Нас всех настигла мгла

Катаржина несколько секунд смотрела на строки напротив своей фамилии, будто отметки могли измениться, если она моргнёт слишком быстро. «Превосходно» стояло напротив древней магии, истории магических цивилизаций, природных практик и чар. По двум другим предметам преподаватели поставили «хорошо», и эта неровность почему-то успокоила её сильнее, чем могла бы сплошная череда высших оценок. Результат был высоким, но оставался настоящим, не требуя от неё притворяться человеком, который одинаково легко справляется со всем. Катаржина никогда не стремилась стать лучшей по каждому предмету. Ей было важнее понимать то, что действительно вызывало интерес, и не позволять себе небрежности там, где знания давались труднее. Она перечитала список ещё раз, проверяя, не пропустила ли чего-нибудь, после чего наконец выдохнула. Ещё одна часть года завершилась, и на этот раз она могла честно признать, что довольна собой. Ноэми стояла рядом, вцепившись пальцами в ремешок сумки, и с трудом удерживалась от попытки заглянуть в список через плечо Катаржины. Ламия терпеливо ждала несколько секунд, после чего всё-таки потеряла самообладание и наклонилась к подруге с другой стороны. — Ну? — одновременно спросили они. Ноэми сразу вытянулась и указала на Ламию с возмущением человека, у которого украли тщательно подготовленную реплику. — Вообще-то я собиралась спросить первой. — Ты собиралась молча задохнуться от любопытства, — отрезала Ламия. — Катаржина, только не говори своё обычное «всё нормально», потому что я тогда сама прочитаю список и сообщу тебе, насколько именно всё нормально. Катаржина перевела взгляд с одной подруги на другую и почувствовала, как напряжение последних недель наконец начинает отпускать. — Не идеально, если вы об этом, — сказала она, и улыбка появилась раньше, чем она успела её сдержать. — Но очень хорошо. Я довольна. Ноэми издала короткий радостный возглас и обняла её так резко, что Катаржина едва удержала равновесие. Ламия тут же присоединилась с другой стороны, заявив, что заранее знала результат и переживала исключительно из солидарности. — Ты пять минут ходила вокруг доски и проверяла свои оценки, — напомнила Ноэми. — Я проверяла надёжность школьной системы, — невозмутимо ответила Ламия, не отпуская Катаржину. — Мама будет так рада, когда узнает, что мы все сдали, — сказала Ламия, когда они отошли от доски к высокому окну. Её лицо сразу изменилось: живость никуда не исчезла, но в глазах появилось то особенное домашнее тепло, которое Катаржина замечала каждый раз, когда подруга говорила о семье. — Она уже добралась до гостиницы в деревне у подножия горы и с утра успела четырежды спросить, поела ли я. Последнее сообщение содержало подробный список блюд, которые, по её мнению, академия обязана подавать выпускникам перед экзаменами. Ноэми тут же оживилась, забыв на секунду даже об оценках, и с неподдельным интересом наклонилась ближе. — Подожди, она правда уже здесь? — спросила она, широко улыбаясь. — Тогда я официально требую, чтобы после вручения дипломов она снова принесла те маленькие пирожки с корицей, которые были в прошлом году. Ламия рассмеялась негромко, но глаза у неё стали ещё мягче, и она поправила ремешок сумки на плече, будто от одного упоминания матери ей стало спокойнее. — Она привезла их столько, что сможет кормить ими гостей до начала следующего учебного года, — заверила Ламия. — Мама по-прежнему убеждена, что в Шармбатоне нас содержат на воде, салатных листьях и красивых французских речах. Катаржина улыбнулась вместе с подругами, но упоминание о матери Ламии всё же задело знакомое пустое место. На мгновение она представила собственную мать возле этой доски — с рукой на воротнике её формы и со слишком внимательным взглядом, выдававшим гордость сильнее любых слов. Видение возникло неожиданно ясно и так же быстро исчезло. Катаржина отвернулась к окну, сделав вид, что рассматривает украшения во внутреннем дворе. Под ладонью прохладный каменный подоконник ощущался надёжным и настоящим, поэтому она прижала к нему пальцы чуть сильнее. Ноэми заметила это движение, но не спросила ни о чём. Вместо этого она резко выпрямилась, словно сама решила вытащить их всех из слишком личной тишины, и полезла в боковой карман своей сумки. — Ладно, хватит стоять у доски так, будто мы сейчас будем произносить прощальную речь перед министерской комиссией, — заявила она, вернув голосу привычную живость. — Раз уж мы все сдали, вы обязаны посмотреть кое-что действительно важное. Ламия чуть приподняла бровь, заранее подозревая подвох, а Катаржина повернулась обратно как раз в тот момент, когда Ноэми достала из бокового кармана тонкую пластину из светлого металла и прозрачного кристалла. Внутри медленно двигались серебристые нити магии, сходившиеся и расходившиеся, как прожилки под тонким льдом. Она приложила большой палец к гладкому краю, и устройство сразу узнало магическую подпись хозяйки. Над её ладонью поднялась полупрозрачная страница, на которой буквы проявлялись одна за другой, будто невидимое перо выводило их чернилами по воде. Магловские устройства внутри Шармбатона почти не работали из-за высокой концентрации магии, поэтому школьные объявления, сообщения и новости передавались через защищённые узлы академии. Ноэми пользовалась коммуникатором с такой скоростью, словно он являлся продолжением её руки, и успевала одновременно читать, листать изображения и комментировать всё увиденное. — Я хотела показать вам обновление по списку гостей на бал, — сказала Ноэми, быстро пролистывая светящиеся строки движением пальца, и несколько маленьких изображений вспыхнули над устройством, одно за другим сменяя друг друга. — Представители Колдовстворца подтвердили состав делегации, и, если верить комментариям, среди них будет кто-то невероятно красивый, пугающе умный и, возможно, совершенно невыносимый. Ламия мягко покачала головой, но в уголках её губ уже пряталась улыбка, потому что подобные формулировки Ноэми обычно означали не информацию, а начало длинного и совершенно необязательного расследования. — Ты понимаешь, что «кто-то невероятно красивый» не является официальным пунктом школьного объявления? — уточнила она, складывая руки на груди. Ноэми фыркнула, но не зло, а с тем весёлым упрямством, которое всегда появлялось у неё, когда кто-то пытался вернуть её к скучной реальности. — Именно поэтому школьные объявления и нуждаются в комментариях студентов, — парировала она, однако договорить не успела. Свет над коммуникатором внезапно дрогнул. Голубые строки свернулись сами собой, а поверх страницы вспыхнул янтарный знак срочного выпуска Европейского магического вестника. Список гостей исчез, и над ладонью Ноэми медленно развернулась карта Европы. Большинство стран мерцало спокойным золотистым светом, но Болгария пульсировала тревожным алым, будто под поверхностью карты билось больное сердце. Весёлое выражение лица Ноэми исчезло не сразу: она ещё несколько мгновений словно пыталась удержаться в прежнем разговоре, но новость уже вытесняла из него всё остальное. В холле продолжали смеяться выпускники, кто-то громко поздравлял друга с результатами, а фрески на стенах двигались в солнечных бликах. Однако возле трёх девушек шум Шармбатона вдруг стал казаться значительно дальше. Ноэми коснулась пульсирующей области, и карта послушно увеличилась, развернув Болгарию почти на всю ширину светового поля. По границам нескольких районов проступили серебристые линии ограничений, а над магическими поселениями появились знаки закрытого доступа. В нижней части проекции двигалось изображение министерского патруля: волшебники в тёмных мантиях устанавливали защитные барьеры на дороге, пока над ними беспокойно кружили почтовые совы. Вместе с изображением в воздух проникли приглушённые голоса, запах гари и холодный металлический оттенок, который Катаржина почувствовала почти на языке. Это не было полноценным воспоминанием очевидца, лишь коротким эмоциональным следом, прикреплённым к публикации. Однако его оказалось достаточно, чтобы солнечный холл на мгновение перестал казаться полностью безопасным. — Они закрыли доступ сразу к нескольким магическим поселениям на юге страны, — произнесла Ламия, приблизившись к проекции. — Не временно перекрыли дорогу, а полностью изолировали район. Здесь должен быть хотя бы повод. Ноэми едва заметно нахмурилась. Обычно новости она читала вполглаза, одновременно успевая комментировать их, спорить с авторами статей и пересказывать всё своими словами. Сейчас же она молчала. Её взгляд быстро скользил по тексту, время от времени возвращаясь к отдельным предложениям, словно она пыталась убедиться, что действительно прочитала именно это. — Нет, — наконец ответила она уже без привычной лёгкости. — Тут написано «Ограничения введены в связи с угрозой неустановленного магического происхождения», — прочитала она. — И дальше: «Подробности не разглашаются до завершения проверки Международной службой безопасности магических государств». Ламия сложила руки на груди и посмотрела на текст с явным недоверием. — То есть они не знают, что произошло, но уже решили, что никто не должен видеть место происшествия. Очень убедительно. Катаржина почти не смотрела на официальный текст. Её внимание привлекло небольшое изображение в нижнем углу публикации, которое продолжало двигаться независимо от карты. Сначала показался старый город с белыми крышами и узкими улицами, почти безлюдными среди ясного дня. Затем изображение сменилось видом разрушенного здания на окраине: часть крыши обвалилась, окна были выбиты, а светлый камень вокруг входа почернел от магического ожога. Под фотографией значилось, что раньше в доме располагалась небольшая исследовательская станция, занимавшаяся изучением древних объектов южной Болгарии. Несколько волшебников в защитных мантиях разбирали обломки, однако один из них постоянно оборачивался к камере, словно присутствие журналистов его беспокоило. Катаржина коснулась подписи, и рядом открылся короткий фрагмент свидетельства женщины по имени Милена Стоянова, жившей через улицу от станции. Та утверждала, что незадолго до разрушения видела возле здания четырёх людей в одинаковых тёмных масках и длинных мантиях с