То, что навсегда останется в воспоминаниях

Голова раскалывалась. Тяжело, глухо, как будто внутри черепа поселился кузнец и бил молотом по наковальне без остановки. Тело было чужим — не моим, тяжёлым, словно налитым свинцом. Я с трудом разлепила веки. Потолок. Незнакомый. Деревянный, с резными узорами, каких я никогда не видела во дворце. Не драконы, не фениксы, не облака — какие-то странные переплетения линий, похожие на морские волны или на чешую огромной рыбы. Не дворец. Не храм. Чужое место. Я попыталась сесть — и застонала. Всё тело горело, как будто меня снова протащили сквозь огонь. Каждая мышца, каждая кость, каждая клеточка кричали от боли. Печати. Я поднесла руки к лицу. Они были на месте. Чёрные, злые, живые — проклятые печати всё ещё обвивали мои запястья, как змеи, впившиеся в плоть. Я посмотрела на лодыжки. Там же. Все четыре — на месте. Я зажмурилась так сильно, что в глазах вспыхнули искры. Но тьма век не спасала — перед глазами всё равно вставала картина. Отец, тянущий ко мне руки сквозь огонь. Князь Ли, падающий лицом в мрамор. Алые глаза надо мной — горящие, как сам ад, из которого меня вытащили. Я просто лежала и смотрела в потолок. Шесть Глаз молчали — заблокированные, запечатанные, мёртвые. Я была слепа. Слаба. Беспомощна. Каким после этого я могу быть сильнейшим магом? Какая же я дура. Сколько я так пролежала — минуту, час, день? Не знаю. Время текло сквозь пальцы, как вода сквозь сито. Но вдруг что-то щёлкнуло внутри. Я села. Резко, не думая о боли. Застонала сквозь зубы, но села. И начала ощупывать себя. Руки. Я провела пальцами по коже — чистая. Ни ожогов, ни волдырей, ни чёрной копоти, которая должна была въесться в каждую пору. Ноги. То же самое. Гладкая кожа, без единого шрама. Только лёгкое покраснение там, где огонь был ближе всего. Я схватила прядь волос и поднесла к глазам. Подстрижены. Кто-то ровно срезал обгоревшие концы, оставив длину до лопаток — будто знал, что делал. Либо с меня сняли печати, пока я была без сознания, и тело восстановилось само. Либо здесь есть маги, что могут исцелять. В голове вспыхнуло лицо. Алые глаза. Светло-розовые волосы. Хищная улыбка. Тот, кто нёс меня сквозь огонь и смеялся. Я не поверю, что пожар устроили простые люди. Слишком сильное пламя, слишком быстрое, слишком... живое. И тот мужчина. Я смотрела на него сквозь дым — у него не было проклятой энергии. Совсем. Пустота. Но он шёл через огонь, как будто так ходит каждый день, и пламя его не обжигало. Меня начало качать. Нет, не в том смысле, что мне стало плохо. Пол подо мной шевелился. Стены покачивались. Всё вокруг двигалось в каком-то странном, ритмичном танце — вверх-вниз, влево-вправо, медленно, но неумолимо. Я встала. Ноги дрожали, но держали. Надо осмотреться. Комната была небольшой. Столик из тёмного дерева, привинченный к полу — явно не просто так. Стульчик такой же, закреплённый. Несколько коробок в углу, перевязанных верёвками. Небольшая кровать — ровно под мой рост, застеленная грубым шерстяным одеялом. Зеркало на стене — простое, без позолоты, без резьбы. Лампа на столе — масляная, с фитилём, уже погасшая. И дверь. Деревянная, с металлической ручкой. Всё. Я подошла к зеркалу. Из мутной поверхности на меня глядела чужая девушка. На ней была мужская одежда — широкая рубаха из грубой ткани, подпоясанная верёвкой, и свободные штаны, слишком длинные, собранные в складки у щиколоток. Лёгкая, удобная одежда. Совсем не то, что я носила во дворце. Моё платье сгорело. Я помнила, как красный шёлк превращался в чёрные хлопья, падающие на мрамор. Это точно было не наших земель. В Китае я не видела такой одежды. Слишком простая, слишком... чужая. Я коснулась лица. Моё. Мои глаза, мой нос, мои губы. Только волосы короче и под глазами тени, которых раньше не было. Кто же меня переодел? Мысль была неприятной. Но выбора не было — надо выходить. Медлить я не стала. Подошла к двери, толкнула. Ступени. Узкие, деревянные, ведущие вверх. Свет — яркий, солнечный — лился сверху, слепя глаза. Я поднялась. И замерла. Ветер ударил в лицо — солёный, влажный, сильный. Он