Не бросай

Ночной Склиф. В коридорах приглушили свет, но тишины не было — её заменял мерный гул вентиляции и далекие, резкие звуки из приёмного. Марина сидела в своём кабинете. На столе — идеальный порядок, стопка историй болезни и нетронутый стакан воды. Она не зажигала верхний свет, довольствуясь лампой на столе. Перед ней лежала карта Ольги Арефьевой. «Глубокая кома. Шкала Глазго — 6 баллов. Риск повторного отека мозга» Сухие цифры в медицинском заключении не отражали того ужаса, который Марина видела сегодня на операционном столе. Дверь приоткрылась без стука. В узком проёме, на фоне тускло освещенного коридора, возник массивный силуэт. Марина даже не подняла глаз от документов. По тому, как дерзко этот человек вторгся в её личное пространство, по самому ритму его шагов, не соизволивших замедлиться перед дверью с надписью «Главный врач», она поняла — это он. — Марина Владимировна, — негромко произнес Брагин. В полумраке кабинета, разрезаемом лишь конусом света от настольной лампы, его голос прозвучал непривычно низко, без капли привычного паясничества. Это был голос хирурга, который только что вышел из боя и ещё не успел смыть с себя запах адреналина. — Я зашёл занести результаты МРТ Арефьевой. Пришли из нейрохирургии Марина выпрямилась в кресле, одним движением плеч возвращая себе режим начальника. Её лицо, бледное и неподвижное, напоминало гипсовую маску. — Оставьте на столе, Олег Михайлович. И в следующий раз, будьте любезны, стучите. Здесь не ординаторская. Брагин не ушёл. Вместо этого он сделал шаг вперед, вторгаясь в круг света. В руках он нервно вертел черные листы снимков, и Марина заметила, как его пальцы едва заметно подрагивают. — Марин, брось ты это, — он положил снимки прямо перед ней, накрывая ими её отчеты — Давай по делу. Посмотри на третий срез. Динамика паршивая. Если отек пойдет дальше, нам придется делать трепанацию. Снова. Она может не выдержать второй раз за сутки, сердце не железное. Марина придвинула снимки к себе. Холодный свет лампы высветил темные, зловещие пятна на пленке. Её профессиональный взгляд мгновенно считал угрозу, но внутри неё уже включился предохранитель. Логика администратора боролась с интуицией врача. — Мы подождём до утра, — холодно отчеканила она, глядя в снимки, но не на Олега. — Дадим организму шанс на терапию. Я не буду вскрывать ей череп каждые пять часов только потому, что тебе так кажется, Брагин. — Мне не кажется! — Олег вдруг подался вперед, с грохотом упираясь ладонями в край её стола. Его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от её. — Времени ждать нет, под аппаратами она долго не протянет. Ты это понимаешь не хуже меня! — Мы действуем по регламенту! — Марина тоже вскочила, и их взгляды столкнулись — искры едва не посыпались на бумаги — Я теперь отвечаю за каждого пациента в этом отделении головой. И за тебя, кстати, тоже. Если ты самовольно полезешь к ней с долотом, я уволю тебя в ту же секунду. Ты меня услышал? Брагин замер. В её синих, как вечернее небо, глазах застыла такая колючая боль, спрятанная за броней устава, что у него на мгновение перехватило дыхание. Он медленно отстранился, гася в себе вспышку гнева. — Услышал. Громко и четко, Марина Владимировна. Он развернулся к выходу, но у самой двери замер, взявшись за ручку. — А Рыков... Ты собираешься его выписывать? Он сидит под дверью реанимации. Прямо на полу. Сказал, что уйдет только вперед ногами. С ним что делать будем? Тоже по регламенту? Марина почувствовала, как внутри что-то дрогнуло, но тут же подавила это чувство. Это поведение переходило все рамки санитарных норм и здравого смысла. — Я что-нибудь придумаю, — бросила она в спину Олега. — Пусть сидит. Под мою ответственность. Брагин усмехнулся — горько, одними уголками губ. — Значит, сердце у главного врача всё-таки осталось. Хотя бы для Скорой. Дверь закрылась со щелчком, который показался Марине выстрелом. Она осталась одна. Тишина кабинета теперь давила на уши, а слова Брагина жгли