Принцип Рассела

Январский дождь барабанил по стёклам, но в кафе было тепло и пахло корицей. Сессия была позади. За круглым столом в углу собралось шесть человек — и это была, пожалуй, самая разношёрстная компания, которую только можно представить. Карлос, закинув руку на спинку стула Шарля, в лицах пересказывал историю про препода по макроэкономике — лысого, жёлчного и с маниакальной страстью к контрольным в восемь утра. — Он говорит: «Сайнс, вы опоздали на четыре минуты». Четыре! А я отвечаю: «Профессор, я ехал через весь город, потому что автобус сломался». А он: «Мне нет дела до вашего автобуса». И ставит минус балл. За автобус! — Ты же ездишь на феррари, — заметил Оскар, не поднимая глаз от чашки с чаем. — Какой автобус? — Это была фигура речи! — Это была ложь. — Это была творческая интерпретация обстоятельств, — Карлос ткнул пальцем в сторону Оскара. — Не будь занудой. Шарль, уютно устроившийся под боком у альфы, тихо рассмеялся и поднёс к губам чашку с капучино. Пена осталась на кончике носа — Карлос, заметив, стёр её большим пальцем, и Леклер благодарно прищурился. Ландо, наблюдая за ними, картинно закатил глаза: — Вы двое отвратительно милые. Меня тошнит. — Тебя тошнит от всего, что длится дольше пяти секунд, — отозвался Шарль. — Как твоя концентрация внимания. — Эй! У меня отличная концентрация. Я могу сосредоточиться на чём угодно. Если это интересно. — И что же тебе интересно? — спросил Оскар, и в его голосе не было подколки — только любопытство. Но Ландо всё равно осёкся, потому что за всё это время он так и не привык к тому, что Оскар спрашивает всерьёз. Без второго дна. Без насмешки. — Ты, — выпалил он и тут же добавил: — Но это не точно. Оскар чуть заметно улыбнулся и отпил чай. Воду он всё-таки сменил на зелёный чай — Ландо считал это личной победой. — Кстати, о концентрации, — Карлос повернулся к Ландо. — Я слышал, ты сдал статистику с первого раза. Шарль говорил, ты боялся, что провалишь. — Я не боялся! Я просто… реалистично оценивал свои шансы. Которые были где-то на уровне «может, препод не заметит, что я перепутал формулы». — И как? — Заметил, — Ландо вздохнул. — Но, видимо, ему понравилось, как я старательно рисовал графики. У меня красивый почерк, это мой единственный талант. — Не единственный, — сказал Оскар ровно тем же тоном, каким говорил о чае. Будто это была констатация факта, не требующая обсуждения. Ландо уставился на него, приоткрыв рот. Потом захлопнул его. Потом снова открыл: — Ты не можешь говорить такие вещи просто так. Это нечестно. Ты должен предупреждать. — Хорошо. В следующий раз предупрежу. — Предупреди сейчас. — О чём? — О том, что ты собираешься сказать что-то… такое. Оскар на секунду задумался. — Я собираюсь сказать, что у тебя ещё и глаза красивые. Предупреждаю. Ландо издал звук, похожий на писк чайника, и уткнулся лицом в ладони. Раньше в такой ситуации омега сорвался бы, ушёл в защиту, выкрикнул что-то обидное. Сейчас он просто горел лицом, как факел, и не пытался убежать. Полгода назад он бы уже сидел в другом конце кафе, делая вид, что не знаком с этими людьми. Сегодня — оставался. — Вы посмотрите на него, — восхищённо протянул Шарль. — Ландо Норрис, который никогда не краснеет. Краснеет. — Я не краснею! Это отопление! Здесь жарко! — Здесь двадцать градусов, — заметил Макс. — Ты вообще молчи, Ферстаппен! Макс засмеялся и вернулся к своему кофе. Он сидел рядом с Джорджем — их плечи почти соприкасались, но не касались. За почти полгода они так и не начали держаться за руки на людях. Но то, как Макс машинально пододвинул сахарницу ровно на середину между ними — туда, откуда Джорджу было удобнее брать, — говорило больше, чем любые жесты. Джордж заметил. Ничего не поправил. Просто взял сахар. — Кстати, о молчании, — Ландо, оправившись от смущения, переключился на Макса. — Ты и Оскар — вы вообще разговариваете? Ну, словами? Или у вас телепатия? — Мы общаемся на уровне взглядов, — ответил Макс. — Этого достаточно. — Правда? И о чём вы сейчас говорите? Ну, взглядами? Макс посмотрел на Оскара. Оскар посмотрел на Макса. Прошло секунды три. — Он говорит, что ты задаёшь слишком много вопросов, — перевёл