серебристым знаком на груди. Запись была плохого качества: голос женщины прерывался, изображение дрожало, но страх в её интонации ощущался отчётливо. — Здесь ещё есть показания одного из спасателей, — сказала Ноэми, раскрывая следующий материал. — Он утверждает, что внешняя защита станции не была разрушена. Её сняли изнутри за несколько минут до взрыва. — А сколько людей находилось внутри? — Ламия быстро наклонилась к проекции. — Точного числа нет. В статье говорится о нескольких пропавших сотрудниках, но Министерство пока не подтвердило их имена. Ноэми пролистнула материал ниже, и над коммуникатором появилась схема горного района. — Журналисты предполагают, что станция работала с древним магическим объектом, обнаруженным несколько месяцев назад, — сказала она. — Официального описания нет, но после находки в этом районе уже происходили исчезновения артефактов и временные перебои защитных чар. Она прикусила губу, читая дальше, потом вопросительно посмотрела сначала на Ламию, затем на Катаржину. — Странно, правда? Последние три месяца новости из Болгарии появляются едва ли не каждую неделю, — сказала Ноэми, переводя взгляд с карты на подруг. — Сначала исчезали артефакты из частных коллекций, потом ограничили доступ к нескольким архивам, а теперь разрушена исследовательская станция и пропали люди. Даже мама вчера говорила, что во французском Министерстве всё чаще обсуждают Восточную Европу. Катаржина снова посмотрела на разрушенное здание. За её спиной кто-то радостно вскрикнул у доски с результатами, и несколько студентов сразу захлопали, поздравляя однокурсника. Под стеклянным куполом струилась музыка фонтанов, по белым стенам двигались солнечные блики, а над коммуникатором всё ещё дрожало почерневшее изображение далёкой станции. Катаржина провела большим пальцем по краю собственной ладони, пытаясь избавиться от металлического ощущения, оставленного публикацией. Расстояние между Шармбатоном и Болгарией оставалось огромным, но впервые оно не казалось достаточной защитой. Ноэми несколько секунд молча смотрела на медленно вращающуюся карту, а затем одним движением ладони закрыла выпуск новостей. Свет рассыпался тонкими золотистыми искрами и бесследно исчез, словно его никогда и не было. Она шумно выдохнула и потёрла ладонями лицо, словно пыталась вместе с проекцией убрать оставшееся напряжение. — Нет, так дело не пойдёт, — заявила она, возвращая коммуникатор в сумку. — Мы только что получили результаты экзаменов, через три дня выпускной, а я вместо платьев и танцев снова принесла вам политическую катастрофу. Если мама узнает, она окончательно решит, что мне нужно поступать не на работу с магическими существами, а на службу в Министерство. — Ты продержалась почти пять минут, прежде чем открыть срочные новости, — напомнила Ламия. — Для тебя это уже серьёзное достижение. Ноэми посмотрела на неё с оскорблённым достоинством, и напряжение между ними понемногу ослабло. Катаржина тоже убрала взгляд от пустого пространства над коммуникатором, но металлический привкус исчез не сразу. Ламия ещё раз посмотрела в окно, за которым внутренний двор продолжал жить прежним беззаботным ритмом, а затем решительно хлопнула ладонью по подоконнику. — Если мы сейчас продолжим обсуждать министерства, заговоры и древние болгарские объекты, к вечеру все трое будем выглядеть так, будто провели день в закрытом архиве. Давайте хотя бы ненадолго вернёмся к проблемам, которые можно решить без международного расследования. Мысль о предстоящем бале подействовала на Ноэми почти мгновенно, словно кто-то дёрнул невидимую нить и переключил её внимание на гораздо более приятную тревогу. Она выпрямилась, встряхнула волосами и посмотрела на подруг с такой серьёзностью, будто собиралась объявить не план подготовки к выпускному, а военную кампанию. — Вот именно, — произнесла она, медленно обводя взглядом сначала Ламию, затем Катаржину. — Раз уж международную безопасность мы сегодня не спасём, займёмся тем, что ещё находится в пределах наших возможностей. Платья. Катаржина сразу поняла, почему последнюю часть реплики Ноэми произнесла, глядя именно на неё. Ламия тоже повернулась в её сторону, и выражение её лица ясно показывало, что защищать Катаржину от вопросов она не намерена. — Я присутствую на всех обязательных мероприятиях, — спокойно ответила Катаржина, стараясь, чтобы голос звучал достаточно невинно. — Просто не считаю нужным обсуждать их за три дня, если всё уже решено. Ноэми всплеснула руками так выразительно, что проходивший мимо парень из выпускного курса оглянулся на неё и с улыбкой покачал головой. — Вот! — воскликнула она, указывая на Катаржину так, словно только что получила неопровержимое доказательство. — Именно это я и имею в виду. Нормальные люди говорят: «Я волнуюсь», «Я хочу танцевать», «Я надеюсь, что всё будет красиво», а Катаржина Домбровска говорит: «Всё уже решено». Девушки медленно двинулись вдоль галереи, где воздух оставался прохладным благодаря прозрачным водяным аркам, струившимся между колоннами. Свет проходил сквозь них и ложился на стены подвижными бликами, из-за чего лица встречных студентов на мгновение меняли выражение. Ноэми шла впереди, то и дело оборачиваясь к подругам, потому что не умела долго говорить, не видя реакции собеседников. Ламия держалась рядом с Катаржиной, однако несколько раз машинально коснулась сумки, куда убрала коммуникатор, словно всё ещё думала о разрушенной болгарской станции. Мимо них прошли младшекурсники с коробками украшений, лентами и охапками белых цветов для выпускного зала. Вид приготовлений постепенно возвращал разговор к событиям, которые находились значительно ближе и пока ещё поддавались контролю. Ноэми посмотрела на одну из коробок, затем на подруг и с видимым усилием отбросила остатки тревожного настроения. — Кстати о платьях, — сказала Ламия, когда они прошли мимо ниши с живой фреской, на которой девушки в старинных нарядах плели венки из голубых цветов. — Моя бабушка закончила только вчера. Мама привезла его с собой и сразу предупредила, что, если я начну переделывать хотя бы одну складку, они обе откажутся признавать во мне родственницу. Ноэми обернулась так резко, что едва не задела плечом водяную арку, и успела отступить лишь тогда, когда несколько холодных капель попали ей на рукав. — Твоя бабушка шила его сама? — спросила она с искренним восхищением, и в её голосе не было ни капли привычной театральности. — Ламия, это же наверняка невероятно красиво. Ламия улыбнулась, и в её лице появилось то же тёплое выражение, с которым она недавно говорила о матери. — Она всегда говорит, что платье для выпускного нельзя просто купить, потому что в нём должно быть что-то от дома, — ответила она. — Я спорила, конечно, потому что ей и так тяжело долго сидеть за работой, но она сказала, что если я ещё раз попробую её пожалеть, она приедет сюда и лично устроит мне лекцию о неблагодарности. — Мне уже нравится твоя бабушка, — заявила Ноэми. — Она тоже понравилась бы тебе, пока не увидела бы состояние твоего шкафа, — предупредила Ламия. — После этого вам обеим пришлось бы пережить тяжёлое разочарование. Катаржина улыбнулась, представив эту сцену, и в груди у неё стало тепло от того, как много любви помещалось в таком простом рассказе о ткани, нитках и упрямой бабушке. Ноэми слушала Ламию с таким выражением, будто ей одновременно хотелось расспросить о каждом шве и немедленно увидеть платье собственными глазами. Потом она, разумеется, не выдержала и начала рассказывать о своём. Родители отправили платье из дома ещё неделю назад со школьной доставкой, но Ноэми уже успела дважды переделать рукава, изменить линию выреза и зачаровать верхний слой ткани так, чтобы он едва заметно переливался при движении. — Не слишком сильно, — сразу предупредила она, заметив взгляд Ламии. — Я не собираюсь выглядеть как рождественская ёлка в день выпускного. Просто немного света, немного воздуха, немного блеска, чтобы платье понимало, что оно существует не зря. Катаржина не удержалась и рассмеялась, а Ноэми довольно улыбнулась, явно восприняв смех как полное одобрение своей философии. — Мама сначала сказала, что платье и так было прекрасным, — продолжила она, легко касаясь пальцами перил, вдоль которых стекали тонкие струи воды. — Но потом признала, что после моих правок оно стало больше похоже на меня. Ламия мягко покачала головой. — То есть менее спокойным и более склонным привлекать внимание? — уточнила она с невинным видом. Ноэми прищурилась, но спорить не стала, потому что, кажется, сочла это комплиментом. Катаржина улыбалась, слушая их спор, пока Ноэми внезапно не остановилась посреди галереи и не повернулась к ней всем корпусом. — А теперь ты, — сказала Ноэми. Ламия тоже остановилась и посмотрела на Катаржину уже с открытым интересом, будто только сейчас вспомнила о самом подозрительном обстоятельстве последних недель. Сквозь стеклянную стену рядом с ними был виден сад, где ветер перегибал высокие травы у фонтана, вода разлеталась светлыми брызгами, а над мраморной чашей кружили белые птицы. Катаржина ощутила, как внимание подруг сомкнулось вокруг неё плотнее, чем ей хотелось бы, и машинально поправила ремешок сумки на плече. — Что я? — спросила она, хотя прекрасно понимала, что именно сейчас начнётся. Ноэми медленно сузила глаза и сделала к ней один шаг, выглядя при этом почти опасно, насколько вообще могла выглядеть опасно девушка, у которой в волосах застряла голубая ленточка после утренней суеты. — Ты до сих пор никому не показала своё платье, — произнесла Ноэми, делая ударение почти на каждом слове. — Мы обсуждали варианты, советовались, переделывали и снова советовались, а ты всё это время ходила с лицом человека, который хранит государственную тайну. Ламия кивнула, уже не пытаясь скрыть улыбку. — И это действительно немного подозрительно, — добавила она мягко. — Особенно с учётом того, что ты обычно не любишь сюрпризы, если они касаются тебя самой. Катаржина отвела взгляд к саду, где солнечный свет дрожал на поверхности воды, и почувствовала неожиданное смущение, не совсем приятное, но и не болезненное. Платье уже висело в их комнате внутри зачарованного чехла, скрытого заклятием отвода внимания, но Катаржина до сих пор