То, что навсегда останется в воспоминаниях

      Мы задержались на той скальной площадке на три дня.       Три дня, которые стали для меня чем-то вроде перерождения. Не того, громкого и пафосного, о котором пишут в свитках, а тихого, почти незаметного — как когда сбрасываешь старую, облезшую кожу и вдруг понимаешь, что под ней уже выросла новая, гладкая, готовая к жизни.       Площадка оказалась идеальной — ровный каменный уступ, нависающий над долиной, с одной стороны прикрытый от ветра скалой, с другой — открытый солнцу, которое с каждым днём грело всё увереннее. Внизу шумел ручей, вокруг росли низкие, корявые сосны, цепляющиеся корнями за камень, и воздух был таким чистым, что кружилась голова — или это от усталости, я не знала.       Я тренировалась с утра до ночи.       Сначала — просто восстанавливала то, что было утрачено. Приседания, выпады, наклоны — мои мышцы горели, ноги дрожали, и я падала на землю, тяжело дыша, но через несколько минут вставала и продолжала. Сукуна сидел на краю площадки, свесив ноги в пропасть, и смотрел на меня с ленивым, насмешливым интересом. — Ты похожа на новобранца, — сказал он на второй день, когда я, поскользнувшись на мокром от пота камне, растянулась во весь рост. — Которого только что забрали из деревни и заставили таскать мешок с песком. — Новобранец хотя бы не рожал двойню три недели назад, — огрызнулась я, поднимаясь и отряхивая колени.       Он усмехнулся, но в глазах мелькнуло что-то — не жалость, нет, Сукуна не умел жалеть. Скорее, одобрение. — Тогда не ной, — сказал он. — И делай нормально. Спина прямая. Колени не заваливай.       Я хотела огрызнуться ещё раз, но поняла, что он прав. Собралась, выпрямилась, повторила движение. Медленно, тяжело, но правильно. — Лучше, — кивнул он. — Ещё раз.       Я делала. Раз за разом. До тех пор, пока мышцы не перестали слушаться, и я не рухнула на камень, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Сукуна молча протянул флягу с водой, и я пила жадно, расплёскивая, не в силах остановиться. — Медленно, — сказал он, забирая флягу. — Не захлебнись.       Я откинулась на спину, глядя в небо, и чувствовала, как тело наполняется чем-то новым. Не силой — нет, силы пока было мало. Но ощущением того, что я движусь. Что я не стою на месте. Что с каждым днём я становлюсь ближе к той, кем хочу быть.

