То, что навсегда останется в воспоминаниях

      Прошло ещё две недели. Мы шли на восток, перевалили через горный хребет и спустились в долину, которая оказалась настолько красивой, что даже Сукуна, никогда не обращавший внимания на такие вещи, замедлил шаг.       Долина была широкой, пологой, с густой травой, которая клонилась к земле под тяжестью утренней росы. С одной стороны её ограничивала река — быстрая, прозрачная, с водой такого цвета, какого я никогда не видела: сине-зелёной, как крылья зимородка. С другой — начинался лес, тёмный, плотный, но не страшный, а какой-то древний, уютный, как будто он рос здесь тысячу лет и знал всё, что происходило вокруг.       Мы нашли место у реки, где берег был ровным, песчаным, а над водой нависала старая ива, распустившая свои длинные ветви до самой воды. Сукуна скинул мешок, огляделся и кивнул с таким видом, который у него означал одобрение. — Здесь останемся, — сказал он. — На пару дней. Нужно пополнить запасы, да и место хорошее.       Я не спорила. Ноги гудели после переходов, и мне хотелось вымыться в реке, постирать одежду, просто посидеть на солнце, чувствуя, как тепло разливается по телу. Мы разбили лагерь, разожгли костёр, и я, недолго думая, скинула куртку, штаны и вошла в воду.       Река была холодной — настолько, что перехватывало дыхание, но это было хорошо. Это смывало дорожную пыль, усталость, всё то, что налипало за дни пути. Я нырнула, вынырнула, откинула мокрые волосы с лица и увидела Сукуну, который сидел на берегу, опершись спиной о ствол ивы, и смотрел на меня с ленивым, насмешливым интересом. — Не замёрзнешь? — спросил он. — А ты проверь, — ответила я, плеснув в его сторону водой.       Он даже не шевельнулся. Вода упала в нескольких шагах от него, не достигнув цели. Я усмехнулась и нырнула снова, чувствуя, как холод обжигает кожу, но это была хорошая боль — та, что напоминала о том, что я жива, что я чувствую, что я здесь.

***

      Дни в долине тянулись медленно и сладко, как мёд.       Я тренировалась, но без той одержимости, с которой подходила к этому в первые недели. Моё тело наконец-то вернулось к тому состоянию, которое я могла назвать своим. Я смотрела на себя в воду — на плоский, твёрдый живот, на руки, в которых снова появились мышцы, на грудь, которая стала такой же, как до беременности, — и не находила следов того, через что прошла. Растяжки исчезли. Они были бледными, едва заметными, а потом исчезли совсем — проклятая энергия сделала своё дело, восстанавливая то, что было повреждено, возвращая телу ту форму, которая была ему свойственна. Я смотрела на себя и не верила, что это моё тело. Моё. Настоящее. Целое.       Я чувствовала себя сильной. Не той силой, которую дают Шесть глаз или проклятая энергия, а той, обычной, человеческой, которая позволяет идти вперёд, когда хочется упасть, и стоять, когда хочется сдаться. Мои мышцы больше не дрожали после тренировок, дыхание было ровным, и я могла бежать так долго, как хотела, не чувствуя усталости.       Сукуна тоже тренировался, но по-своему. Он уходил в лес на несколько часов, и я слышала оттуда гул, треск, иногда — взрывы проклятой энергии, которые заставляли птиц взлетать над деревьями огромными чёрными тучами. Он возвращался злой или довольный, в зависимости от того, как проходила тренировка, но никогда не жаловался и не хвастался.       Мы были рядом, но не мешали друг другу. Это было странное, новое чувство — быть с кем-то, кто не требует твоего внимания каждую секунду, кто не пытается заполнить собой всё пространство, но при этом чьё присутствие чувствуется всегда, как тепло, которое исходит от костра, даже когда ты не смотришь на огонь.

