То, что навсегда останется в воспоминаниях

      Вся беременность тянулась бесконечно — каждый день был как капля расплавленного свинца, медленно прожигающая дно терпения. Одно сплошное мучение, лишённое даже той звериной, животной радости, которую, как говорят, чувствуют будущие матери. Я не чувствовала ничего, кроме тяжести. Тяжести в теле, тяжести в груди, тяжести в мыслях, которые сворачивались в тугие, колючие клубки и не желали распрямляться.       Акэхито не оставлял меня в покое.       Он приходил почти каждую ночь, и я научилась различать его шаги в коридоре — уверенные, собственнические, не терпящие возражений. Дверь открывалась без стука, и он входил в полумрак моей комнаты, где я лежала, притворяясь спящей, надеясь, что сегодня он окажется милосерднее. Он никогда не был милосердным.       Его руки скользили по моему телу — по набухшей груди, по округлившемуся животу, по бёдрам, которые раздались, чтобы вместить растущую внутри меня жизнь. Он требовал от меня того, чего я не могла дать добровольно, и каждый раз мне приходилось заставлять себя лежать неподвижно, расслабить мышцы, открыть глаза и смотреть в потолок, пока он делал своё дело.       Было такое ощущение, что он сам ещё мальчишка, застрявший в переходном возрасте, когда гормоны кипят, а разум отказывается брать на себя ответственность. Он приходил ко мне не столько из желания обладать, сколько из какой-то странной, детской потребности утвердиться, доказать себе, что он всё ещё имеет власть надо мной, над моим телом, над моей волей. Но при этом — и это бесило его, я видела — за будущее своей династии он думал в первую очередь. Его руки, скользящие по моему животу, были нежнее, чем те, что касались моей груди. Он боялся навредить наследнику. Боялся, что его собственная страсть может оборвать ту нить, которая связывала его с бессмертием династии.       Это было отвратительно. И это же — как ни странно — давало мне власть.       Я научилась использовать его осторожность. Немного напрягалась, когда его хватка становилась слишком сильной, и он тут же ослаблял пальцы, боясь сделать мне больно. Стонала громче, чем нужно, и он замирал, вглядываясь в моё лицо, проверяя, не причиняет ли вреда ребёнку. Я играла с ним, как кошка с мышью, и он не замечал этого, поглощённый своей двойственной природой — животным желанием и холодным расчётом правителя.       Приходилось терпеть. Каждую ночь, каждое прикосновение, каждое его дыхание у моего уха, каждое слово, которое он шептал, думая, что я сплю или слишком устала, чтобы слышать. Я слышала всё. И запоминала. И ждала.

***

      Через несколько месяцев я начала чувствовать, что внутри меня не один ребёнок.       Это не было откровением Шести глаз — они были запечатаны договором, и я не могла их открыть, даже если бы хотела. Это было что-то более древнее, более телесное. Я чувствовала два отдельных движения, два разных ритма, два сердца, которые бились не в унисон, а в каком-то своём, сложном танце. Один толчок — слева, резкий, требовательный. Другой — справа, мягкий, но настойчивый. Два разных характера, проступающих сквозь тонкую мембрану плоти ещё до того, как они увидели свет.       Живот рос быстро — быстрее, чем должен был, по словам лекарей. Они переглядывались, когда измеряли меня, что-то шептали друг другу, но мне ничего не говорили. Боялись? Или просто не хотели тревожить будущую мать наследника? Я не спрашивала. Я и так знала.       К концу пятого месяца мой живот был таким, как у женщин на седьмом-восьмом. Я с трудом находила удобное положение для сна, движения стали медленными, неуклюжими, и я чувствовала себя огромной, неповоротливой тушей, запертой в золотой клетке императорского дворца. Но внутри этой туши бились два сердца — моё и ещё два маленьких, чужих, которые я носила в себе, как носят камень на шее.       Я не знала, кто они. Мальчик, девочка? Два мальчика? Две девочки? Моё тело знало, но разум отказывался принимать это знание. Я не хотела знать. Не хотела представлять их лица, их руки, их глаза. Не хотела давать им имена даже в мыслях. Они были не моими. Они были инструментом. Ценой, которую я платила за свободу.