трепал мои короткие волосы, задувал под рубаху, заставлял щуриться. Вокруг — вода. Вода до горизонта, вода везде, бескрайняя, синяя, сверкающая на солнце миллионами искр. Я на корабле. Посреди океана. Я подбежала к борту — забыв про боль, забыв про слабость, забыв про всё. Схватилась за деревянное ограждение, вгляделась в даль. — Боже... Я не смогла сдержать слов. Такой красоты я не видела никогда. Океан простирался до самого края неба, сливаясь с ним в тонкой золотистой линии. Волны — огромные, могучие — катились к кораблю, поднимали его на своих спинах и опускали вниз, убаюкивая. Солнце клонилось к закату, окрашивая воду в цвета расплавленного золота, пурпура и нежной лазури. Чайки кричали где-то далеко, их крики смешивались с плеском волн и скрипом деревянных снастей. Не знаю, где я. Не знаю, сколько дней была без сознания. Не знаю, кто вёз меня через этот бескрайний океан. Но мне нравилось то, что я видела. Конечно, после того кошмара, после смерти отца, после убийства князя Ли на моих глазах — мало что могло принести удовольствие. Но это... это было другое. Океан был живым. Дышащим. Могучим. Он не лгал, не предавал, не жёг. Он просто был — и этого хватало. Я задумалась. Не знаю, сколько простояла так, вцепившись в ограждение. Солнце медленно опускалось за горизонт, золото становилось алым, алый — багровым, багровый — фиолетовым. Закат умирал, как умирает всё красивое. И вдруг меня накрыло. Воспоминания. Отец, тянущий руки. Князь Ли, падающий лицом в мрамор. Дым. Жар. Крики. В груди схватило — острой, режущей болью, как будто нож воткнули прямо в сердце. Отец... А тётушка Лань? Старая, добрая тётушка Лань, которая пеленала меня в детстве, которая учила меня улыбаться придворным, которая плакала, когда я уезжала. Она жива? Выбралась? Спасли её? Или сгорела вместе со всеми? Надеюсь хотя бы на неё. Слёзы не шли. Я разучилась плакать. Но боль была — настоящая, живая, разрывающая изнутри. В чём смысл моей жизни после такого? Я посмотрела на воду. Океан манил. Он был таким глубоким, таким спокойным, таким... принимающим? Он бы принял меня. Обнял. Убаюкал. Не надо больше думать, не надо чувствовать, не надо жить с этой болью. Я не думала, что делаю. Ноги сами перешагнули через ограждение. Руки сами отпустили дерево. Я стояла на самом краю, глядя в воду, которая ждала меня так терпеливо. Один шаг. Всего один шаг. И всё кончится. И вот я делаю шаг, как вдруг чья-то рука вцепилась в мою одежду сзади. Рывок — такой сильный, что я отлетела назад, ударилась спиной об ограждение, перекувырнулась через него и рухнула на мокрую палубу. Боль взорвалась в копчике, в локтях, в голове. Я застонала, в глазах потемнело. — От тебя ни на секунду не отойти, дитя божье, — раздался голос сверху. Тихий, насмешливый, чуть хрипловатый. — Только отвернулся — а ты уже топиться собралась. Я открыла глаза. И встретилась взглядом с алыми глазами. Те самые. Горящие, как закат над океаном. Светло-розовые волосы развевались на ветру, обрамляя острое, красивое, хищное лицо. Он стоял надо мной, уперев руки в бока, и смотрел с каким-то странным выражением — смесь удивления, раздражения и... любопытства. Я лежала на холодном мокром полу и смотрела на него снизу вверх. Боль в спине, боль в руках, боль в душе — всё смешалось в один сплошной крик. — Кто... ты? — прошептала я. Он улыбнулся. Та самая улыбка — хищная, опасная, но почему-то... не злая, наверное, больше довольная? — Так и знал, — сказал он. — Но сначала — может, перестанешь пытаться убиться об мою палубу? Корабль, между прочим, новый. Не хватало ещё, чтобы его кровью принцессы заливали. Он протянул руку — мощную, сильную, чистую, с идеально чистыми ногтями. — Вставай, дитя божье. Поговорим. Я смотрела на его руку и не могла пошевелиться. Алые глаза. Розовые волосы. Тот самый, кто нёс меня из огня. Тот самый, кто смотрел на смерть моего отца и улыбался. Мой спаситель. Мой тюремщик. Мой враг. Или... не только? Я не взяла его руку. Поднялась сама — медленно, цепляясь за ограждение, чувствуя, как дрожат колени. Встала напротив, глядя