не была уверена, что действительно решится выйти в нём к людям. Она выбрала его не сразу и едва не отказалась от покупки после первой примерки. Часть суммы удалось отложить из призовых за соревнования и сэкономленных карманных денег, а недостающее добавила Регина. Бабушка быстро поняла, что внучка хочет отказаться не потому, что платье ей не нравится, а потому, что ей неловко тратить столько на вещь, не имеющую практического назначения. В коротком письме Регина написала, что скромность не должна превращаться в наказание, а выпускной бывает только один раз. Катаржина перечитала эти слова несколько раз и расплакалась лишь позднее, когда убрала письмо в ящик и осталась одна. Регина снова увидела то, что сама Катаржина старательно называла разумностью и бережливостью. Теперь, стоя перед Ноэми и Ламией, она чувствовала не только благодарность, но и смущение от мысли, что через три дня платье сделает её заметнее, чем она привыкла себе позволять. — Оно просто… другое, — сказала она наконец, подбирая слова осторожно, словно боялась случайно сделать платье реальнее одним только описанием. Ноэми настороженно наклонила голову. Ламия, наоборот, смотрела очень спокойно, будто уже поняла, что речь не только о ткани. — Другое — это хорошее слово или опасное? — уточнила Ноэми, но голос её стал мягче, потому что она всё же услышала в Катаржининой паузе что-то важное. Катаржина посмотрела на подруг, потом снова на сад, где ветер гнул стебли голубых ирисов, и позволила себе едва заметную улыбку. — Наверное, и то и другое. — Катаржина провела пальцами по ремешку сумки и посмотрела в сторону сада, избегая слишком внимательных взглядов подруг. Ноэми несколько секунд изучала её лицо, явно разрываясь между желанием немедленно получить все подробности и пониманием, что слишком настойчивые вопросы заставят Катаржину замкнуться. Для неё подобное самообладание было почти подвигом. Ламия заметила это и выразительно подняла брови, словно собиралась отметить редкое событие в календаре. За стеклянной стеной студенты закрепляли над входом в танцевальный зал гирлянды из белых цветов, и лепестки раскрывались прямо в воздухе, следуя за движениями палочек. Голубые ленты под арками то поднимались на ветру, то плавно опускались, а в узких каналах отражались дрожащие световые полосы. На фоне этих приготовлений платье переставало казаться Катаржине просто красивой вещью. Оно было её собственным выбором, не продиктованным ни необходимостью, ни чужими ожиданиями, и именно поэтому разговор о нём ощущался непривычно личным. — Хорошо, — наконец сказала Ноэми, поднимая ладони в знак перемирия. — Я не стану требовать описание каждой складки, хотя как человек, который три недели слышит от тебя только загадочное «всё нормально», имею полное моральное право на возмущение. Но если на балу ты окажешься красивее нас всех и заранее не предупредишь, я сочту это предательством международного уровня. Она произнесла это с привычной театральностью, но голос всё равно оставался мягче обычного, и Катаржина вдруг поняла, что подруга старается не высмеять её смущение, а сделать его легче. Ноэми сделала шаг назад, сложила руки на груди и внимательно оглядела её с головы до ног, словно пыталась представить платье по одному только выражению лица. Ламия рассмеялась, а потом аккуратно поправила на плече сумку, которая всё время сползала из-за тяжёлых учебников. — Она пытается сказать, что будет очень рада за тебя, — пояснила Ламия. — Но сначала устроит сцену, потому что не любит, когда её лишают возможности подготовиться эмоционально. Ноэми ткнула в её сторону пальцем, но спорить не стала. Катаржина улыбнулась, и эта улыбка вышла уже не защитной, а настоящей. Ей стало немного легче от того, что подруги не стали вытаскивать из неё подробности силой. — Я просто не привыкла к таким вещам, — призналась Катаржина после паузы, и сама удивилась, что сказала это вслух. Слова прозвучали негромко и почти потерялись в шуме галереи, где кто-то неподалёку спорил о рассадке гостей, но Ноэми и Ламия услышали их сразу. Они обе повернулись к ней, и в этом одновременном движении было столько внимания, что Катаржина на секунду пожалела о своей откровенности. Она не любила оказываться в центре чужой заботы, даже если эта забота исходила от самых близких людей. — К красивым платьям? — осторожно уточнила Ламия, не торопясь и не делая вид, будто не понимает, что речь идёт о чём-то большем. Катаржина чуть пожала плечами, проводя пальцами по ремешку сумки. — К тому, что вещь может быть просто для радости, — ответила Катаржина. — Не для учёбы, не для тренировок, и не потому, что она необходима, а только потому, что мне самой так хочется. Ноэми молчала на удивление долго, и от этого её молчание оказалось почти выразительнее обычных реплик. Она смотрела на Катаржину уже без шутливого прищура, и рыжая прядь, снова упавшая ей на щёку, почему-то делала её лицо совсем юным и очень серьёзным. — Тогда ты обязательно его наденешь, — сказала она наконец. — Не потому, что это выпускной и не потому, что мы будем смотреть на тебя и восторженно кричать, хотя последнее неизбежно. Просто ты выбрала это платье сама и хотела его ещё до того, как начала объяснять себе, почему не должна. Этого вполне достаточно. Ламия не добавила сразу ничего, но её взгляд стал таким тёплым, что Катаржине захотелось отвернуться, пока это тепло не добралось до слишком уязвимого места внутри. Вместо этого она посмотрела через стекло на сад, где младшекурсники пытались поймать зачарованных бабочек, а те лениво ускользали у них из-под пальцев, оставляя в воздухе бледно-золотую пыльцу. Катаржина опустила взгляд, чувствуя, как пальцы ослабляют хватку на ремешке сумки. Она по-прежнему не собиралась показывать платье заранее, но впервые мысль о том, чтобы выйти в нём перед полным залом, вызвала не только страх. Где-то рядом с ним появилось тихое, почти непривычное предвкушение. Над галереей разлился трёхчастный звон, чистый и высокий, будто кто-то провёл стеклянной палочкой по краю огромного хрустального бокала. Звук не оглушал, а постепенно собирал внимание, проходя по коридорам вместе с дрожью воды в узких каналах и мягким мерцанием настенных фресок. По золотистой полосе под потолком проступило объявление о начале второго специального занятия по светским искусствам и протоколу для выпускников первой ступени и приглашённых представителей второй. Ламия вскинула голову, посмотрела на объявление и с таким искренним возмущением прижала ладонь к груди, словно академия только что отняла у неё законный день отдыха. — Только не говорите, что я снова должна два часа ходить с книгой на голове и изображать человека, который никогда в жизни не спотыкался о собственную юбку. Я уже доказала, что способна сохранять достоинство в движении, если вокруг достаточно свободного пространства. Ноэми повернулась к ней боком и едва не задела плечом струящуюся между колоннами водяную арку, однако в последний момент увернулась. — Если ты перестанешь разговаривать во время выхода, мадам Монтрёй, возможно, позволит тебе пройти через дверь обычным человеческим способом. Ламия остановилась на полшага и посмотрела на неё с откровенным недоверием. — Я хотя бы не наступаю на людей, когда музыка оказывается немного быстрее, чем я ожидала. Ноэми дёрнула уголком рта и поправила рыжую прядь, снова упавшую ей на щёку. — Твоя юбка на прошлом занятии занимала половину прохода, поэтому технически ты наступила на меня первой. — Потрясающе, — объявила Ламия, обращаясь к Катаржине. — До выпуска осталось три дня, а она уже пытается переписать историю у нас на глазах. Именно так и начинается опасная политическая карьера. Катаржина покачала головой, но улыбка всё же тронула её губы. Она шла между ними, слушая привычную перепалку и ощущая, как напряжение после разговора о платье постепенно растворяется в движении, голосах и прохладном воздухе галереи. После новости из Болгарии, результатов экзаменов и неожиданной необходимости защищать от подруг собственный маленький секрет предстоящая репетиция казалась почти простой задачей, хотя она слишком хорошо знала, сколько нюансов мадам Монтрёй способна обнаружить в одном повороте головы. Три девушки свернули к западному крылу, где свет становился ярче, а из-за высоких дверей церемониального зала уже доносились отдельные аккорды рояля и размеренный голос преподавательницы. Церемониальный зал занимал почти весь верхний этаж западного крыла и был устроен так, чтобы любое человеческое движение становилось частью общей композиции. Высокие окна от пола до потолка выходили на южные сады и горы, поэтому свет проникал внутрь широкими прозрачными пластами, отражался от зеркальных панелей и скользил по расписному потолку. Нимфы, музыканты и крылатые кони медленно перемещались между нарисованными облаками, время от времени меняя положение в такт музыке. Вдоль стен тянулись узкие каналы с проточной водой, и их тихое звучание соединялось с отдельными аккордами рояля, доносившимися из дальнего конца зала. На гладком светлом полу уже проступили тонкие голубые линии, обозначавшие положение рядов, направление церемониального выхода и будущие траектории танцующих пар. Возле окон помощники мадам Монтрёй расставляли лёгкие стулья для условных гостей, а несколько старших студентов проверяли расстояние между рядами. Даже во время репетиции зал не выглядел пустым или незавершённым. Он словно заранее примерял на себя предстоящую церемонию, пока люди учились соответствовать его ритму. У входа располагалась длинная ниша из белого дерева и матового стекла, разделённая на узкие индивидуальные ячейки для волшебных палочек. Каждый футляр распознавал магическую подпись владельца и закрывался серебристой полосой света, стоило палочке оказаться внутри. Чужое прикосновение не могло ни открыть ячейку, ни даже нарушить защиту. Катаржина вложила палочку в предназначенное ей отделение и дождалась, пока свет сомкнётся над деревом. В ладони сразу возникло привычное ощущение пустоты, словно она добровольно оставила часть собственной руки за стеклом. Без палочек выпускники должны были пройти официальную церемонию, получить дипломы и произнести речи; футляры должны были открыться только после завершения