***

      А внутри меня самой что-то перестраивалось.       Я не могу сказать, что была ребёнком. Я многое видела в своей жизни — слишком многое для семнадцати лет, слишком многое для любого возраста. Я видела смерть и возрождение, видела, как рушатся миры и как из пепла поднимаются новые. Я видела такие глубины проклятой энергии, которые большинство магов даже не могут вообразить. Я не была наивной девчонкой, которую можно обмануть сладкими речами или запугать громкими приказами.       Но сейчас, в эти месяцы заточения, что-то во мне изменилось окончательно и бесповоротно. Я стала взрослее. Не телом — телом я была сейчас неуклюжей, распухшей, чужой. Взрослее во взгляде.       Я всё так же смотрела на мир с той же жадной красотой, с тем же тихим восторгом, который чувствовала, когда научилась отключать Шесть глаз и увидела простые вещи такими, какие они есть — без слоёв прошлого и будущего, без тяжёлых наслоений судеб и причинно-следственных связей. Я всё так же находила радость в том, как утренний свет падает на лепестки сакуры, как ветер шевелит бамбук за окном, как снег тихо ложится на крыши дворца, превращая всё в белую, чистую сказку.       Я была спокойной. Такой же, как отмечал когда-то Сукуна — спокойной, язвительной, дерзкой. В меру. Ровно настолько, чтобы не сломаться, но и не ожесточиться до конца. Всё было как было. Но что-то изменилось.       Это не было ни умудрённостью, ни цинизмом. Это было что-то другое. Может быть, принятие. Может быть, смирение перед тем, что нельзя изменить, и сосредоточенность на том, что можно. Я перестала тратить силы на то, чтобы ненавидеть Акэхито так же ярко, как в первые дни. Ненависть требовала энергии, а энергия теперь принадлежала не мне — она уходила на поддержание двух жизней, которые росли во мне, независимо от того, хотела я этого или нет.       Я перестала представлять, как всё могло бы быть, если бы Сукуна остался, если бы я ушла с ним, если бы мы бежали из этого проклятого дворца, бросив всё — титулы, обязанности, войну, честь. Перестала жить в мире «если бы» и сосредоточилась на том, что есть.       И в этой сосредоточенности, в этой холодной, трезвой ясности, которая пришла на смену отчаянию, я стала взрослее. Настоящая взрослость — это не умение принимать решения. Это умение принимать последствия.

