Царевич

      — Деда, — мальчик дергал дедушку за рукав, широко улыбаясь даже глазами, а старик лишь хохотнул, подал продавцу несколько монет, и с нежной улыбкой протянул внуку леденец на палочке, алого петушка.       Вот оно - счастье. Домой они шли звонко хохоча. Точнее, Феофан заливался смехом, а старик лишь шел следом, улыбаясь, иногда останавливаясь, чтобы отдышаться. В последние дни ему стало хуже, но это ведь ничего? Он обещал, что поправится, вот мальчик и не волновался. Дедушка - никогда не врет!       Но дедушка соврал. К вечеру ему стало хуже. Значительно. Старик едва мог говорить, кашлял кровью и хрипел. Ему было около девяносто лет. Это много.       — Внучек, — старик нежно поглаживал чужую ладонь, из последних сил держа глаза открытыми. — Вон там, в сундуке, уже собранный мешок. Мора, одежда, документы, книги. Все, что есть. Ты езжай в город, тут ты никому кроме дедушки не нужен. Там попадёшь в дом очага. Не страшишь, там тебя выходят. Станешь взрослым потом, работать будешь, семью заведёшь. Может, деда не забудешь, сына в честь мою назовешь. Я люблю тебя, мой милый, — и затих, раз и навсегда старик закрыл свои карие глаза, а на губах его застыла блаженная улыбка.       На дворе была ночь, вдали выли волки, в доме, стоящем ближе к лесу, нежели к деревне, было слышно, как в лесу ломались ветки. Леший. Быть может, Кикимора, он видел их, малыш знал, что они ходят там. Чаще всего не замечают людей, обходят стороной. Но то днём. А сейчас была ночь. Дом был маленький, всего одна единственная комната, в которой находилось все: и печка, и стол, и небольшая штора, за которой была бочка. Там же была дверь и одно окошко. И был в этом домике теперь только он сам и мертвый старик. Слезы звучно стучали об пол. Где-то сзади раздался шорох. Чужая мозолистая, неприятная, словно наждачка, ладонь аккуратно дотронулась до его собственной.       — Ты не плакай, малыш. Утро наступит, а там мы с тобой пойдем в деревню, — Феофан был маленьким ребенком, домовой - был просто маленьким, вот и было оно одного роста.       — Ты уходишь? — что же будет с их с дедушкой домом, если даже домовой его покидает?       — Жарко тут становится, не к добру, — домовой грустно смотрел на еще теплого старика, качая головой, больше не проронив ни слова.       Так они и просидели до утра. Мальчишка - рыдая. Домовой - наблюдая. А потом, едва солнце взошло, Феофан схватил свою баклажу и двинулся в деревню. С дедушкой они доходили туда быстро, всего за час. Теперь он шёл туда медленно, за полчаса. Математически это было глупо, по сути - правдиво. В одиночестве время тянулось. Мальчик стучал во все двери, пока, наконец, ему не открыла знакомая старуха. Баба Тоня. Та, перепугавшись, тут же поняла, что означает одинокий мальчишка у ее порога сразу после рассвета. Старуха быстро разбудила сына, тот - своих сыновей, и все вместе они побежали по деревне. Через двадцать минут деревенские уже распределяли обязанности. Кто-то колотил гроб, кто-то - пошел за телом, кто-то уже начинал готовить стол, чтобы помянуть. А дети сидели подле обычно улыбчивого и тихого Феофана, жалея его. Девчушки обнимали его и гладили, мальчишки подбадривали и кивали, якобы понимая его. Никто не понимал.       Похороны прошли как в тумане. Все было сделано одним днём. Нашли, омыли, вырыли могилу, закопали. Гроб уже был почти готов к тому моменту. Деревенские всегда держали несколько полуготовых гробов, на случай, если кто-то из стариков отойдёт к богам. На ночь мертвеца отпевать никто не оставил. Страшились. Место у них было нехорошее, да и слава дурная. В соседнем поселении мертвец, дед-калека, не ходивший уж лет 20 перед смертью, поднялся посреди ночи и принялся утягивать всех за собой. По утру сожгли не одного, а двадцать.       Похороны прошли тихо и спокойно. Поминки затянулись до ночи. И тогда, во тьме, они увидели зарево. Мужики быстро побежали к источнику огня, но так же быстро вернулись. Кричали, не пускали никого. Это горел их дом. Их с дедушкой дом.       — Домовенок ночью сказал мне, что он уходит, ведь дома становится горячо, — старухи обнимали и тискали ребенка, но когда с его уст слетели эти слова - шарахнулись.       Все быстро оставили его. Завтра мужики должны были ехать в город, вот с ними и поедет. Так решили деревенские. А ночью переночует у Кузьмы - сурового мужика лет сорока, у которого еще молодой умерла и жена, и двое детей, и с тех пор он никого домой так и не привел. Кузьма молча постелил ему на печке, сам мужик спал на кровати - редкостная роскошь. Он молчал, если подумать, никогда даже слова Фаофанушке не сказал.       — В самом деле домового видал? — у мужика был сиплый, прокуренный голос, и смотрел он как-то по злому, недовольно, причём всегда.       — Да, — дедушка всегда говорил, что рассказывать об этом деревенским - нельзя, они никогда не понимали и не поймут.       — А здешнего видишь?       — Тут его уж много лет нет, — это была чистая правда, любой дом, в котором жил домовой, даже такой маленький и неказистый, какой был их с дедушкой, расцветал, было сразу видно, что домовенок приложил к этому свою морщинистую руку: свет из окон лил ярче, паутины появлялось меньше, как и пыли, воздух был свежее, стены - светлее, в этом же доме было холодно, несмотря на постоянно разожженую печку, темно, хотя в доме было много окон, пыльно и страшно.       Мужик что-то неопределённо хмыкнул, а после лег спать. Наступила ночь. Вот уже сутки дедушки не было в живых. Теперь, когда вся кутерьма улеглась, Феофан сделал то, о чем мечтал весь день - рыдал. Просто оплакивал единственного близкого ему человека. Дедушку.       Наступило утро. Люди суетились, загружая сани. Женщины, матери, жены и за редким исключением - дочери, провожали мужиков, загружали им вещи, хлопотали, давали наставления и списки покупок. Мужики проверяли собак и оленей, сани. Солнце еще не взошло, до восхода оставалось несколько часов, но было решено отправляться, чтобы, по опыту, успеть в город к полуночи. Вот только они не доедут. В воздухе пахло метелью и снегом, но никто и слушать не стал новоиспечённого сироту. Прошел всего день, а люди уже забыли чужое горе, не обращая на мальчишку внимания. Лишь Кузьма, одиноко стоящий поодаль, приметил его, подходя.       — Что думаешь? — мужик погладил бороду, сурово осматривая суетливый народ.       — Пахнет смертью и метелью, но они меня не слушают, — деревенские никогда его не слушали, в лучшем случае предпочитая игрорировать , в худшем - шарахаться и повторять молитвы.       — Говорят, мол, ты проклят. Врут. Проклятые смерть не учуят, и домового не увидят. Зуб ставлю, мамка у тебя непростая была. Старик как-то рассказывал про тот день, когда тебя нашел. Говорил, мол, красавица, высокая, белёсая, в шубе и кокошнике, драгоценностях и блеске. Одним словом - Царица, — кивнул, сам себе на уме, и ушел, оставляя мальчишку с этой информацией.       Разумеется, юный Феофан Сергеевич знал, что дедушка - вовсе не его дедушка. Старик был родом из Снежной, но большую часть жизни прожил в Ли Юэ, руководя своим собственным делом, а когда то прогорело вернулся на родину, доживать года. Привел в порядок отчий дом, вздыхал и сетовал, что по молодости не завел себе ни жены, ни детей. И, видимо, боги его услышали, потому что спустя несколько лет он нашел в лесу самого мальчишку. Нашёл при весьма странных обстоятельствах. Феофан знал, что мать бросила его, и иной раз обида брала свое, но раньше дедушка всегда находил способ его утешить и отвлечь. А теперь?       — Феофан! — мужики махнули ему рукой, приглашая в сани.       Олени двигались быстро, собаки бежали рядом, высунув языки, а женщины вдали махали платочками, смахивая слезы. Мальчик старался как можно лучше запомнить родную деревню, ведь что-то внутри подсказывало, что видит он ее в последний раз.       