этой части вечера, перед началом свободного бала. Мадам Монтрёй ежегодно напоминала, что в день выпуска академия представляет гостям не магические инструменты учеников, а самих людей. — Ненавижу оставлять её здесь, — призналась Ноэми, задержав пальцы на краю собственной ячейки. — Такое ощущение, будто я добровольно отдала кому-то половину руки. — Уверяю, ты и без неё способна создать достаточно проблем, чтобы никто не заметил разницы, — ответила Ламия, приложив ладонь к собственному футляру. Серебристая полоса вспыхнула и погасла под её пальцами. Ноэми медленно повернула голову и посмотрела на неё с притворной обидой. — Мне нравится, как уверенно ты говоришь обо мне вещи, которые сама же потом используешь в свою пользу. — Именно поэтому наша дружба продержалась столько лет, — без малейшего раскаяния заявила Ламия и поправила серебряную пряжку на ремне. Выпускники первой ступени уже выстраивались вдоль одной стороны зеркальной стены, переговаривались, поправляли форму и делали вид, будто совсем не волнуются перед очередной репетицией. Представители второй ступени занимали противоположную часть зала значительно свободнее выпускников младшей программы. Одни повторяли порядок приветствий, другие проверяли перчатки и форменные знаки, а несколько студентов спорили возле разложенных на столе схем церемонии. Среди них Катаржина сразу заметила Теодора Вальденберга, стоявшего рядом с Александром фон Арбергом. Александр держал в руке световую панель и что-то показывал ему в изменённой схеме выхода, время от времени касаясь пальцем отдельных линий. Теодор слушал внимательно, отвечая коротко и без необходимости каждый раз смотреть на друга, словно подобные разговоры между ними давно не требовали лишних пояснений. Чуть поодаль Этьен Морель доказывал Лукасу, что церемониальный поклон должен выглядеть естественно, а не напоминать попытку поднять с пола потерянную монету. Лукас демонстративно повторил его движение с ещё большим преувеличением, чем вызвал смех нескольких стоявших рядом студентов. Реми, наблюдавший за ними со скрещёнными на груди руками, заметил, что при достаточной уверенности Этьен способен выдать за искусство даже потерю равновесия. Маттео почти не участвовал в споре и продолжал изучать расписание на своей панели, лишь изредка поднимая голову, когда голоса друзей становились слишком громкими. Рядом с ними стоял Габриэль Арден, высокий темноволосый выпускник второй ступени, который просматривал список участников и время от времени возвращал компанию к порядку репетиции. За его спиной ещё несколько старших студентов научного и дипломатического направлений разбирали собственные позиции, поэтому центральная часть зала была наполнена движением, разговорами и шелестом форменной ткани. Неподалёку Клеманс де Валькур разговаривала с двумя студентками научного направления, склонившимися над схемой рассадки. Высокая, светловолосая и безупречно собранная, она даже в строгой форме второй ступени выглядела так, словно уже была готова выйти перед гостями. Одна из девушек задала ей вопрос о порядке представления исследовательских факультетов, и Клеманс спокойно указала нужную строку в документе, не прерывая объяснения, когда рядом вновь громко рассмеялся Лукас. В её движениях не было ни суеты, ни желания привлечь внимание, однако люди всё равно невольно прислушивались, когда она говорила. Катаржина знала, что в отношениях Клеманс и Теодора в последние недели что-то изменилось, но подробностей не спрашивала. Она коротко поздоровалась с несколькими знакомыми студентами второй ступени и заняла место рядом с Ноэми и Ламией. Мадам Аделаида Монтрёй ожидала студентов в центре зала, положив обе ладони на тонкую трость из светлого дерева, которой не пользовалась для ходьбы, но управляла разметкой, музыкой и последовательностью упражнений. Худощавая, высокая и статная, она держала спину с такой естественной прямотой, будто осанка была не усвоенной привычкой, а врождённым свойством её тела. Закрытое тёмно-синее платье подчёркивало длинную шею и узкие плечи, а темные волосы были уложены настолько аккуратно, что ни одна прядь не позволяла себе выбиться из причёски. — Добрый день, господа и дамы, — произнесла она, не повышая голоса, и разговоры начали стихать от ближайших рядов к дальним. Несколько студентов ещё торопливо закончили фразы, но одного спокойного взгляда Монтрёй оказалось достаточно, чтобы зал погрузился в тишину. — Это наше второе специальное занятие по подготовке к выпускной церемонии, и сегодня у нас ровно два часа, чтобы исправить всё, что вы так старательно делали неправильно на первом занятии. По залу прошла короткая волна смеха, однако преподавательница лишь слегка приподняла подбородок и продолжила. — Мы повторим порядок выхода, приветствие гостей, получение дипломов и открывающий танец, после чего разберём изменения, утверждённые сегодня утром, — она медленно провела тростью по полу, и голубые линии вспыхнули ярче, перестраиваясь в новую схему. — На самой церемонии вы выходите без палочек, без украшений, реагирующих на эмоции владельца, и без чар, которые исправляют голос, походку или внешний вид. — Даже если эти чары способны исправить то, что природа оставила без должного внимания? — негромко спросила Ламия, но её голос слишком хорошо разнёсся под высоким стеклянным куполом. Монтрёй перевела на неё взгляд и выдержала паузу, за время которой Ламия успела выпрямить спину и принять почти образцовую позу. — Особенно в этом случае, мадемуазель Асари. Академия должна представить настоящих выпускников, а не версии, улучшенные к торжественному вечеру. — Я исключительно уточняла правила ради тех, кто постеснялся спросить самостоятельно, — сообщила Ламия с невинным выражением. — Не сомневаюсь в вашем бескорыстии, — сухо ответила преподавательница и указала тростью на исходные позиции. Выпускники первой ступени заняли исходные отметки в двух линиях, а представители второй расположились вдоль противоположной стороны зала, ожидая своей части репетиции. Некоторые продолжали негромко переговариваться: Этьен ещё раз показал Лукасу правильный поклон, Реми выразительно отвернулся, а Александр забрал у Маттео панель, чтобы тот наконец посмотрел на разметку под ногами. Мадам Монтрёй подняла трость, и разговоры прекратились. По первому аккорду рояля голубые линии на полу вспыхнули ярче, после чего первая пара выпускников начала движение. — Дистанция между вами должна сохраняться без того, чтобы вы постоянно проверяли её глазами, — предупредила мадам Монтрёй, проходя вдоль строя. — Вы представляете Шармбатон, а не участвуете в состязании по осторожному хождению над пропастью. Музыка стала громче, и первые выпускники двинулись по голубой разметке, одновременно удерживая темп, осанку и выражение спокойной уверенности. Уже на третьем такте Ноэми ускорилась, едва не наступила на каблук шедущей впереди девушки и резко отклонилась назад. Однокурснику за её спиной пришлось уйти в сторону, чтобы избежать столкновения, и строй на несколько мгновений потерял ровную линию. — Я знала, что ты попытаешься устранить конкурентов до вручения дипломов, но не ожидала, что начнёшь на первой минуте, — прошептала Ламия, сохраняя улыбку, предназначенную воображаемым гостям. — Это не я ускорилась, а она замедлилась, — возразила Ноэми сквозь зубы, почти не шевеля губами. — Вы ускорились, мадемуазель Рэнье, — произнесла Монтрёй, даже не повернув головы. — А мадемуазель Асари немедленно прекратит комментировать происходящее, если не хочет пройти весь маршрут в одиночестве перед пустым залом. Ламия прикусила внутреннюю сторону щеки, но её глаза всё равно блеснули от сдерживаемого веселья. — Я лишь поддерживаю моральное состояние группы, мадам, — сказала она, когда музыка оборвалась и всем пришлось вернуться на исходные отметки. — Ваше моральное состояние прекрасно переживёт десять минут тишины, — отрезала преподавательница, постукивая концом трости по линии перед её туфлями. Во время второй попытки Ноэми уже не торопилась, Ламия сохранила комментарии при себе, а строй наконец прошёл первую часть маршрута без столкновений и заметных нарушений. Катаржина двигалась ровно, считая такты про себя, но чем ближе становился центр зала, тем сильнее её взгляд стремился опуститься к линии под ногами. — Мадемуазель Домбровска, — произнесла Монтрёй, не останавливая музыку, и Катаржина сразу почувствовала, как внимание преподавательницы касается её почти физически. — Вы снова проверяете разметку, хотя знаете этот путь лучше большей части курса. Катаржина подняла подбородок, стараясь сохранить темп, но пальцы у неё всё равно напряжённо выпрямились вдоль юбки. — Я только проверила расстояние до линии, мадам, — ответила она, когда музыка стихла и строй замер на середине маршрута. — Вы не отклонились, — спокойно сказала Монтрёй, подходя ближе. — И даже если бы отклонились на несколько сантиметров, катастрофы бы не произошло. Смотрите вперёд. Она коснулась концом трости подбородка Катаржины, не поднимая его силой, а лишь обозначая нужное направление. — Но если я не буду проверять себя, я могу ошибиться, — сказала она тише, чем собиралась, и Монтрёй внимательно посмотрела ей в лицо. — Разумеется, можете, — без колебаний согласилась Монтрёй. — Тогда вы заметите ошибку, исправите её и продолжите движение. Взрослость заключается не в способности никогда не оступаться, мадемуазель Домбровска. Она заключается в том, чтобы не останавливаться после этого. Катаржина ничего не ответила. Кончик трости уже не касался её подбородка, но она ещё несколько секунд ощущала это место так отчётливо, словно на коже остался холодный след. Монтрёй вернулась к центру зала и дала знак пианисту начать заново. На следующем проходе Катаржина заставила себя не искать глазами голубую линию. Она выбрала точкой опоры солнечный прямоугольник у дальних окон и двигалась к нему, удерживая подбородок ровно. Первые несколько шагов вызвали почти физическое желание проверить ноги, однако она не опустила взгляд. До своей позиции Катаржина дошла без ошибки. Когда музыка закончилась, мадам Монтрёй коротко кивнула и сразу переключила внимание на следующего ученика. Этого оказалось достаточно, хотя напряжение в плечах исчезло не сразу. Примерно