Принцип Рассела

— Раз, раз, — высокий парень с презентабельной улыбкой извиняется за проверку микрофона, чуть отклоняется от него и, негромко выдохнув, начинает проговаривать заученную речь. Джордж почти не слушает, застревает где-то между «добро пожаловать» и «мы рады приветствовать», оценивающим взглядом пробегается по нелепому мальчишке на сцене и, тяжко вобрав в лёгкие побольше воздуха, одними губами улыбается очередной шутке Ландо из разряда «колобок повесился». Первокурсникам вроде них стоило бы внимать каждому слову, радоваться возможности оказаться среди пантеона престижных отпрысков и не менее престижных преподавателей, однако всё, на что хватает Рассела и Норриса, — отпускать едкие комментарии в сторону духоты в помещении, шумных соседей дальше по ряду длинных парт и таких же длинных речей в честь их поступления. Первый учебный год в Риверсе им явно не стоило начинать с текилы, и уж тем более, в случае Джорджа, с грязного секса в туалете клуба. Учитывая, что о последнем парню больше напоминает синяк от удара об раковину, нежели собственные извилины, которые после текилы прошлой ночью отказались работать даже за доплату в сверхурочные, идея и правда была отвратительной. Сосед справа, первокурсник с прыщавым лбом и энтузиазмом отличника, конспектировал речь. Джордж заглянул в его блокнот — тот старательно выводил: «Добро пожаловать в Риверс!». Хотелось спросить, не театральный ли факультет, но Рассел вовремя вспомнил, что сам на журналистике, и промолчал. Ландо, как по будильнику, вскакивает с места ровно на секунду раньше, чем заканчивается праздная речь и всех просят разойтись по их корпусам. Нерасторопно поднимаясь, омега задел коленом парту — по ряду прокатилась волна возмущённого шипения. Он обернулся, беззвучно изобразил кистью руки «созвонимся», прежде чем слиться с толпой первокурсников и пропасть в неизвестном направлении. Джорджу в этот же момент становится абсолютно лень придумывать, куда могло смыться это кучерявое недоразумение, поэтому, поднявшись, он с неизменной грацией стряхнул с пиджака невидимую пыль и стал держать курс в сторону актового зала своего факультета. Журналистика, маркетинг и PR. Кажется, Рассел мечтал оказаться на этом самом месте не меньше пяти последних лет. Риверс не только предлагал учащимся огромный багаж знаний и практики, но и мощный старт в начале будущей карьеры. Рассел не мог упустить эту возможность, не мог отказаться от шанса построить карьеру именно в той сфере, в которой всегда так мечтал оказаться. И пусть из двух родителей поддерживал его путь лишь один, это уже было на единицу больше, чем ноль. Отец по этому поводу сказал лишь одно — «поступишь сам — иди, не получится — тебя всегда ждёт строительство». Какое, чёрт его дери, строительство? Рассел, который урождённый Хэмилтон-Росберг, вовремя удачно сменивший фамилию, и ногой бы не ступил в кромешное месиво чертежей и тестостероновых альф, увольте. Поэтому, собрав в кулак волю, три слезинки и страх потерять мечту, Джордж с успехом окончил школу и на отлично сдал все вступительные экзамены. Результаты оказались настолько хороши, что, едва подав документы, при просмотре списка поступающих Рассел молниеносно поднялся на первое место, в связи с чем буквально за несколько дней до окончания приёма из перечня зачисленных вылетела знакомая фамилия. Сожаление? Ох, нет, это жизнь, и от неё юный омега возьмёт всё. Нет, вообще всё: он получит этот чёртов диплом, пробьётся в головной офис «F1Vogue», станет самым-самым, влюбит в себя половину света, выбрав лучшего альфу, и в конце своей жизни всё отдаст на благотворительность в фонд помощи ночным клубам и производителям текилы. — Джордж Уильям Рассел, — слышит рядом с собой омега, стоит ему выйти за пределы здания. Парень чуть ниже его по росту