Так, впрочем, и оказалось. Дорога была сложная, петливая, а потом и вовсе началась метель. Как он и говорил. Мужики решили ее переждать, собрали из веток небольшое укрытие, соорудили что-то по типу большого шалаша, разожгли костры, прикрывая их своими спинами, только ничего не помогало. Метель была нещадная. Поднялись волнения. Феофан мало что слышал и понимал. Он ощущал вкус крови, чувствовал ее запах, но знал - кровь не его, его пахла иначе, она была с примесью морозного воздуха, еловых игл и звуком метели, пусть никто, даже дедушка, не мог этого понять. А он понимал. Когда стемнело, костры погасли, оставив лишь лампы, а метель усилилась, стало не до шуток. Хорошо бы вернуться, только вот найдут ли они дорогу назад? Собаки скулили, и ничто не могло их заставить пошевелиться. И тогда он услышал голос.       — Юныц Царевич, поди сюда, — голос раздавался из чащи леса, громкий и оглушительный, только вот никто кроме него самого не слышал этого. — Не бойся, поди сюда, — и Феофанушка пошёл, взвалил себе на плечи свою сумку, дернул какого-то мужика за штанину, бегло сказав, что идет на зов, но никто не обратил на него внимание, отмахнувшись, оно и понятно, кому какое было дело до писка сироты, когда они пытались понять, как им всем - выжить.       Чем дальше он шёл по лесу, тем меньше бушевала метель, тем теплее становилось, пока, наконец, мальчик не вышел на огромную поляну, на которой совсем не было снега, лишь зелёная трава и цветы, такие, какие дедушка ему показывал на картинках в книжках, привезенных из Ли Юэ. Там, средь цветов, сидел леший. Который? Кто ж их знает. Их было много, в каждом лесу, в каждом уголке. Даже сидя хозяин леса был огромен. Весь зеленый, заросший, он шебуршал средь цветов, рассматривая их.       — Садись, отдохни, поспи, потом иди себе на здоровье. Но не возвращайся туда, волки нынче злые, — Феофан знал значение своего имени, и всегда знал, что боги любят его, даже если родная мать бросила, поэтому, пожав плечами, сел подле хозяина, рассматривая цветы, за которыми он, судя по всему, ухаживал.       Прошел час, второй, может, третий. И мальчик уснул.       Проснулся Феофан Вексель уже на самой окраине леса, лежа в чужих заботливых и огромных руках.       — Коли встретишь мать, передай ей, что лес богам не служит, только себе самому, — и, опустив ребенка, махнул тому рукой, зашагав назад в чащу.       Странно. Почему он должен встретить мать? Разве Леший не знает, что та его бросила? Почему лес не служит богам? Разве те плохие? Вот он - Феофан, и боги его любят, дедушка всегда так говорил. Впрочем, долго размышлять об этом не пришлось, впереди была дорога, по которой одна за другой ехали телеги. Подойдя поближе, мальчик окрикнул какого-то старика, спросив, может ли тот его подвести. Дед согласился.       Удар пришелся прямо в челюсть, Феофан знал, что нельзя отвечать, но ничего поделать с собой не мог, поэтому, поднявшись на дрожащих ногах, с силой вломил здоровяку перед ним, повалив его на землю. Друзья бугая поутихли, ошарашенно наблюдая за происходящим. Тринадцатилетний ублюдок повалил здорового двухметрового лба и буквально раздирал его на части. Не было красивой и порядочной драки по понятиям, где, как говорили, вломить побольше, да посильнее. Он, словно дикий волк, набросился на добычу. Публика опомнилась только тогда, когда юноша с силой вдавил пальцы в чужие глазницы. Раздался незабываемый звук, за которым - душераздирающий крик. Только тогда Феофан и сам пришёл в себя. Пока прочие дружки, перепуганные и ошарашенные, пытались помочь другу, словно их перекошенные лица вернут ему глаза, юноша, схватив свою ношу, заодно и чужую прихватив, кинулся бежать. Куда? Не знал. Главное бежать. В лучшем случае его ждали стражники и разбирательства. В худшем - незаскдомстельная виселица. На нем уже было семь трупов, и сегодняшними стараниями мог повиснуть и восьмой. Отвратительное начало дня. Как он добежал до вокзала - не помнил. Наспех умылся и помылся в раковине, обтирая тело тряпицей, хмурясь, но что поделать? Переоделся в чистую одежду, привычно поместил очки на нос, сделал незамысловатую прическу, используя какие-то украшения, явно дорогие. Реплики и бижутерию он никогда не воровал, словно чуйка подсказывала. Закончив свой ритуал, Феофан Сергеевич неспеша вышел из туалета, делая вид, словно не стал там другим человеком. Ожидаемо, стражники уже отправились искать нарушителя. Ничего, билет был куплен заранее. Ожидаемо, они подошли к нему. Представились, спросили документы, и он их протянул.       — Легкой дороги, Федор Сергеевич, — как же легко было жить в мире, если на руках - поддельные документы, по которым тебе не тринадцать, а девятнадцать.       Для своих лет он выглядел довольно взросло. Высокий, по меркам тринадцатилетних, рост, острые черты лица, эдакая аристократическая внешность, которая не позволяла людям разглядеть обычное деревенское быдло, живущие воровством. Умный не по годам, начитанные и даже чуть-чуть обученный, он не позволял усомниться в себе.       Поезд прибыл, и по пирону раздался легкий стук сапог на небольшом каблучке. Проводница, с широкой улыбкой проверила билет. Пожалуй, единственную настоящую вещь при нем. Указала на купе, которое он полностью выкупил, предложила чай, и скрылась за дверью. Что ж, пока все шло гладко. Разумеется, убийство семи, чудо будет если не восьми людей просто так не замять. Первого он убил барыгу, на которого работал. Украл деньги, оружие. Кто станет думать на одного из жалких сироток? Все, включая органы власти, решили, что это междоусобица, не более. Второй - старый начальник городской стражи. Редкостный ублюдок, впрочем, заслужил. Ни один ребенок не уходил от него невинным. Даже родные дочери. Следом наступил черед щедрых господ. Их он перестрелял с блаженной улыбкой. На миг показалось, что сами боги за ним наблюдают, не в силах скрыть ужаса. Что ж, он был бы рад, потому что боги - это отдельные мрази. Седьмым стал торговец поддельными документами. Он, из всех перечисленных, нравился Феофану больше всего. Но что поделать? Ублюдок пригрозил сдать его, а этого допустить нельзя было. И вот теперь, несомненно, появится восьмой труп. Самый непреднамеренный. Но разве он мог иначе? Толпа Бугаев зажали девчушку, уже разодрав на ней платье и стянув шубу. Вексель никогда не считал себя героем, но и чудовищем - тоже. И вот итог. Разница между монстром и чудовищем лишь в том, что первый таким стал, а второй - родился.       Проводница аккуратно раскрыла дверь, заглянула, и проговорила несколько торопливых слов о том, что они пробудут на станции не менее двух часов из-за снежного бурана, поэтому есть возможность выйти и подышать свежим воздухом, или покурить, тут кому как. Вексель, только разлепивший глаза, сонно кивнул ей, принимая информацию. Но, по правде говоря, никуда идти не хотелось, посему, выдохнув, он включил лампу, аринявшисл читать. Зрение и так было хреновое, мягко говоря, но что поделать?       Служба протекала спокойно. Армия стала лучшем решением его проблем, как бы забавно это не звучало. Это не только помогло без лишний вопросов покинуть столицу и отвести от себя подозрения, укрепляя позиции своей фальшивой личности, но и дало нужную защиту и опыт. Теперь у него было вдоволь еды, одежды и кров над головой. Служба протекала весьма сносно. Изначально из обучали основам, и пусть половина всевозможных нормативов были им успешно провалены, но вторая, парадоксально, успешно сданы. По стрельбе Вексель и вовсе поставил рекорд части. С первой попытки, без предварительного ознакомления и подготовки он попал в центр всех мишеней. Максимальный результат из возможных. Бег, впрочем, тоже вопросов не вызвал. В совокупности эти два направления дали ему не только уважение командиров, увидевшись средь сброда потенциал, но и опасания сослуживцев, которые страшились трогать лучшего стрелка и бегуна в части. Следом открылись новые таланты Федора Сергеевича. Безупречные