через час мадам Монтрёй позволила студентам сделать короткий перерыв, не покидая церемониального зала. Выпускники разошлись к окнам и столам с водой, облегчённо расслабляя плечи и обсуждая допущенные ошибки. Ноэми сразу принялась доказывать Ламии, что нарушение строя произошло исключительно из-за слишком медленного темпа первой линии, а та предложила вынести этот вопрос на рассмотрение независимой комиссии. У противоположной стены Этьен Морель изображал перед Лукасом идеальный церемониальный поклон, намеренно делая его всё глубже и торжественнее. Реми наблюдал за ним с выражением терпеливого разочарования, тогда как Маттео воспользовался паузой, чтобы снова открыть световую панель с расписанием. Александр отобрал устройство прежде, чем тот успел погрузиться в расчёты, и указал на мадам Монтрёй, уже занимавшую место возле возвышения. Теодор взял со стола стакан воды, но почти сразу поставил его обратно, заметив, что преподавательница собирается продолжить занятие. Через несколько минут голубые линии на полу погасли, и выпускники первой ступени собрались полукругом перед зеркальной стеной. Представители второй ступени расположились позади и по обе стороны от них, оставляя центр зала свободным. — Окончательный порядок официальной части был утверждён сегодня утром, и теперь я могу назвать тех, кто выступит от лица обеих ступеней, — сообщила она, принимая от помощницы тонкую папку с серебряным тиснением. Габриэль Арден, стоявший у правого края полукруга, прекратил негромкий разговор с одной из помощниц Монтрёй и убрал руки за спину. По тому, как спокойно он занял более прямую позицию, Катаржина поняла, что объявление вряд ли станет для него полной неожиданностью. — От выпускников второй ступени речь произнесёт месье Арден. По залу прокатились одобрительные аплодисменты, и Габриэль легко наклонил голову, принимая выбор без показной скромности. — Благодарю, мадам, — сказал он, положив ладонь на спинку ближайшего стула. — Я подготовлю текст к следующему занятию и постараюсь не заставить родителей выпускников пожалеть о том, что они приехали. — Постарайтесь начать с того, чтобы не превращать речь в выступление на научной конференции, — ответила Монтрёй, и в её голосе мелькнула едва заметная сухая ирония. Несколько студентов рассмеялись, а преподавательница открыла следующую страницу. — От имени выпускников первой ступени выступит мадемуазель Домбровска, — объявила мадам Монтрёй, переведя взгляд с папки прямо на Катаржину. Несколько мгновений Катаржина продолжала смотреть на преподавательницу, словно ожидала, что после её фамилии прозвучит исправление. Ноэми резко повернулась к ней, широко распахнув глаза, а Ламия с такой силой сжала её локоть, что давление ощущалось даже сквозь плотную ткань формы. По другую сторону полукруга кто-то начал аплодировать, и через секунду хлопки подхватили остальные выпускники. Ноэми присоединилась к ним первой, не сводя с Катаржины восторженного взгляда. Ламия наклонилась к её уху и негромко произнесла: — Только попробуй сейчас сделать вид, будто назвали не тебя. Катаржина не успела ответить, потому что мадам Монтрёй уже закрыла папку и посмотрела прямо на неё. — Мадам, вы уверены, что это не ошибка? — спросила Катаржина, выпрямляясь и стараясь не показать, как внезапно пересохло во рту. — Если бы я сомневалась в выборе, мадемуазель Домбровска, я бы не объявляла его перед всем выпуском, — ответила Монтрёй без раздражения. — Вы не являетесь лучшей студенткой по каждому предмету, — продолжила Монтрёй, и по залу прошёл едва заметный шум удивления от такой прямоты. — Именно поэтому мой выбор, как и выбор других преподавателей и директора, не связан с желанием выставить перед гостями перечень безупречных отметок. Кончик её трости мягко коснулся края возвышения, обозначая место, на котором Катаржине предстояло стоять перед сотнями гостей. — Вы показываете стабильно высокие результаты в нескольких совершенно разных областях. Серьёзно относитесь к древним и природным практикам, хорошо чувствуете музыку и за последние годы заметно выросли как исполнительница. Кроме того, вы представляли академию на европейских соревнованиях по верховой езде и сумели принять второе место с достоинством, даже если самой вам до сих пор кажется, что этого недостаточно. Катаржина невольно сжала пальцы у шва юбки, вспомнив последний барьер и утренний разговор с месье Дюмоном. Она не ожидала, что преподавательница вообще знает, как тяжело ей дался тот результат. — Академии нужен не идеальный ученик, — сказала Монтрёй уже чуть мягче. — Ей нужен человек, в котором учёба не существует отдельно от дисциплины, искусства, труда и жизни за пределами классов. Кроме того, вы умеете говорить ясно и не превращаете каждую мысль в попытку произвести впечатление на слушателей. Для выпускной речи это качество значительно ценнее показного красноречия. Позади выпускников Этьен наклонился к Лукасу и что-то негромко сказал, получив в ответ согласный кивок. Маттео оторвался от панели и внимательнее посмотрел на Катаржину, словно сопоставляя её имя с услышанным перечнем достижений. Александр не произнёс ничего, но перевёл взгляд на Теодора. Тот стоял неподвижно и смотрел на Катаржину с выражением спокойного удовлетворения, будто выбор преподавательницы лишь подтвердил то, в чём он давно не сомневался. Александр заметил это, едва приподнял бровь и вновь повернулся к возвышению прежде, чем друг успел отреагировать. — К финальной репетиции послезавтра вы и месье Арден подготовите письменные варианты речей, — продолжила Монтрёй. — После общего прогона останетесь со мной для отдельной работы. К этому моменту я ожидаю законченный текст, а не перечень красивых мыслей, которые вы надеетесь связать между собой непосредственно перед выходом. — Я расстанусь с надеждой на импровизацию, мадам, — пообещал Габриэль. — Для всех нас будет лучше, если вы сделаете это уже сегодня, — ответила она. Объявление закончилось, и мадам Монтрёй вновь заставила голубые линии вспыхнуть на полу. Выпускники первой ступени разошлись вдоль боковых отметок, а представители второй начали занимать центр зала для распределения танцевальных пар. Движение сразу разрушило прежний полукруг: студенты обменивались местами, поправляли форму и искали глазами знакомых среди будущих партнёров. Этьен учтиво предложил руку стоявшей рядом выпускнице, хотя распределение ещё не было объявлено, и получил от Монтрёй сухое напоминание, что собственная инициатива не является частью утверждённой схемы. Лукас рассмеялся громче остальных, пока его самого не отправили на противоположную сторону зала. Реми занял указанную позицию без возражений, но успел заметить, что наказание настигло Лукаса значительно быстрее, чем он рассчитывал. Маттео несколько раз пересчитал голубые отметки и только после предупреждающего взгляда Александра убрал панель в карман. Остальные студенты второй ступени выстроились рядом с ними, образуя широкий ряд напротив выпускников. Теодор снял форменный пиджак, аккуратно положил его на спинку стула и остался в светлой рубашке с тёмным жилетом. Он расстегнул пуговицы на манжетах, подвернул рукава ровно на один оборот и занял место рядом с Александром. Катаржина видела его без пиджака десятки раз — во время летних прогулок в Швейцарии, тренировок и неофициальных школьных встреч, — но сейчас почему-то внимательнее заметила точность привычных движений. Ткань жилета подчёркивала ширину плеч, а открытые запястья делали строгий образ менее официальным. Она задержала взгляд лишь на мгновение и сразу перевела его на мадам Монтрёй, объяснив себе, что просто пытается понять порядок будущих пар. Клеманс де Валькур заняла место через несколько человек от Теодора и поправила тонкий манжет рубашки. Рядом с ней стояли другие студентки второй ступени, приглашённые для открытия бала, но её собранность всё равно выделялась даже среди них. Она не смотрела на Теодора прямо, хотя один раз её взгляд задержался на оставленном им у стула пиджаке, а затем быстро вернулся к преподавательнице. — Пары сформированы по итогам прошлого и сегодняшнего занятия, — объявила Монтрёй, снова поднимая трость. — Я учитывала рост, чувство ритма, умение слышать партнёра и способность сохранять достоинство, когда человек напротив наступает вам на ногу. Ноэми тихо втянула воздух и посмотрела на преподавательницу с выражением человека, подозревающего личный выпад. Ламия наклонилась к ней и прошептала: — Некоторые критерии выглядят настолько точными, что я начинаю подозревать предварительное расследование. — Я никому не наступала на ногу намеренно, — прошептала Ноэми в ответ. — Мадемуазель де Валькур и месье Арден, — продолжила преподавательница. Клеманс вышла из ряда и направилась к Габриэлю, который встретил её лёгким поклоном и протянул руку. Она ответила тем же безупречно спокойным движением, заняла место напротив него и только после этого коротко посмотрела вдоль ряда оставшихся студентов. Её взгляд нашёл Теодора раньше, чем прозвучало следующее имя. — Мадемуазель Домбровска и месье Вальденберг. Теодор поднял голову и сразу встретился глазами с Катаржиной. Александр, стоявший рядом, без комментариев отступил на полшага, освобождая ему дорогу. Этьен проследил за движением друга с быстрым интересом, но Реми что-то сказал ему вполголоса, и тот удержался от реплики. Теодор пересёк зал без спешки, пока солнечный свет скользил по его рубашке и тёмным волосам. Катаржина расправила плечи, напомнив себе, что в выборе мадам Монтрёй нет ничего необычного. Они знали друг друга одиннадцать лет, неоднократно танцевали на занятиях и достаточно хорошо чувствовали движения друг друга. И всё же, когда Теодор остановился прямо перед ней, прежняя уверенность почему-то потребовала отдельного усилия. За его плечом Клеманс уже стояла напротив Габриэля, но смотрела не на своего партнёра, а в их сторону. Катаржина заметила этот взгляд лишь краем глаза и не придала ему значения. — Похоже, сегодня нам снова придётся доказывать, что мы умеем двигаться в одном направлении, — сказал он, протягивая Катаржине руку. В его голосе звучало привычное спокойствие, знакомое Катаржине ещё по швейцарским летним каникулам. Она вложила пальцы в его ладонь и почувствовала, как