прямо в эти проклятые алые глаза. — Ты, — выдохнула я. — Ты был там. Ты нёс меня. Ты... — Вытащил тебя из огня, — оборвал он. Голос жёсткий, холодный, как зимний ветер. — Перевязал раны, отрезал сгоревшие волосы, переодел. В благодарность ты решила утопиться. Умно, принцесса. Очень умно. — Не называй меня так. — Как скажешь. Я смотрела на него и не могла понять. В его словах не было тепла. Только усталость и раздражение. — Ты убил моего отца, — сказала я тихо. Он усмехнулся — криво, безрадостно. — Твой отец мёртв потому, что решил поиграть в героя. Я лишь открыл дверь. Он сам выбрал не выходить. — Ты устроил пожар. — Да. Просто. Коротко. Без тени сожаления. — Зачем? Он посмотрел на океан. Долго молчал. Ветер трепал его розовые волосы, раздувал полы тёмного плаща. — Приказ, — сказал он наконец и, понимая, что я жду объяснений, продолжил — Его величеству нет желания брать в постель кого попала. Ему нужна жена. Ты. Чтоб создать хорошее продолжение рода Я отшатнулась. — Я?.. Буду наложницей для императора? — Ему плевать, чего он хочет. Ему просто нужна ты. Шесть Глаз — слишком ценный инструмент, чтобы оставлять его в руках врагов. — Инструмент? — во мне вскипела злость. Спокойная, холодная, как лёд. — Значит, я для вас — инструмент? — Он повернулся. Алые глаза смотрели равнодушно. — Для него — да. Для меня — ты груз, который нужно доставить в целости. И ты очень осложняешь мне задачу, принцесса. — Я не принцесса. И не твой груз. — Ошибаешься. — Он шагнул ближе. Всего один шаг, но я почувствовала исходящую от него опасность. — Ты на моём корабле. В моей одежде. Под моей ответственностью. Ты — мой груз, хочешь ты того или нет. Я сжала кулаки. Захотелось ударить его. Влепить пощёчину, расцарапать это красивое, холодное лицо. Но я сдержалась. Только посмотрела в глаза — прямо, не отводя взгляда. — Ты убил моего отца, — повторила я. — Ты сжёг мой дом. Ты везёшь меня насильно к человеку, которого я не знаю. И ждёшь благодарности? — Я жду, чтобы ты не прыгала за борт, — ответил он ровно. — Потому что если ты утонешь, мне придётся нырять за тобой. А я не люблю мокрую одежду. Он развернулся и пошёл прочь. — Сукуна! — окликнула я. Он остановился. Не обернулся. — Ты... тебе самому не противно? Делать это для кого то? Таскать ему невест, как куклы? Пауза. Длинная, тягучая. — Мне плевать, — сказал он тихо. — Противно или нет — неважно. Важен результат. Ты будешь во дворце через неделю. Будешь женой Акэхито. Будешь рожать ему детей с Шестью Глазами. А я... я просто выполняю свою работу. А я осталась стоять у борта, глядя на закат, и думала: врёт или нет? Закат давно уже прошёл, окрасив небо в пепельно-сиреневые тона, а я всё стояла в раздумьях, перебирая пальцами металлические перила. Тело ныло от усталости, но сознание лихорадочно цеплялось за детали нашего разговора, не давая уйти в забытье. Внезапно тишину вечера разорвал взрыв хохота. Он доносился с противоположной стороны палубы, и смеялось там явно не пару человек, а целая компания. Решив не гадать, я оттолкнулась от борта и бесшумно направилась на звук. Это была просторная каюта, дверь в которую оказалась приоткрыта. Я вошла без стука, позволив себе эту маленькую дерзость. В ту же секунду повисла тяжёлая, звенящая тишина. Десяток пар глаз уставились на меня. Мой взгляд, холодный и острый, медленно скользнул по присутствующим, заставляя их отводить глаза и утыкаться в пол. Все, кроме одного. Сукуна сидел в глубоком кресле, развалившись с ленивой грацией сытого хищника. По мутноватому блеску алых глаз и расслабленной позе было ясно — он пьян. Но пьян по-своему: опасно, остро, как заточенный клинок, который вот-вот пустят в дело. Его привычная хищная улыбка не сходила с лица, но в ней появилась какая-то новая, вязкая нотка. — Ну чего стоишь там, как изваяние? Проходи, раз пришла, — его голос прозвучал как приказ, обёрнутый в бархат. Я аккуратно спустилась по ступенькам, чувствуя спиной их взгляды. Даже сквозь напускную смелость я видела тени страха на их лицах. Усмехнувшись собственным мыслям, я встретилась взглядом с Сукуной.