То, что навсегда останется в воспоминаниях

      Дни тянулись необычайно спокойно — той обманчивой, звенящей тишиной, которая бывает только перед бурей или внутри неё. Я сидела в своей комнате, вышивая на пяльцах замысловатый узор, и позволяла мыслям течь неспешно, как расплавленный воск. Я была искренне рада, что наконец научилась отключать Шесть глаз. Без их вездесущего, пронзительного давления мир казался совсем иным — мягче, уютнее и… проще? Я смотреала на всё спокойно, впитывая красоту такой, какая она есть сейчас, не отвлекаясь на то, какой она была тысячу лет назад или какой станет через столетие.       Почти каждый день мне приносили небольшие подарки. Их спектр был широк: от изысканной одежды из тончайшего шелка и изящных украшений с мерцающими камнями до холодного оружия — кинжалов в ножнах из черного дерева и метательных лезвий, отточенных до зеркального блеска. Если происхождение второго я угадывала безошибочно, то первое оставалось приятной загадкой.       С Сукуной мы виделись через день, а то и реже — всё зависело от того, как сильно его поглощала военная круговерть. Эти порядки, бесконечные военные советы и строгая иерархия выводили меня. Сколько я себя помнила, я всегда была в гуще сражений, но никогда не осознавала, что титул военного главнокомандующего пожирает человека целиком, не оставляя ему даже пяти свободных минут для себя. Наши встречи происходили либо глубокой ночью, когда дворец погружался в тяжёлую дрёму, либо днём — случайные пересечения в коридорах, когда я шла по своим делам, а он — по своим. Ещё меня неизменно удивлял строгий этикет: наложницам под страхом наказания запрещалось заговаривать с мужчинами, кроме императора и узкого круга высокопоставленных лиц. Я часто ловила себя на мысли — это дань верности или всего лишь способ удержать в клетке тех, кого боятся потерять?       Сегодняшний вечер выдался на удивление тёплым, но ветер с океана приносил солоноватую прохладу, заставляя кожу покрываться мурашками. Пришлось накинуть поверх нижнего кимоно верхнее — то самое, подаренное неизвестно кем. Оно было светлым, почти лунным, с серебряными вставками, которые при малейшем движении отливали холодным блеском, и замысловатыми узорами цвета глубокого индиго, вшитыми по вороту и подолу. Тех же оттенков, что и мои глаза.       Я вышла не спеша, когда коридоры опустели, а стража сменилась. Для меня это стало привычным ритуалом. Забавно, но выбраться из императорского дворца оказалось на удивление просто, если умеешь ступать бесшумно и знаешь, где прогибается каменная кладка ограды.       Совсем немного — и я уже у океана. Он сидел там, развалившись на огромном валуне, отполированном солёной водой до гладкости. Луна висела высоко, дробясь на тысячи осколков в тёмной воде. Я шла тихо, мягко ступая босыми ногами по чуть влажному песку. Честно говоря, я не хотела его пугать. Но одна гадкая, озорная мысль просочилась в голову, заставив губы изогнуться в улыбке. Я приблизилась вплотную — оставалось лишь протянуть руку, издать резкий звук, схватить за плечо…       Но он повернулся раньше.       Широко, почти хищно улыбаясь, отчего на щеках проступили эти его скулы, а в глазах заплясали опасные искры. Эта улыбка каждый раз сводила меня с ума — в ней было что-то первобытное, властное, но в то же время предназначенное только мне. — Твои шаги становятся тише с каждым разом, — его голос разнёсся над водой, низкий и хрипловатый. — Но дыхание всё ещё выдаёт. Ты волнуешься каждый раз, когда крадёшься ко мне. Зачем? Боишься, что я не замечу? — Думала, хоть раз получится застать тебя врасплох, — я вздохнула, усаживаясь рядом на тёплый камень. — Но ты всегда