сильнее, чем открытая рана. Она посмотрела на свои руки, лежащие на столе. Они дрожали. Марина быстро сцепила пальцы в замок, пытаясь унять эту слабость. Перед глазами стояло лицо Рыкова и его хриплый голос: «Там моя жизнь лежит». Её же собственная «жизнь» только что вышла за дверь, оставив после себя лишь горький запах разочарования. Марина резко захлопнула папку Арефьевой. В голове уже выстраивался план. Рыков был дестабилизирующим фактором. Его отчаяние заражало отделение, мешало персоналу. «Завтра же на выписку», — чеканила она в такт своим шагам, меряя кабинет. — «Травма плеча средней тяжести, состояние стабильное. Пусть едет домой. Склиф — это скоропомощной стационар, а не гостиница для родственников. Она накинула белый халат, который сидел на ней как броня, и вышла в коридор. Ей нужно было лично убедиться, что в реанимации всё под контролем, прежде чем этот длинный, бесконечный день окончательно её добьёт. Марина шла по ночному коридору, и звук её каблуков казался оглушительным в этой вязкой, специфической тишине Склифа. Она намеренно не замедляла шаг, держа спину неестественно прямой. ​У дверей четвёртой палаты реанимации она увидела то, что искала. Рыков. ​Он не сидел на банкетке — он буквально врос в стену рядом с дверью, сползая по ней вниз. Его здоровая рука судорожно сжимала край больничной куртки, а лицо, освещённое мертвенно-голубым светом дежурных ламп, казалось высеченным из серого камня. Паша не спал. Он смотрел в одну точку перед собой, и в этом взгляде было столько концентрированной, тихой ярости на собственное бессилие, что Марине на секунду захотелось развернуться и уйти. ​— Павел Дмитриевич, — её голос прозвучал сухо, разрезая тишину как скальпель. ​Рыков вздрогнул, но голову поднял медленно, словно каждое движение стоило ему невероятных усилий. В глазах — красная сетка лопнувших сосудов. ​— Вы ещё здесь? — Марина остановилась в двух шагах, не нарушая его личное пространство, но обозначая границы своего авторитета. — Я, кажется, ясно дала понять: посещения закончены. ​— Я не посещаю, — хрипло ответил Рыков. Голос у него сел, превратившись в надтреснутый шепот. — Я жду. ​— Чего вы ждете? Чуда? Или когда дежурная смена споткнётся об ваши ноги? — Марина скрестила руки на груди. — У вас перелом ключицы, сотрясение и подозрение на повреждение внутренних органов. Вам положен постельный режим в профильном отделении, а не дежурство на линолеуме. ​Рыков вдруг усмехнулся — криво, болезненно. — Доктор, вы меня выписать хотите? Я по глазам вижу. У вас там в папке, небось, уже и приказ готов. ​Марина поджала губы. Его проницательность раздражала. — Это не зоопарк, Павел. Это режимный объект. Завтра утром, после обхода, я подпишу ваши документы. Состояние стабильное, долечиваться будете амбулаторно. Паша резко подался вперед, превозмогая боль в плече. — Покой? Она в коме! Она не видит меня, не слышит! Но я... я чувствую, как она там дышит. Каждым её вдохом за этот аппарат цепляюсь. Если я уйду — она решит, что я её бросил. Понимаете вы это своим административным мозгом? ​— Вы ничем ей не поможете, — отчеканила она, загоняя эмоции глубже — Только инфекцию разнесёте. Идите в палату. Это приказ ​Рыков долго смотрел на неё — зло, отчаянно, как смотрят на палача. А потом медленно, цепляясь здоровой рукой за поручень, начал подниматься. ​— Хорошо, — выдохнул он, едва сдерживая стон боли. — Я уйду. В палату. Но завтра... завтра вы меня отсюда не выставите. ​Он прошёл мимо неё, обдав запахом пота, крови и того самого безнадёжного упрямства, которое Марина так ненавидела в Брагине. И в себе самой. ​Она дождалась, пока его шаги стихнут за поворотом, и только тогда позволила себе подойти к стеклу реанимационного бокса. За стеклом, в окружении мигающих датчиков, лежала Ольга Арефьева. Тихий ритмичный звук ИВЛ заполнял пространство. ​Она постояла так минуту, а потом резко развернулась. Ей нужно было вернуться в кабинет и дописать этот чертов приказ на выписку, будь что будет.