часть напряжения, оставшегося после объявления речи, действительно ослабевает. Теодор не сжал её руку сильнее необходимого и не попытался сразу повести к отметке, а дождался, пока она сама сделает первый шаг. В этом тоже не было ничего нового: рядом с ней он редко торопился, даже когда уже знал, куда собирается идти. Теодор подвёл её к отмеченной линии и остановился напротив, оставляя между ними положенное расстояние. Катаржина положила левую ладонь ему на плечо, а правую оставила в его руке. Его свободная ладонь легла ей на спину чуть ниже лопаток, осторожно, но достаточно уверенно, чтобы она сразу почувствовала направление будущего движения. Даже через плотную ткань формы тепло его пальцев оказалось заметнее, чем она ожидала. Катаржина выпрямилась и сосредоточилась на голубой отметке возле его обуви, хотя всего несколько минут назад мадам Монтрёй уже запретила ей искать опору в полу. — Я полагала, что после одиннадцати лет знакомства мы уже доказали способность двигаться в одном направлении, — заметила она, стараясь говорить непринуждённо, хотя близость его тела заставила её невольно расправить плечи. Теодор чуть склонил голову, и солнечный свет скользнул по тёмным волосам у его виска. — В Швейцарии ты обычно выбирала направление сама, а мне оставалось догонять и объяснять, почему взрослые снова подняли тревогу. Катаржина подняла на него взгляд и с удивлением обнаружила, что он улыбается не только губами: привычная сдержанность отступила и в карих глазах появилось тепло, которое редко было заметно со стороны. — Ты говоришь так, будто я была совершенно невыносимым ребёнком. — Ты была ребёнком, который однажды ушёл в горы за козой и искренне не понимал, почему все взрослые подняли тревогу, — ответил Теодор, удерживая её пальцы чуть крепче, когда вокруг начали выстраиваться остальные пары. — Она же застряла между камнями... — И поэтому ты решила, что разумнее всего застрять рядом с ней. Катаржина почувствовала, как улыбка сама появляется на её лице. — В итоге мы обе выбрались. — Благодаря тому, что я всё-таки смотрел на дорогу, — напомнил Теодор. На мгновение Катаржина перестала думать о речи, выпуске и сотнях будущих зрителей. За окнами ветер тронул верхушки кипарисов, прозрачные занавеси поднялись над подоконниками, а зал словно замер вместе с ними в ожидании первого аккорда. Вокруг них продолжалось распределение остальных пар. Александра поставили с высокой выпускницей дипломатического направления, которую Катаржина знала по имени — Элоизой Бержье. Этьен получил в партнёрши невысокую темноволосую девушку и сразу поклонился ей с такой торжественностью, что та не удержалась от смеха. Лукас оказался через одну пару от него и, заметив представление, повторил поклон с ещё большим преувеличением. Реми занял место напротив светловолосой выпускницы их курса, сохранив невозмутимое выражение, хотя уголок его рта дрогнул при виде выходки друзей. Маттео дольше остальных искал свою отметку и только после указания помощницы Монтрёй понял, что стоял на соседней линии. Несколько других студентов второй ступени заполнили оставшиеся позиции, и зал постепенно сложился в ровный рисунок из пар. — Исходное положение, господа, — произнесла мадам Монтрёй, проходя между парами и внимательно проверяя расстояние между ними. — Левая рука партнёра поддерживает ладонь партнёрши, правая располагается на спине, но не превращается в попытку удержать её на месте силой. Несколько юношей поспешно изменили положение рук, вызвав тихий шелест ткани и приглушённый смех у зеркальной стены. Монтрёй остановилась возле Катаржины и Теодора, окинула их быстрым взглядом и легко коснулась тростью его запястья. — Вы слишком низко держите руку, месье Вальденберг. При повороте мадемуазель Домбровска придётся компенсировать ваше движение плечом. Переместите ладонь ближе к середине спины. Теодор без возражений исправил положение. Его пальцы скользнули выше всего на несколько сантиметров, но Катаржина неожиданно ощутила это движение слишком отчётливо. — Так удобнее? — спросил он негромко, наклонившись ровно настолько, чтобы его голос не разнёсся по залу. — Да, теперь я хотя бы не чувствую себя предметом, который пытаются переставить на нужную отметку, — ответила она, выдыхая медленнее, чем требовалось после такой простой фразы. — Ты позволишь себя вести? — спросил Теодор, задержав взгляд на её лице. — В течение одного танца, возможно. — Для начала этого будет достаточно, — ответил Теодор. Он словно собирался сказать что-то ещё, но в этот момент рояль взял первый глубокий аккорд, и пары одновременно пришли в движение. Голубые линии на полу вспыхнули в ритме музыки, отмечая первые такты, а зеркальные панели умножили ряды танцующих, превращая отдельные фигуры в единый движущийся узор. Над ними медленно перемещались расписные облака, и нимфы на потолке повернули головы вслед за музыкой. Первые такты были знакомыми: три шага вперёд, плавное смещение в сторону и поворот, во время которого партнёры должны были сохранять одинаковое расстояние. Катаржина знала последовательность, однако по привычке мысленно считала доли и пыталась одновременно следить за положением стоп, линией плеч и следующей отметкой. Из-за этого тело двигалось точнее, чем свободнее. Теодор заметил напряжение раньше, чем она сама успела его признать. При следующем смещении его ладонь чуть изменила давление на её спину, заранее подсказывая направление. — Ты снова думаешь о ногах, — произнёс Теодор, направляя её чуть левее, прежде чем она успела отклониться от траектории. — После замечания мадам Монтрёй мне кажется, что теперь весь зал следит за тем, куда я смотрю, — призналась Катаржина, не отводя взгляда от его плеча. — Весь зал занят собой, а мадам Монтрёй следит за всеми одновременно, поэтому у тебя нет причин принимать это на личный счёт. Его голос оставался спокойным, однако Катаржина заметила тонкую жилку, проступившую у основания его шеи, когда они приблизились во время поворота. За их спинами Этьен сбился с шага, потому что попытался что-то сказать своей партнёрше, Лукас тихо рассмеялся, а мадам Монтрёй немедленно потребовала от обоих сосредоточиться. Катаржина невольно поняла, что Теодор прав: большая часть людей действительно была слишком занята собственными ошибками, чтобы следить за её взглядом. — Очень удобно говорить это человеку, которому предстоит выступить перед всей академией и делегациями половины магической Европы, — возразила она, и в следующую секунду его ладонь мягко усилила давление на её спину, предупреждая о смене направления. — Тогда смотри на меня, а не на зал, — сказал Теодор, встретившись с ней глазами. Катаржина подняла глаза прежде, чем успела придумать возражение. Знакомое лицо оказалось удобнее любой отметки на полу. Ей не приходилось искать его взгляд или угадывать, куда он переместится в следующую секунду. Теодор не отводил глаз, но и не рассматривал её с нарочитой настойчивостью. Он просто оставался перед ней, позволяя держаться за его спокойствие так же, как несколько минут назад она держалась взглядом за солнечный прямоугольник у окна. На следующем повороте Катаржина впервые не проверила положение ног, и их шаги всё равно совпали. Его ладонь предупреждала о смене направления раньше, чем движение становилось очевидным, и Катаржина постепенно перестала считать каждый такт. Музыка перестала дробиться на отдельные команды, собираясь в цельный ритм. В зеркале их движения выглядели согласованнее, чем Катаржина ожидала после стольких лет, в течение которых они редко оказывались рядом надолго. Общая память о чужих привычках, темпе и реакции тела сохранилась лучше, чем частота встреч. Клеманс танцевала с Габриэлем почти безупречно. Она сохраняла ровную осанку, точно попадала в музыкальные акценты и ни разу не вынудила партнёра корректировать шаг. Только во время поворотов её взгляд регулярно уходил левее собственного отражения. Там Теодор вёл Катаржину по внешней дуге, удерживая темп мягче, чем требовала разметка. Клеманс слишком хорошо знала его манеру двигаться, чтобы не заметить эту осторожность. Габриэль заметил направление её взгляда во время очередного поворота и осторожно изменил траекторию, чтобы они не столкнулись с соседями. — Ты сегодня следишь не только за нашей частью рисунка, — произнёс он негромко, поддерживая её во время остановки. Клеманс вернула внимание к партнёру и на мгновение сильнее сжала его пальцы. — Если одна пара нарушит композицию, мадам Монтрёй заставит повторять всех. — Безусловно, — согласился Габриэль. — Хотя мне казалось, что для оценки общей композиции полезнее смотреть в разные стороны. Клеманс чуть приподняла подбородок, и её лицо снова стало безупречно спокойным. — Мне казалось, ты умеешь не задавать вопросы, на которые тебе не собираются отвечать, — отрезала она. — Умею, — спокойно сказал он и перевёл её в следующий поворот. — Именно поэтому это был не вопрос. Во время следующего поворота Клеманс снова увидела ладонь Теодора на спине Катаржины. Ничего непозволительного в прикосновении не было: положение рук определила преподавательница, а расстояние между партнёрами оставалось правильным. И всё же Клеманс слишком хорошо помнила, насколько формально Теодор обычно выполнял подобные упражнения. Сейчас его рука реагировала на каждое изменение корпуса Катаржины раньше, чем того требовал рисунок. Клеманс сбилась всего на половину такта, почти незаметно для остальных, но Габриэль почувствовал это сразу и удержал их общую линию. На третьем повторении мадам Монтрёй усложнила рисунок, добавив быстрый разворот после диагонального шага и смену направления без остановки музыки. — Не предупреждайте партнёров словами, — велела она, подняв трость над головой. — Если вы не способны сообщить о движении положением руки и корпуса, значит, вы пока не танцуете вместе, а лишь выполняете одинаковую последовательность рядом друг с другом. Александр и Элоиза выполнили первый быстрый разворот без ошибки. Этьен слишком широко повёл партнёршу, едва не задев соседнюю пару, а Реми успел отступить прежде, чем столкновение произошло. Лукас не удержался от смешка, но тут же сам потерял половину такта. Мадам Монтрёй одним ударом трости остановила музыку и потребовала повторить