбы я выполнил ещё с ночи по утро, — аккуратно брюнет берёт шляпу блондина. — угомонись, тебе ещё рано. к тому же, мне надо будет придумать, как твои шрамы скрыть, если и выйдешь в город. итэр ждёт, когда его макушка прикроется шляпой, но сяо лишь молча стоит, сжимая её краешки. стоит и смотрит таким же безэмоциональным взглядом. — я подумаю, не серчай, — вздыхает учёный, касаясь щеки подопечного. сяо, как обычно, и бровью не повёл. уныло. скучно. тоскливо. пресно. нудно. всё уже сделано, выполнено, исполнено — чем теперь ему заниматься? книги прочтены от корки до корки, а те, что для «научных целей» — отнюдь неинтересны ему. готовя ужин, сяо возвращается в потоки мыслей. он ведь тоже человек. почему он не чувствует столько же, сколько и люди в произведениях? почему он сидит безвылазно? — сяо, золотой мой, я ужасно голодный! — обнимает его учёный сзади, впиваясь пальцами в рёбра под недоверчивый взгляд сяо. его шрам на левой груди, где у итэра стучало сердце. без этого органа он же умрёт, ведь так? так почему сяо все ещё стоит на ногах, движется и едва, но живёт (ведь теперь жизнь в его понятии — это движение не в смысле физическом, а в смысле происходящего в жизни)? — ужин будет готов через пять минут. пожалуйста, потерпите немного. те сердца были вырезаны, некоторые ещё отчаянно бились. те сердца принадлежали людям, сидящим, подобно сяо, в четырёх стенах, но этажом ниже. без него каждый через разное время оставлял этот мир, но, по словам учёного, рекорд сяо ещё никто не побил. сердце... ему нельзя было заходить без разрешения в кабинет итэра, но что-то двигало сяо, и он не хотел этому сопротивляться. может, это то самое, свойственное человеку, любопытство? каждый бьющийся орган имел свой номер, соответствующий «пациенту». брюнет чётко помнил, как корчились люди от ноющей боли, как кричали и умоляли прекратить, когда итэр сжимал желейное нечто, а вследствие — и само сердце. как тянулись и к его худым ногам, цепляясь за одежду... ...поиски не имели смысла. у сяо не был указан где-либо номер, а в иных ящичках было пусто. ни намёка на тайники. всё-таки у сяо есть и право передвигаться по дому. значит, итэр ему доверяет. значит, мог спрятать сердце в другом месте, более укромном, чтобы такой дивный помощник не мог уйти так легко. наверное, без спросу зайти в лабораторию — это всё-таки второй грех. первое место занимает спальня близнецов, где оказаться можно только по утрам ради завтрака и грядущей уборки комнаты. что-то тяжёлое и одновременно обезнадёживающее, уверенное в себе теплилось в голове, пока сяо искал. взгляд зацепился за фотографию четверых, что лежала в прикроватной тумбе. два дитя счастливо улыбаются, а обнимают их двое взрослых. они чертовски друг на друга похожи, ослепляют собою, своей красотой, нежностью и невинностью, словно солнце. сложить весь этот пазл сяо смог легко, но на данный момент ему было всё равно. итэр всегда молчал о своей семье, лишь люмин «имела значение». а копаться в деталях — не его интересы. как сяо и предполагал, все свои записные книжки учёный хранит лишь на рабочем месте; у люмин же вся основная часть личных вещей хранится здесь, но и она не кажется занимательной. ...он должен был что-то упустить из виду. с каждым разом, как тела учёного и подопытного сплетались в осторожных объятиях, второй чётче и чётче слышал не счастливый бойкий голос, а сердце его хозяина. оно живое, оно бьётся, пуская кровь по артериям. бьётся. бьётся и бьётся. без остановки... однажды посчастливилось обниматься и вовсе втроём. тогда люмин впервые улыбнулась не только итэру, но и сяо. но и её сердце, бьющееся в разы чаще любого человеческого, волновало брюнета гораздо больше. — сяо, просыпаемся, — недовольно бурчит учёный, щёлкая пальцами у лица сяо. — что я только что сказал? — он хмурится, его глаза, в которых сяо видел сплошную приторность, выражают редкую злобу по