***

      На третий день я добавила к тренировкам проклятую энергию.       Это было сложнее, чем я думала. После месяцев заточения, после того как печати сдерживали мою силу, а потом она вернулась слишком резко, едва не убив меня, поток внутри меня был... другим. Не таким, как раньше. Он был глубже, но медленнее. Сильнее, но неуправляемее. Как река, которая изменила русло и теперь текла там, где раньше была суша.       Я сидела на камне, закрыв глаза, и пыталась направить энергию. Она откликалась неохотно, сбивалась, расползалась, и вместо того чтобы течь ровно, вырывалась толчками, заставляя вздрагивать каждый нерв. — Ты слишком сильно давишь, — голос Сукуны раздался рядом, и я открыла глаза. Он стоял в двух шагах, скрестив руки на груди, и смотрел на меня с тем же выражением, с каким смотрел на тренировке новобранцев — требовательно, нетерпеливо, но без злости. — Я не давлю, — ответила я, чувствуя, как раздражение поднимается внутри. — Она не слушается. — Потому что ты пытаешься командовать, а не договариваться, — он опустился рядом на корточки, и его голос стал ниже, серьёзнее. — Ты сама меня учила. Вспомни. Не толкай. Позволь течь.       Я хотела сказать, что знаю, что помню, что не нуждаюсь в напоминаниях. Но закрыла рот и попробовала снова. Закрыла глаза. Выдохнула. И перестала толкать.       Энергия дрогнула. Потом начала двигаться сама — медленно, неуверенно, но сама. Я чувствовала, как она проходит по венам, наполняет грудь, растекается по плечам, по рукам, собирается в ладонях. И когда я открыла глаза, на кончиках моих пальцев танцевали маленькие, спокойные огоньки — голубовато-фиолетовые, как мои глаза. — Хорошо, — сказал Сукуна, и в его голосе прозвучало что-то, что можно было принять за гордость, если бы Сукуна вообще умел гордиться кем-то, кроме себя. — Ещё раз.       Я повторила. И снова. И снова. Пока энергия не начала течь ровно, спокойно, как вода в ручье внизу. Пока я не перестала думать о каждом движении, каждом толчке, каждом выдохе. Пока это не стало таким же естественным, как дыхание.       К вечеру я сидела на краю площадки, свесив ноги в пропасть, и смотрела на закат. Небо было багряным, золотым, лиловым — таким, каким я запомнила его в тот вечер, когда мы с Сукуной сидели на полигоне и он сказал, что тоже свободен. Казалось, это было сто лет назад. Или вчера. Я уже не различала.       Сукуна сел рядом, положив меч на колени. Мы молчали — как всегда, когда не нужно было говорить. И в этом молчании было что-то такое, что заставляло верить, что всё будет хорошо. — Завтра уходим, — сказал он наконец. — Я нашёл дорогу к селению. Дня три пути, не больше. Там можно будет купить припасы, нормальную одежду, всё, что нужно.       Я кивнула. Нормальная одежда — это хорошо. Моё кимоно, в котором я вышла из дворца, было в пятнах, порванное на подоле, и я чувствовала себя в нём неуклюжей, чужой. Мне хотелось чего-то другого — удобного, прочного, такого, в котором можно было бы двигаться свободно, не думая о том, как ткань лежит на бёдрах и груди. — И оружие, — добавила я.       Он посмотрел на меня с интересом. — Какое? — Кинжалы, — я пожала плечами. — Метательные. Я умею с ними обращаться. И меч. Нужен нормальный меч. Тот, что дарил ты... — я замолчала, вспомнив оружие, которое оставила во дворце. — Он остался там. — Купим новый, — сказал Сукуна, и в его голосе не было сожаления. — Лучше. Или найдём. В мире много хорошего оружия, которое ждёт, когда его возьмут в руки.       Я улыбнулась — невесело, но искренне. — Ты говоришь об оружии так, будто оно живое. — Оно и есть живое, — он повернул голову, и его глаза — алые, горячие — встретились с моими. — Хорошее оружие — это продолжение руки. Ты чувствуешь его, как чувствуешь свою плоть. Оно дышит с тобой. Оно помнит каждый бой.       Я смотрела на него, и в этот момент он был прекрасен — не той красивой, гладкой красотой, которой любуются во дворцах, а той, настоящей, которая рождается из стали, ветра и свободы. — Ты говоришь о мечах, — сказала я. — А звучит так, будто говоришь о себе.       Он усмехнулся. — Может быть, — сказал он. — Может быть, я тоже оружие. Которое научилось выбирать, за кого сражаться.       Он не смотрел на меня, когда говорил это. Смотрел на закат, на багряные полосы, которые тянулись к горизонту, на тёмные силуэты гор, выступающие на фоне уходящего света. Но я чувствовала — эти слова были для меня.       Я протянула руку и накрыла его ладонь, лежащую на мече. Его пальцы были тёплыми, шершавыми, с въевшейся в кожу грязью дорог и кровью врагов. Я чувствовала под ними холод металла и жар живой плоти, и это соединение — стали и кожи, смерти и жизни — было таким правильным, таким настоящим. — Я тоже оружие, — сказала я тихо. — Которое научилось выбирать.       Он повернул голову, посмотрел на меня. И в его глазах, в этой алой глубине, я увидела то, что видела только раз — когда он стоял на коленях, держал мою руку и говорил, что вернулся. — Тогда мы опасная пара, — сказал он.       Я не сдержала улыбки. Настоящей, светлой, которая шла изнутри, из того места, где не было места ни боли, ни страху, ни сомнениям. — Самая опасная, — согласилась я.       Мы сидели так, держась за руки, пока небо над нами не потемнело, а первые звёзды не зажглись в вышине. Внизу шумел ручей, где-то в лесу кричала ночная птица, и ветер, холодный и чистый, обдувал наши лица.       Моё тело ныло от тренировок, грудь всё ещё была тяжелее, чем хотелось бы, живот хранил память о том, что я носила под сердцем две жизни. Но я сидела здесь, на краю скалы, держала за руку мужчину, который прошёл войну ради свободы, и знала — всё будет хорошо. Не сразу. Не завтра. Но будет.       Потому что мы были живы. Потому что мы были вместе. Потому что впервые в жизни мы были свободны — по-настоящему, без оговорок, без цепей, без договоров, скреплённых кровью.       И это было больше, чем я когда-либо смела надеяться.