связку с начала. Катаржина услышала изменение ритма слишком поздно и перенесла вес не на ту ногу. Каблук скользнул по гладкому полу, а тело по инерции подалось в сторону. Теодор среагировал раньше, чем она успела испугаться. Его ладонь мгновенно сместилась к её талии, удерживая корпус, а соединённые руки он прижал ближе к себе, не позволяя ей потерять опору окончательно. На одно короткое мгновение между ними почти не осталось расстояния. Катаржина почувствовала под ладонью плотную ткань жилета, движение его дыхания и твёрдую линию плеча, возле которого оказалось её лицо. Теодор не дёрнул её резко и не попытался сразу вернуть в рисунок. Он сначала дождался, пока она снова поставит обе ноги ровно. — Не торопись, — сказал он тихо. — Я тебя держу. Фраза отозвалась знакомым воспоминанием, где была горная тропа, мокрые камни возле дома бабушки Регины, детская ладонь, вцепившаяся в рукав Теодора. Он говорил ей это и раньше, но тогда слова означали только то, что она не упадёт. Сейчас Катаржина почему-то услышала их иначе, хотя ещё не смогла бы объяснить, в чём заключалась разница. — Я просто неправильно перенесла вес, — сказала Катаржина, выпрямляясь и возвращая голосу ровность. — Я заметил, — произнёс Теодор, однако в его взгляде не появилось ни раздражения, ни снисходительности. Он отпустил её не сразу, а только убедившись, что она действительно стоит устойчиво. Затем он вернул ладонь к середине её спины, и они заняли исходное положение, пока остальные пары готовились повторить связку. Через несколько позиций от них Этьен уже открыл рот, явно собираясь что-то прокомментировать, но Александр опередил его одним предупреждающим взглядом. Реми едва заметно усмехнулся, Лукас сделал вид, что полностью занят собственной партнёршей, а Маттео действительно ничего не заметил, потому что пытался восстановить в памяти последовательность шагов. Теодор не посмотрел ни на кого из друзей, сохраняя внимание на Катаржине до возобновления музыки. — Уже лучше, — объявила мадам Монтрёй после следующего прохода, и в её устах эти два слова прозвучали почти как щедрая похвала. На следующей попытке Катаржина не стала заранее бояться быстрого поворота. Она дождалась изменения давления его ладони, перенесла вес вслед за подсказкой и прошла связку без ошибки. Когда музыка оборвалась, Теодор не похвалил её вслух, но едва заметно кивнул, словно они вдвоём подтвердили что-то, не нуждавшееся в объяснении. Катаржина ответила тем же и только после этого поняла, что во время последнего круга ни разу не посмотрела под ноги. Мадам Монтрёй прошла вдоль пар, исправила положение плеч у одного из выпускников и остановила Ноэми, которая в конце поворота слишком широко отбросила руку. — Мадемуазель Рэнье, вы открываете выпускной бал, а не подаёте сигнал кораблю, терпящему бедствие. Ноэми послушно уменьшила амплитуду, хотя по выражению её лица было видно, что замечание кажется ей несправедливым. — Я пыталась добавить выразительности, мадам. Танец начал казаться мне немного предсказуемым. Её партнёр осторожно отодвинул лицо дальше от линии следующего жеста. — Предсказуемость иногда является достоинством, особенно когда рядом с вами находится человек, рискующий получить удар по лицу, — сухо ответила Монтрёй, указав тростью на партнёра Ноэми. Ламия, уже закончившая свою часть рисунка, прикрыла рот ладонью и всё же не смогла скрыть смех. — Я всё видела, — предупредила Ноэми, не поворачивая головы. Музыка остановилась, и пары получили несколько минут, чтобы перевести дыхание и выпить воды перед последним прогоном. По залу сразу прошёл шелест ткани и облегчённых разговоров. Александр подвёл Элоизу к ближайшему столу, прежде чем присоединиться к Теодору, но Этьен успел перехватить его и начал доказывать, что широкое движение рукой выглядит эффектно, если исполнитель достаточно уверен в себе. — Именно это Ноэми только что пыталась объяснить мадам Монтрёй, — заметил Лукас. — И потерпела поражение перед всем залом, — добавил Реми. Маттео тем временем чертил пальцем схему последнего разворота прямо на запотевшей поверхности стакана, пытаясь понять, в какой момент потерял ритм. Клеманс поблагодарила Габриэля за танец, отпустила его руку и направилась к столу с водой. Теодор и Катаржина оказались рядом, потому что их пара остановилась у той же стороны зала. Несколько секунд Клеманс молча наполняла стакан, следя за прозрачной струёй значительно внимательнее, чем того требовало простое действие. Затем она разгладила манжет рубашки и повернулась к ним. Выражение её лица оставалось безупречно спокойным, но пальцы чуть сильнее необходимого сжали тонкое стекло. — Вы хорошо смотритесь в паре, — сказала она ровным голосом, обращаясь к ним обоим, и только лёгкое напряжение в пальцах, обхвативших стеклянный стакан, выдавало цену этой любезности. — Мадам Монтрёй удачно распределила партнёров, — ответила Катаржина, не уловив в её словах ничего, кроме вежливой оценки. Теодор задержал взгляд на лице Клеманс чуть дольше, чем требовал простой ответ. — Рисунок действительно получился точным, — произнёс он спокойно. Его нейтральная формулировка не была ни грубой, ни особенно тёплой, и Клеманс поняла это быстрее Катаржины. — Рада слышать, — ответила она и сделала небольшой глоток воды. Габриэль, подошедший следом, перевёл взгляд с неё на Теодора и без лишних вопросов предложил Клеманс вернуться на исходную позицию, потому что мадам Монтрёй уже собирала пары для последнего прохода. Клеманс поставила стакан на стол и ушла вместе с ним, сохранив ровную осанку до самого центра зала. На последнем прогоне пары дважды прошли весь танцевальный рисунок без остановки музыки. Ноэми удержала руки в пределах безопасной амплитуды, Ламия не произнесла ни одного комментария до самого финального поклона, а Этьен впервые отказался от попытки добавить собственную интерпретацию. Лукас всё же усмехнулся во время одного из поворотов, но не сбился с шага. Александр и Элоиза двигались почти безупречно, Реми сохранил ровный темп, а Маттео наконец перестал мысленно высчитывать последовательность и позволил партнёрше вести его через сложный разворот. Катаржина во время первого круга один раз почувствовала желание проверить линию под ногами, но не опустила взгляд. На втором она уже не искала ни разметку, ни отражение в зеркале и следовала ритму, давлению ладони Теодора и знакомому положению его плеч. Когда музыка закончилась, их последние шаги совпали точно с финальным аккордом. Мадам Монтрёй осмотрела ряды и коротко произнесла: — Это уже похоже на открытие бала, а не на коллективную попытку пережить музыку. На сегодня достаточно, — объявила мадам Монтрёй, закрывая папку со схемами. — Послезавтра мы проведём окончательную репетицию церемонии в полном составе. Мадемуазель Домбровска и месье Арден принесут законченные письменные варианты речей и после общего прогона останутся со мной для отдельной работы. Остальным рекомендую помнить, что два свободных дня не дают вам права забыть всё, чему мы сегодня научились. — Она смотрела на тебя, — негромко сообщил Реми Этьену. — Она всегда смотрит на меня, когда говорит о талантливых учениках, — ответил тот. Студенты направились к нише у входа. Ячейки открывались одна за другой, узнавая магические подписи владельцев, и зал наполнился короткими серебристыми вспышками. Катаржина приложила ладонь к своему футляру, дождалась, пока защитная полоса погаснет, и забрала палочку. Тёплое дерево привычно легло в ладонь, возвращая ощущение завершённости, которого ей не хватало всё занятие. Ноэми тут же проверила свою коротким движением, заставив над пальцами вспыхнуть крошечную искру, и получила от Монтрёй предупреждающий взгляд. Ламия сообщила, что преподавательница замечает нарушения даже спиной, а значит, вполне может быть древним всевидящим существом, скрывающимся под видом специалиста по протоколу. — Я всё ещё слышу вас, мадемуазель Асари, — произнесла Монтрёй с другого конца зала. Ламия немедленно заявила, что именно это и подтверждает её теорию. Ноэми и Ламия первыми вышли в галерею, продолжая спорить о том, по чьей вине мадам Монтрёй чаще останавливала музыку. Катаржина задержалась у ниши, потому что ремень сумки перекрутился под сложенной формой, и ей пришлось заново его поправлять. Она слышала, как подруги постепенно удаляются к лестнице, всё ещё перебивая друг друга. Ноэми обернулась один раз, собираясь окликнуть её, но Ламия указала на объявление у стены и потянула подругу дальше, увлечённо читая что-то о расписании следующего дня. Ни одна из них пока не заметила, что Теодор остался у окна вместо того, чтобы уйти вместе с друзьями. У дальней стены старшие студенты тоже собирали вещи. Этьен продолжал обсуждать с Лукасом, насколько тёмно-синий парадный костюм способен считаться оригинальным выбором, если его носят половина выпускников дипломатического направления. Реми заметил, что оригинальность редко зависит от ткани и значительно чаще — от способности человека молчать хотя бы часть вечера. Маттео вновь открыл световую панель, проверяя расписание финальной репетиции, и едва не ушёл из зала без пиджака, пока Лукас не бросил его ему вслед. Габриэль попрощался с Клеманс у дверей и направился к преподавательнице, чтобы уточнить требования к речи. Клеманс задержалась возле своей сумки лишь на несколько секунд, затем вышла из зала вместе с двумя студентками научного направления, не посмотрев в сторону Теодора. Александр уже собирался последовать за остальными, когда заметил, что друг не двигается с места. Теодор стоял у высокого окна и застёгивал пиджак, однако его внимание оставалось обращено не к пуговицам и не к разговорам друзей. Он проследил за Катаржиной от ниши с палочками до распахнутых дверей и заметил, как она задержалась, поправляя сумку. В его взгляде не было растерянности человека, внезапно принявшего решение. Скорее спокойная сосредоточенность того, кто давно знал, что собирается сделать, и наконец получил возможность сказать об этом без посторонней аудитории. Александр проследил за направлением его взгляда, затем посмотрел на почти опустевшую галерею. Остальные друзья уже скрывались за поворотом, и лишь голоса Этьена и Лукаса ещё доносились с лестницы. — Похоже, твои обстоятельства