***

      Вечером второго дня я сидела на берегу, глядя, как солнце садится за горы, окрашивая воду в розовый и золотой. Мои волосы, уже почти отросшие до пояса, были распущены, и я перебирала их пальцами, распутывая колтуны, которые набились за день.       Сукуна сидел у костра, который разложил чуть выше, на песчаном взлёте, и точил меч. Это был его вечерний ритуал — сесть, вытянуть ноги, положить клинок на колени и водить по лезвию камнем, снова и снова, пока оно не начинало светиться в свете огня, как живое. Я любила смотреть на него в такие моменты. Он был спокоен, сосредоточен, и в этом спокойствии было что-то, что заставляло моё сердце биться ровнее.       Я поднялась, отряхнула песок с бёдер и пошла к нему. Мои шаги были бесшумными — я научилась этому ещё во дворце – дома, когда пробиралась на ночные прогулки, но сейчас я не пряталась, не кралась, а просто шла, чувствуя, как трава щекочет щиколотки, а вечерний ветер обдувает лицо.       Сукуна не обернулся. Он знал, что я иду, — я чувствовала это по тому, как чуть напряглись его плечи, как замер на секунду камень на лезвии. Но он не прервал ритуала, и я не стала его торопить.       Я подошла сзади. Остановилась в шаге, чувствуя тепло, которое исходило от его спины, запах дыма, кожи, металла. Его волосы, розовые в свете заката, и ветер играл с ними. Я смотрела на них и хотела коснуться — просто чтобы почувствовать, какие они на ощупь. Шёлковые? Жёсткие? Я не помнила.       Я сделала шаг вперёд, опустилась на колени прямо за его спиной и обняла его.       Мои руки легли ему на грудь — поверх куртки, которую он так и не снял после тренировки, чувствуя под тканью твёрдые мышцы, ровный, спокойный пульс. Я прижалась щекой к его плечу — широкому, жёсткому, пахнущему дымом и лесом, — и закрыла глаза.       Он не шевелился. Камень на лезвии замер, и я чувствовала, как его дыхание стало чуть глубже, чуть медленнее, но он не отстранился, не спросил, что я делаю. Он просто сидел, позволяя мне держать его. — Ты устала? — спросил он, и его голос был низким, спокойным. — Нет, — я мотнула головой, не отрывая щеки от его плеча. — Просто захотелось сделать вот так.       Он ничего не ответил, но я почувствовала, как его рука — та, что держала камень, — опустилась на колено, освобождая место. Его пальцы легли на мои, лежащие у него на груди, и я ощутила, какие они тёплые, даже через ткань куртки.       Мы сидели так, наверное, с минуту. Костер трещал, река шумела внизу, и где-то в лесу кричала ночная птица, прощаясь с днём. Я чувствовала, как его пульс отдаётся в моих пальцах, как его дыхание становится глубже, когда я прижимаюсь ближе, как он — этот человек, который прошёл войну, который убивал врагов, который никогда не позволял себе слабости, — тает под моими руками, как воск.       Я повернула голову, и мои губы оказались в нескольких сантиметрах от его шеи. Я чувствовала запах его кожи — соль, дым, что-то ещё, что было только его, — и мне захотелось коснуться.       Я поцеловала его.       Не в губы. В шею — туда, где билась жилка, где кожа была тонкой, горячей, живой. Мои губы едва коснулись, но я почувствовала, как он вздрогнул — едва заметно, но я чувствовала. Его пальцы сжали мои сильнее, и я улыбнулась, не отрываясь от его кожи.       Я поцеловала снова — чуть выше, к уху, проводя губами по линии челюсти, чувствуя, как напрягаются мышцы под моими губами. Мои пальцы скользнули под его куртку, коснулись живота — твёрдого, горячего, и я почувствовала, как его дыхание перехватило. — Иори, — сказал он, и в его голосе появилась хрипотца, которую я знала так хорошо. — Ммм? — я не отстранилась. Мои губы были у его уха, и я чувствовала, как его пульс ускоряется. — Что ты делаешь?       Я усмехнулась — тихо, почти неслышно, и поцеловала мочку его уха, легонько прикусывая, чувствуя, как его рука сжимает мою до боли. — Дразню, — прошептала я, и моё дыхание коснулось его кожи.       Он замер. На секунду, на две, и я чувствовала, как в нём борется что-то — желание развернуться, схватить меня, прижать к земле, и что-то другое, более сильное, что заставляло его сидеть неподвижно, позволяя мне делать то, что я хочу.       