Макс. — Я говорю, что у него красивая рубашка, — поправил Оскар. — Но первое тоже верно. Ландо переводил взгляд с одного на другого и выглядел при этом как человек, который не может решить: восхищаться ему или биться головой об стол. — Вы просто два молчаливых тормоза, — заключил Ландо. Джордж фыркнул — почти беззвучно, но все услышали. Ландо ткнул в него пальцем: — Рассел смеётся! Вы слышали? Я добился сегодня эмоции! — Я не смеялся, — Джордж поджал губы. — Смеялся! У тебя ноздри дрогнули! — У меня не дрожат ноздри. — Ещё как дрожат. Макс, скажи ему. — У тебя дрожат ноздри, — послушно сказал Макс. — Ты должен быть на моей стороне! — Я на твоей стороне. Поэтому и говорю правду. Джордж уставился на него с выражением лица, которое у него всегда появлялось, когда он пытался понять: Макс шутит или нет? За эти месяцы он всё ещё не научился различать. Возможно, в этом и был смысл. — Ладно, — сдался Джордж. — Ноздри дрогнули. Один раз. Это не считается. — Это считается! — хором заявили Ландо и Шарль. — О боже, — пробормотал Джордж и спрятался за чашкой. Январь подходил к концу, и, пожалуй, с момента поступления Рассела до этого дня это были самые тяжёлые и одновременно счастливые полгода. Всё развивалось молниеносно: Джордж почти жил в комнате Макса, свою использовал в основном для хранения гардероба, они устроили ужин с родителями, и, наверное, это было самое эмоциональное событие за последнее время. Можно было сказать, что между ними действительно рухнули почти все мосты и можно было радоваться. Джордж улыбался, но Макс видел, как он теребит манжету — верный признак того, что в голове омеги крутится что-то тяжёлое. Ферстаппен видел, что что-то не так, но в попытке узнать, что именно, всегда оказывался виноватым. Всё было сложно и просто одновременно: головной офис «F1Vogue», куда омега всегда хотел попасть на стажировку, а после и работать в нём, находился в Лондоне. В то время как компания отца Макса, в которой тот уже работал и которую года через два после окончания университета должен был возглавить, располагалась в Бристоле. И Джордж, который полгода назад готов был по головам идти, лишь бы добиться места в главном офисе любимого журнала, был едва ли не в истерике. Согласиться на меньшее? Остаться в Бристоле с Максом и работать потом в одном из филиалов? Это значило забыть обо всём, о чём он мечтал и грезил. Попутно этому стресса прибавлял преподаватель, куратор курса, который взял шефство над Расселом и твердил ему, что он должен и обязан показать всем свой потенциал и несмотря ни на что отправиться в Лондон. И вокруг всего этого хаоса омега не мог расслабиться. В середине встречи телефон Джорджа завибрировал — уведомление. Он скользнул взглядом по экрану и замер. — Что там? — спросил Шарль, заметив его лицо. — Результаты, — тихо сказал Джордж и открыл письмо. Все за столом притихли. Даже Ландо, который уже набрал воздуха для очередной шутки, захлопнул рот. Джордж читал, и его лицо не выражало ничего — ровно до того момента, как он выдохнул. — Высший балл. — ДА! — Ландо хлопнул ладонями по столу так, что чашки подпрыгнули. — Я знал! Я, блять, знал! — Не прыгай, — одёрнул его Шарль, но сам сиял. — Я так горжусь тобой, Джорджи, — Леклер прижал руки к груди. — Ты гений. Ты монстр. Ты… — Вы невыносимы, — перебил Джордж, но на этот раз улыбка пробилась — не вымученная, не вежливая. Настоящая. Макс ничего не сказал. Просто поднял чашку кофе — короткий жест, который значил больше, чем аплодисменты. Джордж встретил его взгляд и чуть заметно кивнул. «Я помню, что ты говорил. Я помню, что ты верил». Но большой палец Ферстаппена нервно пробежался по ободку чашки. Джордж заметил — за полгода он научился читать Макса по пальцам, по наклону плеча, по тому, как тот отводит взгляд на секунду раньше, чем нужно. Макс знал о заявке в Лондон. И молчал. И опять омега чувствует, как его кто-то наотмашь бьёт реальностью, в которой он пытается усидеть на двух стульях. — Это надо отметить, — заявил Ландо, поднимаясь. — Я сейчас. — Мы в кафе, а не в баре, — напомнил Шарль. — Я не за алкоголем. Я за пирожным. Ландо вернулся через две минуты с огромным куском