и по тону загара, весело щурит глаза и, обойдя голубоглазого, хитро улыбается. — Тебя ничего не погубит, кроме собственного высокомерия. Как ты мог не заметить меня три раза? — Монегаск, — тяжело вздыхает Рассел, перебирая в голове тысячу и одну причину, почему именно в данный момент ему стоит уйти. — Я не верю в Бога, не верю в любовь, но верю в порог, — омега наклоняется к Шарлю, грёбанному, Леклеру, и вместо вымученной улыбки выдаёт нечто похожее на оскал. — Порог моего терпения, который ты пытаешься пройти миллионный раз за всё время, что я тебя знаю. — Остынь, — шатен игриво закатывает глаза и, словно прочитав мысли, отступает ровно на полшага — дистанция, проверенная годами. Ровно та, с которой Рассел уже не бил. — Жаль, что не получилось пойти с вами, но, судя по твоему виду, даже хорошо, что так вышло, — Леклер ехидно хихикает, пока Рассел в очередной раз собирает всю свою волю в кулак, лишь бы не ударить лучшего, наверное, друга. Скорее всего, судьба громко смеялась, когда Ландо, Шарль и Джордж, три кудрявых что-то с чем-то, у которых из схожего разве что вторичный пол, любовь к разрушительному веселью и структура волос, нашли общий язык ближе к концу восьмого класса. С тех пор учителя могли лишь молиться перед началом занятий, а директор, к которому стабильно отправляли троих, Господи помилуй, дурней, заранее отметил день их выпускного в календаре. К слову, здоровья этому чудесному мужчине, омеги окончание школы праздновали на Карибах. Джордж искренне считал Ландо и Шарля своими близкими друзьями, именно с ними он мог расслабиться и отпустить лишние заботы, на время забыть прогрессирующее ОКР и без умолку говорить обо всём, но самое главное — он снимал маску пациента психиатрической больницы, улыбаясь не потому, что так нужно было и того требует ситуация, а потому, что хотелось по-настоящему. Осознав то, что Расселу действительно не так хорошо, как он это пытался изобразить, Леклер попрощался и устремился куда-то в сторону зала для факультета экономики. Да, он определённо пожалел друга, а не улетел на крыльях любви к Карлосу Сайнсу. Абсолютно точно. Джордж обернулся, снисходительно хмыкнул и поторопился к парковке. Заселиться в общежитие он планировал через несколько дней, когда количество занятий увеличится и тратить время на дорогу не захочется вовсе, а пока можно было вдоволь насладиться последней возможностью почувствовать себя «сыночкой». Джордж садится в машину, и тут же его телефон разрывается от сообщений: «Купи хлеб. И сливки. И не смей называть меня папой при людях, я слишком молодо выгляжу. смайлик-баклажан, который он всегда использует неправильно». Джордж фыркает, но в магазин заезжает. — У твоего отца беда с головой, видимо, не добил его в 2016, — блондинистая голова папы Джорджа, невысокого омеги Нико, проносится мимо ровно в момент, когда закадровый голос в голове у Рассела выдаёт что-то вроде «беги». Его он не слушает, смиренно улыбается и, подойдя к отцу, тихо хлопает его по спине. Аварию, из-за которой он чуть не стал сиротой, можно было вспоминать долго, но сути это не меняло — злить папу было нельзя, запрещено законом Великобритании и озвучено королевой Елизаветой II. Дом. — Кому ты тогда будешь выносить мозги, красавица? — выкрикивает Льюис, прежде чем поставить перед сыном чашку с ароматным кофе. — Как твои дела, сын? Нико познакомился со своим альфой на пике собственной популярности. Его лицо украшало в те годы обложки всех топовых журналов, экраны билбордов, модные показы омеги транслировали на каждом канале, а рекламы с его участием звучали буквально из каждого утюга. В это чудесное время Хэмилтон умудрился, будучи пьяным в стельку после празднования дня компании, в которой он работал, наврать о том, что Росберг — его жених и вообще они давно вместе