Я поцеловала его в уголок губ — едва коснувшись, не давая развернуться, не позволяя захватить мои губы в ответ. Я чувствовала, как он напряжён, как каждая мышца его тела натянута, как струна, и это было так... захватывающе — знать, что он позволяет мне это, что он ждёт, что он сдерживает себя, потому что я ещё не дала разрешения. — Иори, — повторил он, и в этот раз его голос был ниже, опаснее. — Ты играешь с огнём. — Я знаю, — прошептала я, и мои губы снова коснулись его шеи, спускаясь к ключице, туда, где куртка расходилась, открывая кожу. — Я люблю огонь.       Его рука отпустила мою, и я почувствовала, как он разворачивается — медленно, как будто давая мне время отстраниться, если я захочу. Я не отстранилась. Я смотрела, как он поворачивается ко мне, как его глаза — алые, горячие — находят мои, и в них нет насмешки, нет игры. Только то, что он редко показывал, только то, что было между нами в самые тихие, самые настоящие моменты.       Он поднял руку и коснулся моего лица. Пальцы скользнули по скуле, по губам, по подбородку, и я замерла, чувствуя, как его взгляд прожигает меня насквозь. — Ты изменилась, — сказал он, и его голос был ровным, но я слышала то, что было под этой ровностью. — В каком смысле? — спросила я, хотя знала. — Ты больше не боишься, — он провёл пальцем по моей нижней губе, и я почувствовала, как по коже пробежали мурашки. — Ты снова стала той, кого я встретил в дворце, в другой стране. Язвительной, дерзкой... опасной.       Я усмехнулась, и мои губы дрогнули под его пальцем. — Я всегда была опасной, — сказала я. — Просто иногда забывала об этом.       Он смотрел на меня долго, так долго, что я начала задыхаться от этого взгляда. А потом его рука опустилась, и он отстранился — ровно настолько, чтобы я могла дышать, но чувствовала его тепло, его присутствие, его дыхание на своих губах. — Хочешь проверить, насколько ты опасна? — спросил он, и в его голосе появилась та самая, знакомая нотка — вызов. — А ты хочешь проверить? — ответила я.       Он усмехнулся — широко, хищно, и в его глазах зажёгся тот самый огонь, который я помнила с первых наших встреч. — Вставай, — сказал он, поднимаясь и протягивая мне руку. — Покажу, как надо сражаться.       Я взяла его руку, и он рывком поднял меня на ноги. Мы стояли друг напротив друга, разделённые только воздухом, и я чувствовала, как проклятая энергия начинает пульсировать в моих венах, откликаясь на его присутствие, на его силу, на этот вызов, который он бросил. — Без оружия? — спросила я, отступая на шаг, чтобы размять плечи. — Сначала без, — он тоже отступил, и я увидела, как его глаза стали более сосредоточенными, более острыми. — Потом — с проклятой энергией. Посмотрим, что ты восстановила за эти недели. — Ты будешь плакать, когда я выиграю, — сказала я, принимая боевую стойку. — Ты даже не представляешь, с кем связалась, — ответил он, и в его голосе была такая уверенность, что мне захотелось доказать обратное.       Я атаковала первой.       Моё тело двигалось быстрее, чем я ожидала. Месяцы тренировок не прошли даром — мышцы слушались, ноги пружинили, и я сократила расстояние между нами за мгновение, выбрасывая руку вперёд, целясь в корпус. Сукуна ушёл в сторону — легко, почти лениво, — и я почувствовала, как его ладонь скользит по моему предплечью, используя мою же инерцию, чтобы вывести из равновесия.       Я не стала бороться. Вместо этого я поддалась, сделала кувырок через плечо, и уже из нижнего положения ударила ногой ему в голень. Он прыгнул, перелетел через меня, и я услышала его смех — короткий, довольный. — Лучше, — сказал он, приземляясь. — Но медленно.       Я поднялась, отряхивая песок с коленей. — Я только начинаю, — ответила я, и в этот раз атаковала серией — быстрых, коротких ударов, целясь в корпус, в голову, в рёбра. Он уклонялся, блокировал, уходил, и я чувствовала, как он сдерживается — не бьёт в ответ, только защищается, проверяет, что я могу. — Не сдерживайся, — сказала я, и в моём голосе прозвучало раздражение. — Я не стеклянная.       Он усмехнулся. — Как скажешь.       Его контратака была быстрой — быстрее, чем я ожидала. Он ушёл вниз, сбивая меня с ног подсечкой, и я полетела на песок, но успела сгруппироваться, перекатиться и вскочить на ноги. Его рука уже была там, где я должна была оказаться, но я ушла, скользнула в сторону, и моя ладонь легла на его запястье, скручивая, заставляя развернуться.       