***

      Из-за беременности? Я бы не сказала, что во мне проснулось что-то материнское.       Я смотрела на свой огромный живот в отражении тёмной воды садового пруда и не чувствовала ничего, кроме отстранённого любопытства. Это тело было моим, и в то же время оно было чужим — инкубатором, сосудом, который носил в себе то, что я должна была произвести на свет по договору. Я не разговаривала с ними, не гладила живот с умилением, не выбирала имена. Для меня как будто не было этого живота. Он существовал где-то на периферии сознания, как неудобная ноша, которую нужно донести до конца пути и сбросить.       Да, я чувствовала, как бьются их маленькие сердца. Два отдельных ритма, один чуть быстрее, другой — медленнее, спокойнее. Иногда, по ночам, когда я не могла уснуть, я прислушивалась к ним и думала о том, что это единственное, что связывает меня с ними — этот звук, этот пульс, эта жизнь, которая течёт в моём теле, но не принадлежит мне. Я не чувствовала к ним любви. Не чувствовала ненависти. Только тяжёлую, давящую ответственность, которая сгибала плечи, но не трогала сердца.       И возможно, меня посчитают странной. Или чудовищной. Те женщины, которые мечтают о детях, которые молят богов о беременности, которые плачут от счастья, когда узнают о беременности — они посмотрели бы на меня с ужасом и отвращением. Но я для себя изначально решила, что мальчика убью, если родится здоровым. А если слабым.. то смерть придет к нему сама.       Я приняла это решение ещё до того, как узнала, что их двое. До того, как живот начал расти. До того, как лекари начали перешёптываться за моей спиной. Я лежала в своей комнате в ту самую ночь, когда вернулась от Акэхито, вся в синяках и ссадинах, с печатями на руках, и смотрела в потолок, и в моей голове, холодная и острая, как лезвие кинжала, сформировалась мысль: я убью наследника.       Не из жестокости. Не из мести — хотя и она была. А потому, что это был единственный способ сломать Акэхито по-настоящему. Сделать так, чтобы его победа обернулась поражением. Чтобы ребёнок, ради которого он унижал меня, насиловал, запирал, превращал в вещь, — этот ребёнок не достанется ему. Император получит наследника, подпишет все бумаги, освободит меня, а потом узнает, что его драгоценный мальчик, его надежда на бессмертие династии, его будущее — мёртв. И он будет жить с этим знанием. С тем, что проиграл в тот самый момент, когда думал, что выиграл.       Это был не просто план. Это была месть, выточенная из чистого, холодного, безжалостного льда. Я приняла её и не чувствовала угрызений совести. Ребёнок был не моим. Он был его. И он умрёт.       А девочка... девочка останется.       Я думала об этом долго, перебирая варианты, просчитывая последствия. Убить обоих было бы слишком жестоко даже для меня — не потому, что я боялась жестокости, а потому, что это было бы недальновидно. Один мёртвый наследник — это трагедия. Два — это подозрение, расследование, вопросы, которые привели бы ко мне, к моей свободе, которую я так бережно выстраивала.       Кроме того, у меня был другой план.       Девочка продолжит род. Она станет основателем сильнейшего клана — я видела это ещё до беременности, когда Шесть глаз были открыты и я смотрела в будущее, как в раскрытую книгу. Я видела её — высокую, беловолосую, с глазами, как мои, и кровью, по которой будет передаваться техника. Она будет сильной. Она создаст клан, который переживёт империю, переживёт императоров, переживёт всё, что мы знаем сейчас. Её имя будут произносить с почтением через сотни лет. Её кровь будет течь в жилах тех, кто изменит этот мир.       Мальчик же... мальчик был бесполезен.       Техника Шести глаз не передалась бы ему. Я знала это так же точно, как знала, что солнце встаёт на востоке. Мужчины в нашем роду никогда не наследовали эту силу — только женщины. Он родился бы без проклятой энергии. Обычным, слабым, беспомощным человеком в мире, где сила была единственной валютой, которая имела значение.       И правитель из него вышел бы беспомощный. Император без силы, без Шести глаз, без той мощи, которая делала династию неуязвимой. Он стал бы марионеткой в руках советников, игрушкой для военачальников, мишенью для заговорщиков. Его правление было бы коротким и бесславным, а его смерть — быстрой и, возможно, даже милосердной. Но до этого он успел бы настрадать. Успел бы понять, что отец подарил ему трон, который он не в силах удержать. Успел бы возненавидеть себя за свою слабость.       Я не хотела этого для него. Не из жалости — из холодного, расчётливого понимания, что такая жизнь хуже смерти.       Смерть — это милосердие. И я собиралась подарить ему это милосердие. Нежное, безболезненное, тихое. Он даже не проснётся. Остановить сердце — это легко, когда знаешь, как. Один толчок проклятой энергии, и он перестанет чувствовать, перестанет дышать, перестанет существовать. Акэхито будет рыдать над мёртвым телом, проклинать меня, ненавидеть себя, а я буду уже далеко, свободная, лёгкая, наконец-то живая.       Это было жестоко. Я знала это. Но жестокость была той ценой, которую я была готова заплатить за свою свободу. Акэхито научил меня жестокости. Он сам выковал этот меч, который теперь должен был обернуться против него.       Я не хотела их рожать. Я не хотела чувствовать, как они бьются внутри меня, как растут, как становятся тяжелее с каждым днём. Я не хотела знать, что один из них — мальчик, которого я убью, а другой — девочка, которую я никогда не увижу. Я отдала бы их сразу, как только они появятся на свет — мальчика в смерть, девочку в ту жизнь, которая была ей уготована, без меня.       И мне казалось, что это вполне оправдано.       Оправдано тем, что они — не мои. Оправдано тем, как они были зачаты. Оправдано тем, что я не просила об этом, не хотела, не выбирала. Оправдано тем, что моё тело использовали, как используют вещь, а вещь не обязана любить то, что из неё производят.       Я лежала ночами, прижимая руки к животу, чувствуя, как они шевелятся внутри, и думала об этом с холодной, ледяной ясностью. Я не чувствовала к ним ничего, кроме тяжёлой, давящей ответственности — донести, родить, отдать. Мальчика — смерти. Девочку — судьбе.       Это было моим решением. И я не собиралась от него отступать.