***

      Утром мы ушли.       Я собрала свой мешок — немного трав, запасная повязка, фляга, всё, что нажила за дни пути. Сукуна ждал у тропы, с мечом на поясе и тем самым выражением лица, которое я знала так хорошо — спокойное, сосредоточенное, готовое к любому повороту. — Готова? — спросил он.       Я оглянулась на площадку, где провела три дня, где заново училась владеть своим телом и своей силой. Камни, сосны, ручей внизу — всё это было простым, безыскусным, но важным. Местом, где я перестала быть тем, кем меня сделали, и начала становиться тем, кем хотела быть. — Готова, — сказала я и шагнула на тропу.       Мы шли вниз, в долину, где за холмами начиналось селение, а за селением — дорога, которая вела куда угодно. В лес, в горы, к морю, к другим городам, к другим людям, к другим битвам. Никто не ждал нас там. Никто не указывал, куда идти. Только мы сами.       Я шла и чувствовала, как с каждым шагом моё тело становится легче. Не потому, что я похудела или набралась сил — это придёт позже. А потому, что я наконец перестала быть тем, кем меня хотели видеть другие. Наложницей. Матерью наследника. Инструментом. Пешкой.       Я была просто Иори. Девушка с глазами цвета индиго, которая видела мир не таким, каким он был, а таким, каким мог бы стать. Которая научилась отключать свою силу, чтобы наслаждаться красотой, и включать её, когда нужно было защищать. Которая прошла через ад и вышла из него с той же улыбкой — язвительной, дерзкой, спокойной.       В полдень мы вышли к селению. Оно было маленьким — десяток домов, выстроившихся вдоль реки, поле, на котором паслась тощая лошадь, и крошечный рынок, где торговали овощами, рыбой и грубой, домотканой одеждой. Люди косились на нас — на Сукуну с его мечом и развевающимися волосами, на меня, бледную, с тёмными кругами под глазами, в изорванном кимоно, но с прямой спиной и спокойным взглядом.       Они не знали, кто мы. Не знали, что перед ними — обладательница Шести глаз и бедующий Король Проклятий, два самых опасных существа в этой стране, которые только что вырвались из клетки и теперь шли по миру свободными. Они видели просто путников — усталых, грязных, но живых.       И это было прекрасно.       Сукуна купил на рынке одежду — простые штаны и куртку из грубой, но прочной ткани, такие же, какие носили местные охотники. Я выбрала себе тёмно-синий комплект — почти такого же цвета, как мои глаза, — и, когда переоделась за камнем у реки, почувствовала себя по-другому. Лёгкой. Свободной. В этой одежде не было ничего женственного — никаких шёлков, никаких узоров, никаких напоминаний о том, кем я была во дворце. Только ткань, которая не сковывала движений, только пояс, на который можно было повесить кинжал, только свобода.       Когда я вышла к Сукуне, он оглядел меня с ног до головы и кивнул. — Хорошо, — сказал он. — Похоже на человека, который может за себя постоять. — Я и так могла, — ответила я, поправляя ворот. — Скоро, — согласился он. — Но сначала — поесть. Ты выглядишь так, будто сдохнешь от первого порыва ветра.       Я хотела возмутиться, но он был прав. Я была слаба, и это бесило меня, но отрицать очевидное было глупо. Мы нашли на рынке женщину, которая торговала горячей похлёбкой, сели на брёвна у её лавки и ели молча, жадно, не чувствуя вкуса, только тепло, которое разливалось по телу. — Сегодня переночуем здесь, — сказал Сукуна, отодвигая пустую миску. — Завтра двинем дальше. На восток. Там, говорят, есть храм, где тренируются сильные маги. Может быть, нам будет чему у них поучиться.       Я посмотрела на него. На восток. Туда, где начинались горы, где было холодно и ветрено, где не было дворцов, императоров и интриг. Только магия, только сила, только путь, который мы выбрали сами. — Хорошо, — сказала я. — На восток.       Он усмехнулся — той самой усмешкой, уголком рта, которая когда-то сводила меня с ума, а теперь просто грела изнутри. — Не жалеешь, что ушла? — спросил он, и в его голосе не было сомнений — он просто хотел услышать.       Я посмотрела на свои руки. Чистые, без печатей, с коротко остриженными ногтями, чтобы не мешали в бою. На грудь, которая больше не болела, на ноги, которые уже не дрожали, на сердце, которое билось ровно, спокойно, свободно. — Ни капли, — сказала я.       И это была правда.