начеку. Даже когда расслаблен. — В этом городе расслабленность убивает быстрее яда, — он протянул руку и коснулся кончиками пальцев края моего кимоно, где серебряная нить переплеталась с индиго. — Хорошо сидит. Я знал, что это твой размер. — Значит, это всё-таки ты, — я прищурилась, чувствуя, как внутри разливается тепло от осознания его внимания. — Зачем? Ты и так одариваешь меня оружием каждую неделю. Теперь решил сменить тактику? — Женщина должна быть красиво упакована, — его пальцы скользнули выше, к моему подбородку, заставив поднять лицо. — Особенно та, которая смотрит на мир глазами цвета индиго. Хотя тебе одежда не нужна.       Он наклонился, и его губы накрыли мои — без спешки, но с той твёрдой уверенностью, которая не терпела возражений. Поцелуй был глубоким, дразнящим: он то наступал, то отступал, заставляя меня тянуться следом, хватать его за ворот кимоно, чтобы удержать. Когда он наконец отстранился, на его губах застыла довольная усмешка. — Ты краснеешь, — заметил он, проведя большим пальцем по моей скуле. — Интересно. Та, что перекраивала реальность, теперь смущается от простого прикосновения. — Не смущаюсь, — соврала я, чувствуя, как жар разливается по щекам. — Просто ветер холодный. — Лжешь, — выдохнул он мне в губы и снова поцеловал, на этот раз медленнее, позволяя насладиться каждым мгновением. Я ощущала солёный привкус океана на его коже, слышала ровный ритм его сердца, который так не вязался с моим сбивчивым дыханием.       Он отстранился первым, но не убрал руку, оставив её на моей талии. Мы сидели в тишине, слушая, как волны лижут песок. Его палец выводил задумчивые круги на ткани моего кимоно. — Ты когда-нибудь задумывался о том, чтобы стать магом? — мой голос прозвучал тише, чем я планировала.       Сукуна замер. Его рука остановилась, и в воздухе повисло напряжение. Он перевёл на меня взгляд — острый, изучающий. — С чего вдруг такой вопрос? — его голос потерял игривые нотки, став глубже, опаснее. — Я вижу, как ты сражаешься, — я смотрела в темноту океана, не решаясь встретиться с ним взглядом. — Вижу твою силу. Она огромна, но… она принадлежит только этому миру. Твоему телу, твоему оружию. А есть мир проклятий. Он пронизывает всё вокруг. И я могу дать тебе ключ к нему.       Он молчал долго. Волны набегали и отступали, словно давая нам время. — Ты предлагаешь мне проклятую энергию? — в его голосе послышалось что-то новое — не насмешка, не презрение, а что-то тяжёлое, похожее на… жадность. — Часть её, — поправила я, наконец поворачиваясь к нему. — Ту, что смогу отделить, не причинив вреда себе. Достаточно, чтобы ты почувствовал. Чтобы решил — нужно ли тебе это. Хочешь?       Он посмотрел на меня так, словно видел впервые. В его глазах отражалась луна и что-то ещё — тёмное, древнее, что всегда жило в нём, ждало своего часа. — Ты знаешь, что я не умею отказываться от силы, — сказал он, и в его голосе прорезалась усмешка, но не злая — скорее предвкушающая. — Однако… ты уверена? Отдавать часть себя тому, кто может использовать это не так, как ты ожидаешь? — Я доверяю тебе, — ответила я просто. — Или я бы не оказалась здесь. Не позволяла бы тебе целовать меня.       Его рука сжалась на моей талии сильнее, почти до боли. — Тогда не тяни, — прошептал он, придвигаясь ближе. — Я хочу это чувствовать.       Я закрыла глаза. Внутри меня, где-то глубоко, там, где текла моя проклятая энергия — древняя, бездонная, — я начала отделять часть себя. Это было похоже на то, как если бы я отрезала кусочек собственной души. Больно, но терпимо. В ладонях засветился мягкий, пульсирующий сгусток — тёплый, как живое сердце, и прохладный, как морская глубина одновременно. — Возьми, — я протянула руки к нему. — Но медленно. Если ты возьмёшь слишком много за раз, это разорвёт тебя изнутри.       