Он не сопротивлялся — позволил мне сделать этот приём, и я оказалась у него за спиной, прижимая его руку к лопаткам, чувствуя, как напряжены его мышцы, как он тяжело дышит — не от усталости, от азарта. — Хорошо, — сказал он, и я услышала в его голосе одобрение. — А теперь — отпускай.       Я отпустила. И в тот же момент его проклятая энергия вырвалась наружу — тёмная, тяжёлая, она заполнила пространство между нами, и я отступила, чувствуя, как она давит, как она пытается подчинить.       Я не подчинилась. Моя энергия отозвалась — светлая, быстрая, она обвила меня, как щит, и я выбросила руку вперёд, выпуская сгусток прямо в него. Он отбил его ладонью, и энергия разлетелась искрами, осветив лес вокруг. — Теперь интересно, — сказал он, и его глаза загорелись фиолетовым — моим цветом, моей энергией, которая жила в нём.       Мы стояли друг напротив друга, и проклятая энергия пульсировала между нами, переплетаясь, сталкиваясь, как два потока, которые встречаются в одной реке. Я чувствовала его — всю его силу, всю его мощь, и в то же время видела, как он сдерживается, как не выпускает её на полную, потому что боится — не меня, а того, что может сделать. — Не сдерживайся, — повторила я, и в этот раз в моём голосе не было вызова. Была просьба.       Он посмотрел на меня. И я увидела, как что-то меняется в его глазах — как он отпускает контроль, как его энергия вырывается наружу, тёмная, огромная, как океан в шторм.       Я выставила руки, создавая барьер, и волна ударила в него, заставляя меня отступить на шаг, на два, на три. Песок взметнулся, ветер завыл, и я почувствовала, как моя собственная энергия откликается, как она растёт, как она отвечает на его вызов.       Я перестала защищаться. Я шагнула вперёд, прямо в его энергию, и выпустила свою — всю, без остатка, как учила его когда-то. Не толкать, позволить течь. Не командовать, договариваться.       Наши энергии столкнулись, и мир вокруг взорвался светом — фиолетовым, алым, золотым, — и на мгновение я перестала чувствовать землю под ногами, перестала понимать, где я, где он, где кончается одно и начинается другое.       А потом всё стихло.       Я стояла на песке, тяжело дыша, и смотрела на него. Он стоял напротив, и его лицо было спокойным, но я видела, как его руки дрожат — едва заметно, от напряжения, от того, что он только что выпустил и снова загнал в клетку. — Неплохо, — сказал он, и его голос был хриплым, но довольным. — Ты стала сильнее. — Это ты стал сильнее, я и так была сильна, — ответила я, чувствуя, как усталость разливается по телу, но это была хорошая усталость, та, которая приходит после правильной, честной работы.       Он усмехнулся, подошёл ко мне и, не спрашивая, обнял — просто прижал к себе, давая опереться, чувствуя, как я тяжело дышу, как моё сердце колотится в такт его. — Ты в порядке? — спросил он, и в его голосе не было насмешки. — Да, — я уткнулась носом в его плечо, чувствуя, как тепло его тела согревает меня после боя. — Просто... хорошо.       Он ничего не сказал. Только прижал меня крепче, и мы стояли так, на берегу реки, под звёздами, которые только начинали зажигаться в небе, и я чувствовала, как его энергия — та, что была частью меня, — пульсирует в такт моему сердцу. — Сукуна, — сказала я тихо. — Ммм? — Спасибо. За то, что не сдерживался. — Меня еще так часто никто не благодарил.       Он усмехнулся, и я почувствовала, как его губы касаются моей макушки. — Спасибо, что не сдалась, — ответил он. — Теперь мы квиты.       Я подняла голову и посмотрела на него. В свете костра, который догорал у нас за спиной, его лицо было тёплым, живым, и в его глазах не было ничего, кроме спокойной, уверенной нежности, которая была только для меня. — Квиты, — согласилась я. — Но завтра я выиграю.       Он рассмеялся — громко, открыто, запрокинув голову, и этот смех разнёсся над рекой, над лесом, над всей этой долиной, которая стала нашим временным домом. — Посмотрим, — сказал он, и в его голосе снова появился вызов. — Посмотрим.       Я улыбнулась, прижалась к нему крепче, и мы стояли так, пока костер не погас окончательно, а звёзды не зажглись над нами ярким, бесконечным полотном.       Мы были свободны. Мы были сильны. Мы были вместе.       И этого было достаточно.