шоколадного торта, который он торжественно водрузил перед Джорджем. — Вот. Это тебе. Съешь. Ты заслужил. — Там миллион калорий. — Калории после сессии не считаются. Это научный факт. Оскар, подтверди. — Я не диетолог, — отозвался Оскар. — Но ты умный. Скажи что-нибудь умное. — Калории после сессии действительно не считаются. Это доказано. В исследовании… — Оскар сделал паузу. — Которого не существует. — Вот! — Ландо торжествующе ткнул пальцем в воздух. — Он сказал. Ешь, Рассел. Джордж закатил глаза, но взял вилку. Торт был действительно вкусным. Ближе к концу встречи у Джорджа зазвонил телефон — на этот раз видео от Нико. Джордж вздохнул, но ответил: — Да, пап. — Мальчик мой! — на экране возникло взволнованное лицо Нико. За его спиной маячил Льюис, который, кажется, пытался одновременно готовить ужин и подслушивать. — Ты не звонил уже три дня! Я думал, ты умер. Или тебя похитили. Или ты провалил экзамен и стыдишься. — Я не провалил, пап. Я сдал. Высший балл. — ВЫСШИЙ БАЛЛ! — заорал Нико куда-то в сторону, где предположительно был Льюис. — ЛЬЮИС! НАШ СЫН — ГЕНИЙ! — Бэмби, ты знаешь, что делать! Джордж замер. Он знал, о чем говорил отец. О Лондоне. Макс улыбнулся, но улыбка не добралась до глаз. Рассел видел это — и всё равно молчал, прячась от разговора, который когда-нибудь придётся провести. — Покажи мне ребят! — потребовал Нико, и Джордж, краснея, почти перевернул камеру на стол. — Нет, сначала скажи: ты сегодня кушал? Ты выглядишь бледным. ЛЬЮИС, ОН ВЫГЛЯДИТ БЛЕДНЫМ! — Я всегда так выгляжу, пап, — неловко закатывает глаза омега. — Неправда, в детстве ты был пухленьким и румяным. Это Макс тебя не кормит? — Папа! — Я звоню Йосу. Прямо сейчас. — НЕ НАДО, — почти кричит Джордж и резко переводит камеру на друзей, лишь бы увести диалог в правильное русло. Компания дружно замахала. Ландо даже изобразил что-то вроде реверанса — насколько это вообще возможно сидя. — Шарль, дорогой, ты прекрасно выглядишь! Ландо, не мори Оскара голодом! Карлос, как твоя машина? — В порядке, мистер Росберг, — улыбнулся Карлос. — Спасибо. — Макс. — его голос потеплел. — Как ты? Йос говорил, ты заходил на прошлых выходных. Жаль, мы разминулись. — Всё хорошо, — Макс коротко улыбнулся. — Передавайте привет Льюису. — МАКС! — Льюис возник в кадре, оттесняя Нико плечом. — Не давай моему сыну спуску! Если он начнёт умничать — ты знаешь, что делать! — Папа, ты на громкой связи! — прошипел Джордж. — Я знаю! — радостно отозвался Льюис. — Всё, пока, — Джордж резко сбросил звонок под дружный смех. — «Не давай ему спуску». Я обожаю твоего отца. Обоих. — Они невыносимы, — пробормотал Джордж, но улыбка всё ещё держалась на его лице. — Яблоко от яблони, — заметил Шарль. — Что? — Ничего, Джорджи. Ешь торт. Под гулкие беседы Джордж, глядя на ребят, вдруг подумал, что впервые за много лет ему не хочется поправлять салфетку, которая лежит не идеально. Она лежит криво — на миллиметр, а может, и на два. И это нормально. Салфетка — это просто салфетка. А он — просто сидит в кафе с друзьями, пьёт кофе и не думает о том, что будет завтра. Завтра будет завтра. Сегодня — сегодня всё хорошо. — Кстати, — Карлос подался вперёд. — Кто-нибудь уже слышал о стажировке в «F1Vogue»? Джордж, это же твоя тема? — Слышал, — кивнул омега. — Подал заявку вчера. Конкурс — двести человек на место. — И ты, конечно, уверен, что пройдёшь? — Я реалистично оцениваю свои шансы. — Это значит «да», — перевёл Шарль. — Это значит «я не хочу сглазить», — поправил Джордж. — О, так ты суеверный, — Ландо оживился. — Джордж Уильям Рассел — тайный суеверный человек. Моя жизнь стала полнее. — Я не суеверный. — Ты только что сказал «не хочу сглазить»! — Это фигура речи. — Это была творческая интерпретация обстоятельств, — произнёс Оскар. Все посмотрели на него. — Ты только что процитировал Карлоса? — уточнил Ландо. — Да. — Зачем? — Это было уместно. — Ты запомнил его фразу. Слово в слово. Ты вообще нормальный? — Нет, — сказал Оскар и отпил чай. — Но ты и так это знаешь. Ландо рассмеялся — открыто, без защиты. И никто за столом не вспомнил, когда в последний раз слышал от него такой смех. За окном всё шёл дождь. В кафе было тепло.