Сукуна накрыл мои ладони своими. Впервые я увидела в его глазах не просто интерес, а настоящий голод — но он сдержал себя. Энергия начала перетекать от меня к нему, и я видела, как напряглись мышцы на его плечах, как расширились зрачки. Он впитывал её жадно, но контролируемо, как человек, который привык подчинять себе любую силу.       Когда всё закончилось, я почувствовала легкую слабость, словно использовала все свои техники без передышки подряд на протяжение нескольких часов. Сукуна медленно поднёс руку к лицу, сжимая и разжимая пальцы, прислушиваясь к новым ощущениям. — Это… — он замолчал, подбирая слова. — Другое. Будто внутри открылась дверь, о существовании которой я не знал.       Он резко посмотрел на меня, и в его взгляде больше не было игривости. Там была решимость. — Ты только что сделала меня сильнее, — сказал он. — Но я не люблю оставаться в долгу. — Я не просила платы, — покачала головой я, чувствуя, как веки тяжелеют. — Знаю, — он вдруг легко подхватил меня на руки, словно я ничего не весила. — Поэтому я сам решу, как отплатить. А сейчас — ты едва держишься на ногах.       Я хотела возразить, но он уже шагал обратно в сторону дворца, перепрыгивая камни с той же лёгкостью, с какой обычно передвигался в бою. Уткнувшись носом в его плечо, я позволила себе закрыть глаза. — Сукуна, — пробормотала я сонно. — Если ты раздавишь кого-нибудь своей новой силой в первую же неделю, я скажу, что это была плохая идея. — Договорились, — услышала я его тихий смех, прежде чем провалиться в глубокую, спокойную темноту.       Ночь уже перевалила за свою середину, когда я начала потихоньку просыпаться. Мир сузился до ритмичного покачивания его шагов, до тепла его рук и до солёного запаха океана, который всё ещё держался в его волосах. — Не спи, — его голос прозвучал совсем рядом, у самого уха, и от этого низкого вибрации по спине пробежали мурашки. — Я не потащу тебя обратно бесчувственным мешком. — Почему? Боишься, что наложница, которую ты нёс на руках в столь поздний час, вызовет пересуды? — пробормотала я, не открывая глаз. — Плевать я хотел на пересуды, — он слегка встряхнул меня, заставляя поднять голову. — Хочу видеть твою реакцию.       Я всё же открыла глаза. Мы были уже не на пляже — Сукуна свернул в сторону скал, туда, где тропа, известная только местным, уводила вверх, к небольшому гроту, скрытому от посторонних глаз густыми зарослями дикого винограда. Я бывала здесь раньше, но только днём, когда солнце заливало пещеру золотистым светом. Сейчас же она казалась входом в иной мир. — Куда мы? — я попыталась придать голосу твёрдости, но сонливость делала его тише, мягче. — В место, где нас никто не найдёт, — просто ответил он, перешагивая через корень старого дерева. — Ты отдала мне часть себя. Думаешь, я позволю кому-то нарушить это мгновение?       Он опустил меня на ноги только когда мы оказались внутри. Здесь было прохладно, но не сыро — стены грота хранили дневное тепло, отдавая его медленно и щедро. Сверху, в расщелине свода, виднелся клочок неба с россыпью звёзд, и лунный свет, просачиваясь внутрь, рисовал на каменном полу серебристые узоры.       Я прислонилась спиной к стене, чувствуя, как силы понемногу возвращаются. Передача энергии забрала больше, чем я рассчитывала, но сейчас слабость отступала, сменяясь приятной истомой.       