***

      Лекари приходили каждую неделю, щупали, слушали, переглядывались. К концу шестого месяца они перестали скрывать, что знают о двойне — слишком очевидным это стало даже для них. — У вас будет двое, госпожа, — сказала старшая повитуха, старая женщина с морщинистым лицом и спокойными, умудрёнными глазами. — Мальчик и девочка. Сильные. Здоровые. Бьются ровно.       Я кивнула, не показывая волнения. Мальчик и девочка. Всё так, как я и предполагала. — Вы должны беречь себя, — продолжала повитуха, заметив моё равнодушие. — Двойня — это большая нагрузка на организм. Вам нужно больше отдыхать, лучше питаться, меньше нервничать. — Я не нервничаю, — сказала я, и это была правда. Я давно перестала нервничать. Нервы — это для тех, у кого есть надежда. У меня была только цель.       Повитуха посмотрела на меня долгим, внимательным взглядом, и в её глазах мелькнуло что-то — не осуждение, скорее понимание. Она многое видела в своей жизни. Может быть, она знала, о чём я думаю, когда смотрю на свой живот. Может быть, она догадывалась. Но она ничего не сказала. Только покачала головой и ушла, оставив меня одну в комнате, залитой вечерним светом.       Я осталась сидеть у окна, положив руки на огромный живот, и смотрела, как солнце садится за крыши дворца. Где-то там, за горами, шла война. Сукуна сражался, терял людей, учился управлять энергией, становился сильнее, чем был. Я чувствовала его — глухо, смутно, но чувствовала. Он был жив. Он шёл к победе.       А я буду ждать. Я всегда ждала. Сначала — его. Потом — момента, когда смогу нанести удар. И этот момент приближался.       Я опустила взгляд на живот, где под кожей шевелились две маленькие жизни, и позволила себе улыбнуться — холодно, жестко, без тени материнской нежности. — Вы даже не представляете, какую игру вы играете, — прошептала я, обращаясь к ним, к этим двум сердцам, которые бились в такт моему. — Вы — пешки. Такие же, как я. Но я хотя бы знаю, что я пешка. А вы... вы узнаете слишком поздно.       В комнате было тихо. Только ветер шуршал за окном, разнося по саду первые жёлтые листья, и где-то далеко, в другой части дворца, император Акэхито отдавал приказы, уверенный в своей победе, в своём наследнике, в своей бессмертной династии.       Он не знал, что его победа уже обернулась поражением. Что его наследник уже мёртв — не телом, но в моей голове, в моём плане, в моём холодном, твёрдом решении. Что я, та, кого он считал сломленной, покорной, безопасной, жду только момента, чтобы нанести удар.       Я ждала. Я всегда умела ждать. И моё терпение вот-вот должно было окупиться.