отношению к подопечному. — простите, — коротко отрывает брюнет от себя, стоя, как и всегда, невозмутимо. — слишком много думаешь, — следует хорошая претензия от учёного, — что тебя так волнует? — ничего. недолго раздумывая, блондин спрашивает: — а самочувствие какое? — всё нормально. — тогда какого хрена так много отвлекаешься? принеси уже шприц. итэру совершенно не нравилось поведение сяо. будто бы между ними возникла ещё большая дистанция, чем между живым и мёртвым. ещё большая отстранённость, которую учёный не может контролировать. — итэр, я не уверена, что всё это стоит того... — не мели чепухи, люмин, — обнимает он её крепко-крепко, выглядя как никогда спокойно. — я не могу позволить себе такого греха. — но... — нет, люмин. хватит. сестру крепко обхватывают руками, прижимая её измотанное тело к своему. крепко, нежно, пока она обнимает осторожно, неуверенно. её кроют сомнения по поводу правильности всего происходящего, но и сделать она совершенно ничего не может. совершенно ничего. или же... люмин всегда вставала позже итэра. ей не было нужды спешить куда-то, особенно теперь, когда под рукой есть сяо. но надолго ли? чувствовала она себя ужаснее ужасного. наверное, если бы не отдышка и постоянное шевеление из стороны в сторону, то уже показалась бы мёртвой. её голова сосредотачивается на усердной боли в сердце. они не прекращаются уже который год. мучают, душат, изжимают из нее все возможные соки, с каждым месяцем становясь всё интенсивней... — госпожа люмин, — вырывают её из раздумий, — ваш обед. вот как. она так долго валялась? — спасибо, сяо, — блондинка переворачивается на спину и переводит взгляд на названного. каждый пострадавший — личность. личность, стёртая в пыль ради её существования. уставшими глазами люмин смотрит на еду, не чувствуя подступающего аппетита, пусть сяо и готовит вкусно. — тебе нравится здесь? — поднимает она голову на него. кем он раньше был? есть ли у него семья? есть ли те, кто переживают о нём, скучают и пускают слёзы? они ни разу не видели листовок о его пропаже... — меня всё устраивает, — спокойно отвечает брюнет. — с вашего позволения, я пойду. она хватается за его руку, едва удерживаясь: в теле из-за резкости действия что-то кольнуло. — я вижу, каким беглым взглядом ты ищешь что-то. твои глаза не стоят на месте. сяо... он замирает на месте. его кожа — ледяная, а взгляд наконец-то приобрёл что-то. и это что-то было режущим, как самое настоящее лезвие. — о чём вы? я просто слежу за порядком. — ты в поисках нематериального. того, чего нельзя ощупать, только почувствовать. сяо аккуратно освобождает свою руку от чужой хватки, после поправляя свой пиджак. молча пилит её недоверчивым взором. люмин, держась за больное сердце, глядит в остывающую еду, потом говорит: — свободы. я права? сяо никого не понимал в этой семейке. ни брата, ни сестру. один импульсивен, несмотря на явное наличие цели, вторая же вполне уравновешенная слабачка, пусть и зоркая: она была права, но совершила ошибку. не стоило заморачивать голову подсказкой о местонахождении сердца. — сяо, помоги-ка мне найти те обезболивающие. а то мне уже уши режет его мычание. —̶н̶е̶т̶ хорошо, секунду. — сяо, меня чертовски бесит это отсутствие симметрии. обрежь-ка эти кусты в нашем саду как следует. — ̶с̶к̶у̶ч̶н̶о̶,̶ ̶н̶е̶ ̶х̶о̶ч̶у̶ хорошо, итэр. — сяо, я устал. обними меня. — хорошо. лёгкий и непринуждённый ритм сердца. сердца, оказавшегося в тайнике. в той же самой лаборатории, в том же самом кабинете, но в том отделе шкафа, где ничего, кроме отчётов об успехах «пациентов», не было. ...