Сукуна стоял напротив, изучающе глядя на меня. В полумраке его глаза казались почти чёрными, и только редкие блики луны выхватывали резкие черты лица, твёрдую линию скул, насмешливый изгиб губ. — Как ты себя чувствуешь? — спросил он, и в этом вопросе не было обычной его насмешки. Только голое, неприкрытое любопытство человека, который привык всё проверять на себе. — Словно меня обокрали, — усмехнулась я, потирая запястье, где ещё ощущалось лёгкое покалывание от прошедшей сквозь кожу энергии. — Но это пройдёт. — А я чувствую… — он замолчал, прикрывая глаза. Когда он открыл их снова, в них плескалось что-то первозданное. — Я чувствую мир иначе. Будто раньше смотрел сквозь мутное стекло, а теперь — ничего нет. Только я и эта… сила.       Он сделал шаг ко мне, и я инстинктивно вжалась спиной в камень. Не от страха — от того, как изменилось его присутствие. Словно рядом оказался не просто сильный воин, а нечто большее, только начинающее осознавать свои новые границы. — Боишься? — он остановился в шаге от меня, наклонив голову к плечу. — Проверяешь, — ответила я, глядя ему прямо в глаза. — Хочешь увидеть, дрогну ли я теперь, когда знаю, что сделала тебя сильнее. — И дрогнешь? — Нет, — я усмехнулась, чувствуя, как возвращается привычная твёрдость. — Потому что, даже если ты стал сильнее, я всё ещё знаю эту силу лучше тебя. И знаю, как её… усмирять, если понадобится.       Его лицо озарила широкая улыбка — та самая, от которой у меня каждый раз перехватывало дыхание. В ней не было злости, только дикий, неподдельный восторг. — Вот это я и хотел услышать, — он вдруг схватил меня за талию и развернул, прижимая спиной к своей груди. Его руки сомкнулись на моём поясе, а губы оказались у самого уха. — Ты даже ослабленная не теряешь дерзости. Это… заводит. — Всё, что тебе нужно для того, чтобы завестись — это чтобы кто-то посмел тебе возразить, — фыркнула я, хотя внутри всё сжалось от того, как близко он был. — Не кто-то, — его голос стал ниже, почти мурлыкающим. — Ты. Только ты.       Он начал медленно распускать пояс моего кимоно — не резко, не порывисто, а с той мучительной неторопливостью, которая была страшнее любой спешки. Я чувствовала, как ткань ослабевает, как первый слой шелка соскальзывает с плеча, открывая кожу ночной прохладе. — Зачем ты привел меня сюда? — спросила я, и в моем голосе сквозило любопытство. — Не во дворец, не в свою комнату. Сюда. В это место, где никто не найдёт. — Потому что там — чужие стены, — ответил он. — Чужие взгляды, даже если их нет. А здесь… только мы.       Он медленно развернул меня к себе лицом. Кимоно держалось только на одном плече, и я видела, как его взгляд скользнул по открывшейся ключице, задержался на изгибе шеи. — Ты хрупкая, — сказал он вдруг, и это прозвучало не как насмешка, а как констатация факта. — Сейчас особенно. Как будто я могу сломать тебя одним неосторожным движением. — Попробуй, — тихо ответила я, и в моём голосе прозвучал вызов.       Он усмехнулся и наклонился, но не для поцелуя — его губы коснулись моей ключицы, спустились к плечу, задержались там, где билась под тонкой кожей жилка. Его дыхание было горячим, и каждый выдох отзывался во мне дрожью. — Я чувствую твою энергию, — прошептал он, не отрывая губ от моей кожи. — Она теперь и во мне. И она… поёт. Ты знала, что она поёт? — Нет, — выдохнула я, теряя нить разговора. Его руки скользнули по моей спине, прижимая ближе, и я ощутила, как сильно бьётся его сердце — или это было моё? — Поёт, — повторил он, поднимая голову. Его глаза в полумраке грота светились чем-то нечеловеческим — новой силой, что только начинала в нём пробуждаться. — И я хочу услышать, как запоёт она, когда я буду брать тебя здесь, под этим камнем, под этим светом.       