наконец решили проявить к тебе редкую любезность, — негромко произнёс Александр, прислонившись плечом к оконной раме. Теодор перевёл на него взгляд, и в выражении его лица не появилось ни смущения, ни попытки отрицать очевидное. — Я тоже заметил, что она осталась одна, — ответил он, разглаживая манжет рубашки под рукавом пиджака. За окнами ветер прошёл по кипарисам, и их длинные тени качнулись на полу между мужчинами. — Тогда впервые за долгое время мир избавил тебя от необходимости просчитывать десять возможных последствий обычного разговора, — заметил Александр. Теодор снова посмотрел к дверям, где Катаржина читала появившееся на школьной панели объявление. — Меня беспокоит не разговор с ней, — произнёс он после короткой паузы. — Она знает, что между мной и Клеманс всё было непросто, но вряд ли понимает, что мы действительно расстались. Я не хочу, чтобы приглашение выглядело так, словно мне понадобилась замена за три дня до бала. Александр кивнул, и шутливость исчезла из его лица, потому что эта осторожность была ему понятна. — В таком случае скажи ей правду прежде, чем она успеет сделать неверный вывод, — предложил он. — Катаржина не нуждается в том, чтобы ты принимал решение за неё из опасения поставить её в неловкое положение. Теодор едва заметно приподнял бровь, но спорить не стал. — Именно это я и собирался сделать, — спокойно ответил Теодор. Теодор поправил манжет рубашки, забрал со спинки стула сумку и направился к дверям. Он не торопился, но и не оставил себе времени на новое обдумывание уже принятого решения. Александр проводил его взглядом, затем подхватил собственный пиджак и остался у окна, понимая, что на этом его участие действительно заканчивается. Катаржина уже собиралась спуститься по лестнице, когда услышала за спиной голос Теодора. — Катаржина. Она остановилась и обернулась. Ноэми и Ламия, успевшие дойти до нижнего пролёта, почти одновременно посмотрели сначала на неё, затем на него. — Идите, я вас догоню, — сказала Катаржина подругам, сразу заметив, как на лице Ламии появляется выражение живейшего интереса. Та уже приоткрыла рот, намереваясь задать вопрос прямо сейчас, однако Ноэми вовремя взяла её под руку и потянула вниз по лестнице. — Мы умеем проявлять деликатность, — громко сообщила она, утаскивая подругу вниз. — Я не успела проявить даже любопытство, — возмутилась Ламия. Их голоса ещё несколько секунд доносились с лестницы, затем стихли. Теодор подошёл к Катаржине уверенным шагом и остановился перед ней, не оглядываясь на студентов, которые всё ещё покидали зал. В зале оставались Александр, несколько помощников Монтрёй и Габриэль, всё ещё обсуждавший с преподавательницей структуру речи. Александр не пытался прислушиваться, но и не стал демонстративно уходить, потому что это привлекло бы к разговору больше внимания. Он занялся застёгиванием чехла на световой панели и позволил друзьям говорить без его участия. — Ты торопишься на ужин? — спросил Теодор, хотя по его тону было ясно, что он задержал её не ради случайной беседы. — Не настолько, чтобы не найти для тебя несколько минут, — ответила Катаржина, проведя большим пальцем по рукояти палочки. — Но предупреждаю: если ты хочешь обсудить мою речь, у меня пока нет ни одной подходящей мысли. — Я хотел поговорить не о речи, — сказал Теодор. Он не отвёл взгляда и не стал искать обходных формулировок. — Я хочу пригласить тебя на выпускной бал. По спокойствию его голоса Катаржина поняла, что решение возникло не во время сегодняшнего танца и не несколько минут назад у окна. Несколько мгновений Катаржина молчала. Приглашение не было чем-то невозможным: они действительно открывали бал вместе, знали друг друга много лет и легко находили общий ритм. И всё же формулировка Теодора меняла значение будущего вечера сильнее, чем она ожидала. Сквозь открытые двери в галерею проникал тёплый воздух, пахнущий лавандой, водой и нагретым камнем. Она чуть сильнее сжала палочку, возвращая себе привычную опору. — Мы ведь и без того будем открывать бал вместе, — произнесла она наконец. Теодор не отвёл взгляда и не позволил её словам превратить приглашение в обычную формальность, связанную с церемонией. — Я имею в виду не только открывающий танец, — уточнил он. — Я хочу встретить тебя перед началом церемонии, войти вместе в зал и провести с тобой весь вечер — если ты согласишься. Прямота его слов заставила Катаржину чуть сильнее прижать палочку к ладони, хотя в его тоне не было ни нажима, ни ожидания немедленного ответа. За его плечом зеркальная стена отражала почти опустевший зал, золотые полосы солнца и несколько студентов второй ступени, всё ещё собиравших вещи после репетиции. Среди отражений она не нашла Клеманс, но неприятное ощущение возможной ошибки мгновенно вернуло ей привычную осторожность. — А Клеманс? — спросила она, снова посмотрев на Теодора. — Я знаю, что между вами в последнее время всё было непросто, но не хочу оказаться внутри вашей ссоры только потому, что до бала осталось три дня. Теодор едва заметно напряг челюсть, словно заранее признавая, что сам оставил слишком много пространства для подобного предположения. — Мы не поссорились, — ответил он, сохраняя ровную интонацию. — Наши отношения закончились полтора месяца назад. Он не отвёл взгляда и не попытался подобрать формулировку, которая представила бы его поступок более благородным. — Сначала я предложил назвать это паузой, но это было нечестно по отношению к Клеманс, потому что я уже принял решение. Мне просто потребовалось время, чтобы назвать его тем, чем оно являлось. Катаржина слушала внимательно, отмечая не только смысл слов, но и отсутствие привычных дипломатических формулировок, которыми Теодор обычно закрывал темы, не предназначенные для посторонних. — Она знает, что всё окончательно? — спросила девушка, чуть смягчив голос. — Знает, — ответил Теодор. — Возможно, пока не хочет с этим соглашаться, и я не стану осуждать её за это. Он выдержал небольшую паузу. — Я понимаю, что твоё присутствие рядом со мной может вызвать разговоры, — продолжил Теодор. — Но ты не являешься заменой Клеманс и не должна соглашаться, если сама чувствуешь себя именно так. Его взгляд оставался спокойным и открытым, позволяя Катаржине самой решить, готова ли она принять не только приглашение, но и возможную неловкость вокруг него. — Я хотел пойти именно с тобой, — добавил Теодор, и эта фраза прозвучала тише предыдущих, хотя уверенности в ней было не меньше. Под рёбрами отозвалось неожиданное тепло, которое Катаржина не успела сразу назвать. Мысль о Клеманс не исчезла полностью, однако Теодор не просил поверить недосказанности и не пытался сделать её ответ обязательным. Он объяснил то, что мог объяснить, и теперь действительно ждал её решения. — Тогда я согласна, — сказала Катаржина и подняла голову, чтобы он не принял её ответ за уступку или вежливость. — Я пойду с тобой на бал. На лице Теодора не произошло резкой перемены, но напряжение незаметно ушло из плеч, а в карих глазах появилось тепло, которое Катаржина уже видела во время танца. — Хорошо, — ответил он, и после короткой паузы на его губах возникла сдержанная, но искренняя улыбка. — Я рад, что ты согласилась. — Только не рассчитывай увидеть платье раньше вечера, — предупредила Катаржина, неожиданно для самой себя решив сохранить лёгкость разговора. Теодор чуть склонил голову, и в его взгляде мелькнул интерес, который он не стал скрывать. — Теперь мне особенно интересно, чем оно заслужило такую степень секретности. Но ещё три дня я выдержу. — Это разумное решение, потому что Ноэми уже пыталась использовать дружбу, давление и откровенный шантаж, — заметила Катаржина, чувствуя, как напряжение окончательно отступает. — Тогда остаётся надеяться, что моё терпение будет вознаграждено, — произнёс Теодор. В интонации не было ничего откровенного, но Катаржина всё же почувствовала, как тепло поднимается к щекам. Те же слова, сказанные кем-нибудь другим, показались бы ей обычной шуткой. От Теодора они прозвучали иначе — достаточно, чтобы она впервые задумалась, каким именно взглядом он ожидает увидеть её на балу. Они попрощались, и Катаржина направилась к лестнице. Уже у поворота она всё же обернулась, словно хотела убедиться, что разговор действительно состоялся именно так, как она его запомнила. Теодор по-прежнему стоял у дверей и смотрел ей вслед. Он не отвёл взгляда, когда заметил её движение, а лишь едва заметно улыбнулся. Катаржина первой скрылась за поворотом, чувствуя, что согласилась всего лишь провести с другом один вечер, но почему-то привычные слова уже не возвращали ситуации прежнюю простоту. Когда шаги Катаржины стихли на лестнице, Александр закрыл чехол панели и подошёл к другу. Остальные уже ушли к обеденному залу, поэтому в галерее оставались лишь отдалённые голоса преподавателей и шум воды из садов. — Должен признать, ты справился без дипломатического протокола, письменных гарантий и участия нейтральной стороны, — заметил он, остановившись рядом. Теодор медленно повернул к нему голову, и выражение его лица ясно показало, что благодарности за наблюдение не последует. — Ты обещал, что твоё участие не потребуется. — Оно и не потребовалось, — невозмутимо ответил Александр, бросив взгляд на почти пустую галерею. Солнечный свет проходил сквозь стеклянный купол и подчёркивал едва заметную улыбку, которую Теодор ещё не успел полностью убрать с лица. — Я лишь убедился, что ты не решил в последний момент превратить приглашение в дипломатическую ноту. — Она согласилась, — произнёс он, и в этих словах не было ни удивления, ни торжества, только спокойное удовлетворение от того, что разговор состоялся честно и Катаржина ответила сама. Александр заметил это и перестал улыбаться насмешливо, потому что за внешней сдержанностью друга слишком хорошо различал серьёзность намерения. — Теперь главное — не совершить ошибку и не решить через неделю, что для её же блага тебе следует отступить, прежде чем она сама поймёт, чего хочет. — Сегодня я спросил её прямо и получил прямой ответ. Этого достаточно. — Сегодня — да, — согласился Александр. — Постарайся запомнить это ощущение. Теодор забрал сумку, и они вместе направились к выходу, где голоса друзей уже доносились с нижнего этажа.