и даже планируют ребёнка. Хвастаться Льюис умел так же хорошо, как и добиваться своего — в 2005 году, после многочисленных попыток, Нико всё же согласился на свидание, которое закончилось разбитым носом Хэмилтона. Шутить он умел всё же хуже, чем хвастаться, и гораздо лучше, чем врать — из планов на Сицилию двумя годами позже у них было только напиться где-нибудь у побережья Средиземного моря, а после потрахаться между скалистыми камнями. В определённый срок бывший пузожитель Джордж Уильям Хэмилтон-Росберг обрадовал родителей — семь месяцев спустя он всё же оказался не отравлением от луковых колец, а вполне себе ребёнком. Спасибо папе, именно поэтому Рассел их и ненавидит. Джордж аккуратно поправляет ручку чашки, выравнивая её по уровню края стола, неопределённо смотрит в сторону упорхнувшего из кухни Нико, который успел лишь дотронуться губами до его виска, а затем невнятно бурчит: — Кажется, я должен быть сегодня на седьмом небе, но, видимо, шестое небо обиделось и наслало на меня головную боль. — Встречал Макса? Льюис, не дожидаясь ответа, плеснул себе кофе и, чуть помедлив, пододвинул сахарницу ровно на середину стола — туда, откуда Джорджу было бы удобнее её брать. Тот сделал вид, что не заметил, но все же дотронулся, сместив ровно на миллиметр. — У которого идиотская фамилия? — По которому ты пускал слюни в детском саду, — парирует Льюис, громко рассмеявшись. — Йос на днях звонил, говорил, что его сын тоже поступил в Риверс. — Даже если бы и встречал, — омега закатывает глаза, чувствуя неподвижным веком кончики собственных ресниц. — Отец, я даже не помню, как он выглядит. — Жаль, — поджимает губы мужчина. — Кстати, пока ты был на Мальте, он помогал мне расчистить сад. Омега в ответ смотрит на отца с натянутым удивлением, будто до этого он не слышал миллион историй о том, какой этот альфа замечательный-примечательный. Эти Ферстаппены буквально живут напротив них среди десятков домов в элитном районе столицы, а родитель-сказочник Рассела всё ещё рассказывает о помощи Макса буквально как о чуде света, словно тот приехал с другого конца планеты, а не перешёл дорогу и после не уплетал мясо, пожаренное Льюисом на уличном мангале. — Очень рад, что ты нашёл бесплатную рабочую силу, — быстро буркнул Джордж и, соскользнув с барного стула, ретировался в свою комнату. Не то чтобы ему надоело общество отца, но разговоры о том, чью фамилию ему до сих пор лень выговаривать, а при попытке сделать это он обязательно вставлял отборный мат, ему изрядно докучали. Нет, это вовсе не из-за того, что больше десяти лет назад пухлощёкий молокосос назвал звёздочку Джорджи прилипалой. И вовсе не потому, что танцевал на выпускном из садика с какой-то страшненькой девчонкой вместо дивной красоты омеги. Он явно до сих пор не помнил, как стоял в том идиотском костюме маленького принца, держа на голове диадему из папиной коллекции, и ждал, что Макс подойдёт. А Макс прошёл мимо — и пригласил девочку с кривой чёлкой. Джордж тогда впервые в жизни понял, что мир несправедлив, и утопил обиду в трёх стаканах детского шампанского. И пусть Льюис устал от того, что они не могут нормально собраться семьями со своим главным партнёром абсолютно точно не из-за того, что у его сына пунктик на младшего альфу из Ферстаппенов, смириться ему с этим всё же придётся — в этой семье при Джордже не упоминают идиотскую фамилию. Свят тот день, когда суд определил место жительства Макса с матерью при разводе его родителей, ведь именно поэтому Рассел напрочь забыл, как выглядит дурак-ленивец, мать его, Ферстаппен, а те исключительные случаи, когда он помогал отцу, проходили во время отсутствия Джорджа. И где-то в глубине улицы — или в глубине памяти — скрипнула садовая калитка, которую Макс, мать его, Ферстаппен, вечно забывал закрывать.