Он поцеловал меня — на этот раз без той сдерживающей насмешки, что была у океана. В этом поцелуе чувствовалась новообретённая глубина, какая-то первобытная тяга, словно переданная мной энергия искала выхода, тянулась обратно к источнику. Его пальцы запутались в моих волосах, откидывая голову назад, открывая шею для новых поцелуев — жадных, горячих, оставляющих за собой влажный след.       Я чувствовала его дрожь — едва уловимую, но от этого ещё более пьянящую. Король проклятий, военглав, гроза всех окрестных земель — дрожал от того, как мои пальцы скользнули под его одежду, коснувшись разгорячённой кожи. — Ты… — начал он, но я не дала ему договорить, сама находя его губы в темноте.       Он прижал меня к стене, и я ощутила спиной шершавый камень, контрастирующий с жаром его тела. Ткань кимоно окончательно соскользнула, мягкой волной оседая у ног. Он замер на мгновение, глядя на меня с выражением, в котором смешались торжество и что-то более глубокое, что он, вероятно, никогда не позволил бы себе проявить на людях. — Теперь ты моя, — сказал он, и в его голосе не было вопроса. Только утверждение. — А ты — мой, — ответила я, и он улыбнулся — той самой улыбкой, от которой мир вокруг терял свои краски, оставляя только нас двоих.       Он подхватил меня на руки — легко, словно я была пушинкой, — и опустил на расстеленное кимоно. Лунный свет падал на нас сверху, и я видела, как тени играют на его лице, как блестят глаза, как напряжены мышцы. — Сукуна, — прошептала я, касаясь его щеки кончиками пальцев. — Молчи, — ответил он, перехватывая мою руку и прижимаясь губами к ладони.       Его поцелуи стали медленнее, но от этого не менее жаркими. Он изучал каждый сантиметр моей кожи, словно карту нового мира, задерживаясь в самых чувствительных местах, дразня, заставляя выгибаться навстречу. Я чувствовала, как его новая сила пульсирует где-то на границе сознания — не агрессивно, не требовательно, а в такт его прикосновениям. — Ты дрожишь, — заметил он, проводя носом по изгибу моей шеи. — Это не от холода, — выдохнула я, и он довольно усмехнулся. — Знаю.       Его руки скользнули ниже, и я потеряла способность мыслить связно. Были только ощущения: тяжесть его тела сверху, жар ладоней на коже, шёпот моего имени, который он произносил так, словно это было заклинание. Когда мы наконец стали единым целым, мне показалось, что мир за пределами грота перестал существовать. Не было океана, не было дворца, не было проклятой энергии, разделившейся между нами. Был только он — во мне, надо мной, вокруг меня. Его дыхание сбилось, и я впервые увидела короля проклятий не собранным, не контролирующим всё вокруг, а… потерявшим эту контроль вместе со мной.       Я чувствовала. Каждое его движение отдавалось во мне не только физической волной, но и чем-то глубже — пульсацией той самой силы, что теперь текла в его венах. Она узнавала меня. Возвращалась. Сплетала нас в узел, который нельзя было разорвать.       Он двигался во мне то медленно, то резко, меняя ритм так же внезапно, как менял тактику в бою — заставляя подстраиваться, отвечать, не отставать. Я кусала губы, чтобы не закричать, и он накрыл мой рот поцелуем, заглушая стоны. Его пальцы вплелись в мои волосы, и когда волна накрыла меня с головой, я услышала, как он прошептал моё имя — тихо, почти благоговейно.       После мы лежали на сбившемся кимоно, и я чувствовала, как его рука обхватывает мою талию, не давая отодвинуться. Он смотрел в расщелину над нами, где звёзды медленно плыли по небу, и молчал. — О чём ты думаешь? — спросила я, проводя пальцами по его груди. — О том, что ты сделала меня сильнее, — ответил он после паузы. — Но сейчас… впервые я чувствую, что сила — не самое главное. — А что главное?       