нужно было просто выдвинуть ящик до упорного конца, а уже в стене был едва уловим знакомый звук. такой родной. держа скальпель у его шеи, итэр спрашивает: — сяо, что ты здесь делаешь? медовые глаза глядят на подопечного с явным разочарованием, присутствующим и в голосе. — я же просил тебя не заходить сюда без моего разрешения. сяо видел и орган, и то, как ловко закрылся ящик, когда учёный почувствовал неладное. — ты знаешь, что бывает, когда кто-либо идёт против меня, — лезвие инструмента аккуратно касается плоти, но не желая вгрызаться глубоко. — ведь сам убирал за мной подобных людей. сяо молчит какое-то время, на его лице всё так же нет эмоций. он и бровью не поведёт от мысли, что его труп попросту сгорит, даже если заживо. всё равно не больно. — моё сердце принадлежит вам, итэр, — хватает он его за запястье. — и я хотел бы его вернуть. — вот чем были забиты твои мысли, — кажется, будто тот приятно удивляется. — тебе правда так хочется этого? — смею предполагать, что чувствовать гораздо интереснее, чем просто существовать, — спокойным тоном. — эмоции с чувствами делают нас уязвимыми, ты так не думаешь? — нет. вы же как-то справляетесь. рука учёного сжимает скальпель в попытках приблизить к шее, а рука подопечного — наоборот, попутно причиняя боль терпеливому оппоненту. — льстишь. я не менее уязвим, чем моя сестра, на которую ты так косо смотрел, — бровь блондина дёрнулась, а улыбка сменилась неуверенной. — но не питаете жалости к тем, кто погибал по вашей вине. — уже по нашей, сяо. твои руки не чище моих. и мы оба ничего не чувствуем по этому поводу. сяо неинтересна философия, отчего он качает головой и напоминает: — мне нужно моё сердце. верните мне его. — а что, если нет? брюнет не то чтобы хотел причинять вред тому, под чьей своеобразной заботой жил последнее время. дать-то он дал защиту и кров, но... кажется, материальные блага не заменят духовных. блондин смекает ответ по молчанию сяо и тянет руку в свой карман. — неужели тебе разонравилась моя любовь, сяо? — я не могу понять её. подопечный хотел было схватить учёного за вторую руку и скрутить, но тот увернулся и выбрался из первых оков. — я не ограничивал твою свободу, — молвит итэр, — единственное, что я просил взамен на это – твоя помощь и немного послушания. в ответ молчание: сяо занят, и сяо ловким движением едва ли не вырывает соответствующий ящик из шкафа. вместе с ним пару взлетевших бумажек оказываются на полу, что уже создавало ненавистный беспорядок для итэра. — не оставляй меня без внимания! — блондин замахивается на него приготовленным заранее шприцом: знал, что такое произойдёт, знал, что даже самые послушные захотят новых горизонтов... пусть даже итэр и любил, итэр заботился и хотел быть нежным в его глазах — делал всё, чтобы самые послушные сначала думали, а потом делали. его любовь сильнее чего-либо желания. ...и она побеждает, когда сяо оказывается на полу, находясь между сном и реальностью: в действие вступает снотворное. орган за это время уже пару раз перебежал из рук в руки. сейчас он находился у итэра, с улыбкой до ушей рассматривающего то, как ранее рьяно бешеное сердечко начинало успокаиваться. — даже если бы я дал твоё идеальное сердце сестре, мне было бы досадно, что я больше не услышу твоего голоса, — взгляд падает на сяо, схватившегося за ноги блондина. на последних подкорках сознания он цепляется за клочки одежды и встаёт на колени. — будем обниматься? — продолжает улыбаться учёный, положив ладошку на любимую макушку. он немного подкорректирует сяо, и всё возвратится на круги своя... подопечный вонзает в сие желейное нечто ранее упавший скальпель, суёт его всё глубже. в голове плёнкой пролистываются воспоминания. его любили. его ценили. и теперь он вновь чувствует радость. осознаёт, что свобода в его руках. его гниющих в грехах руках. согревает его ладони, окутывает тело... и больше не о чем просить. ——— мозг думает логически, как и чувствует лишь то, что скрыто от твоих же глаз. он строг, но спокоен. сердце сохранит всё тепло и нежность. сохранит в виде воспоминаний, касаний, слов и ощущений. разуму не постичь скрытых надобностей души. но человек не может существовать без каждого из этих двоих.