Он повернул голову, и в его взгляде не было привычной насмешки. Только что-то живое, настоящее, то, что он, вероятно, никому никогда не показывал. — То, что ты здесь, — сказал он. — Что ты отдала мне то, что не отдала бы никому. Что я — единственный, кто держал тебя вот так, слабую и беззащитную, и знал, что ты мне доверяешь.       Он накрыл мою ладонь своей, переплетая пальцы. — Я не привык быть благодарным, — добавил он тише. — Но сегодня… я благодарен.       Я не нашла слов для ответа. Вместо этого я придвинулась ближе, утыкаясь носом в его шею, и мы лежали так, пока луна не начала клониться к горизонту, а звёзды — бледнеть в предрассветной дымке.       Когда небо на востоке начало светлеть, Сукуна наконец пошевелился. — Нам нужно возвращаться, — сказал он, но не сделал попытки встать. — Иначе твоё отсутствие заметят. — Ещё немного, — попросила я, чувствуя, как тяжелеют веки. — Ты совсем ослабла, — в его голосе прорезались знакомые нотки насмешки, но мягче, чем обычно. — И это я ещё не использовал всю силу, которой ты меня одарила. — Хвастун, — пробормотала я, и он тихо рассмеялся — низко, раскатисто, и этот звук разлился по гроту теплом.       Он поднялся первым, накинул свою верхнюю одежду мне на плечи, пока я собирала сбившееся кимоно. Его вещи пахли деревом, металлом и тем неуловимым запахом, который был только у него — опасный, дразнящий, сводящий с ума. — Идти сможешь? — спросил он, наблюдая, как я завязываю пояс дрожащими пальцами. — Смогу, — ответила я, хотя ноги действительно подкашивались. Но не столько от слабости, сколько от того, что случилось между нами.       Он не поверил. В несколько шагов оказался рядом, и прежде чем я успела возразить, подхватил меня на руки — так же легко, как и раньше. — Сукуна, если нас увидят… — Увидят — и что? — он шагнул из грота в серый предрассветный сумрак. — Ты моя наложница. Я твой господин. Никто не посмеет даже взглянуть в нашу сторону. — Ты не мой господин, — возразила я, но слишком вяло, чтобы это звучало убедительно. — Ты права, — он посмотрел на меня сверху вниз, и в его взгляде промелькнуло что-то новое, ещё не оформленное, но уже узнаваемое. — Не господин.       Он не договорил, но я поняла. Мы оба поняли.       По пути обратно он шёл быстро, но осторожно, избегая лишнего шума. Я прижималась к его груди, слушая ровное биение сердца, и думала о том, что этот вечер изменил больше, чем просто распределение сил между нами.       У входа в мои покои он опустил меня на ноги, но не отпустил сразу. Его пальцы задержались на моём поясе, поправляя сбившуюся ткань. — Завтра, — сказал он, и это прозвучало как приказ, как обещание и как мольба одновременно. — Или послезавтра. Я приду. — Я буду ждать, — ответила я, и он наконец улыбнулся — той улыбкой, которую я хотела запомнить навсегда. Без насмешки, без тени превосходства. Просто… тёплой. Почти человеческой.       Он развернулся и растворился в коридоре, бесшумный и быстрый, как ночной хищник. А я стояла у двери своей комнаты, чувствуя на плечах запах его одежды, вкус его поцелуев на губах и ту самую энергию, что теперь пульсировала где-то глубоко внутри нас обоих — связывая, сплетая, не давая забыть.       Я скользнула в свою комнату как раз перед тем, как первые лучи солнца коснулись дворцовых крыш. Сбросив одежду, я забралась под прохладные шёлковые простыни и закрыла глаза. В голове крутилось только одно: я отдала ему часть себя. И ни капли не жалела об этом.       Засыпая, я снова услышала его голос: «Теперь ты моя».       И мой собственный ответ: «А ты — мой».       Мир за окном светлел, где-то вдали кричали птицы, а я улыбалась в темноту, чувствуя, как новая сила пульсирует где-то на границе сознания — его и моей, теперь уже неразделимой.