алгебраичкие способности. Лучшие счетоводы части считали медленнее и хуже, чем он. Весьма быстро юноша занял благоприятное местечко в канцелярии. Как бы не хотелось командирам испробовать талант стрелка, но с бумагами в руках он смотрелся неоспоримо естественнее. Служба шла ненакладно, хорошо. Она принесла больше плюсов, нежели минусов. Помимо закрытия базовых потребностей без вечных драк и краж, Феофан, наконец, смог достойно углубиться в изучение финансовой науки. Книги ему предоставляли радушно, надеясь, видимо, что в будущем он так и останется служить в части. Оно и понятно, ведь доходы выросли, расходы упали, а уважение возросло. Настолько, что в один из дней всё перевернулось вверх дном. Поступил приказ. Сам первый предвестник, Капитано, решил наведаться к ним, чтобы разведать, как дела у такой перспективной части. Сказать, что люди суетились - ничего не сказать. Но самое забавное случилось когда предвестник прибыл не через неделю, как было заявлено, а уже к вечеру того же дня, когда было получено письмо. Руководство ещё даже не успело начать готовить часть к прибытию начальника, когда тот ступил на порог.       Капитано зашел в здание тихо, без лишней суеты. Он двигался по коридорам тенью, несмотря на свои габариты. И первым, кого он встретил, не считая стоящих на посту безмолвных статуй в людском обличии, был Феофан. Едва успев поприветствовать предвестника, юноша был грубо отодвинут в сторону начальником части. Тот радостно защебетал о чем-то, вытирая легкую испарину расшитым платочком, невзначай сетуя, что у них здесь топят - будь здоров! Следующие несколько часов первый предвестник следовал за руководством части, молча, не проронив ни слова. И, наконец, уже около полуночи, нелегкая жизнь привела их в небольшой кабинет, где, как правило, заседали бухгалтера. И сам Вексель, оставшийся на месте допоздна. Стоило всей своре зайти, как капитано замер, казалось, смотря прямо на него. Стало жутко.       — Почему до сих пор тут? — во время их шествия кое-кто из сопровождающих отбивался от свиты, забегал в этот райский уголок, залпом выпивал кофе со спиртом и бежал обратно, посему Феофан прекрасно знал о том, что Капитано молчал с самого своего прибытия, до этого момента.       — Работа никогда не заканчивается, господин первый предвестник, — в ответ высшее руководство что-то хмыкнуло, а следом мужчина медленно, словно дикий зверь, подошел к небольшому столу, рассматривая лежащие на нем бумаги.       Финансовые отчеты, запросы, схемы, и махинации - все лежало как на ладони. Мужчина вчитывался. Сначала один лист, потом другой. На двадцатом он присел на стул, стоящий подле стола, и жестко скомандовал.       — Принесите мне его личное дело, — и в этот момент Феофан Сергеевич уже был готов прощаться с жизнью, мысленно оплакивая несчастную, короткую, все четырнадцать лет длинною. — Все, кроме Федора Сергеевича - прочь, — приказал первый предвестник, стоило личному делу оказаться у него в руках, после чего клетка закрылась окончательно.       Мужчина молча читал, минут пятнадцать, может двадцать. А потом закрыл дело, положил его на край стола, и, сцепив руки в замок, уставился прямо на Векселя.       — Сколько тебе лет, только без вранья - хуже будет, — ну, он попался, хорошо хоть никто оплакивать не будет.       — Четырнадцать, — мужчина слегка наклонил голову в бок, видно, удивляясь.       — А служишь уже год. Продолжай. История, имя, зачем ты здесь. Говори, — голос был холодным, но не сердитым, скорее заинтересованным, словно у отца, что журил ребенка, словно у дедушки, когда тот был жив и поймал внука за рисованием прямо на печке.       — Феофан Сергеевич Вексель. Служить пошёл, чтобы с голоду не сдохнуть. Всяко лучше, чем бродяжничать. Тут кормят, учат, одевают, обеспечивают, еще и платят за мои старания. Да и вдобавок я набираюсь опыта. Нечего рассказать, в целом, — рассказать то было что, только это все детали, о которых можно было спокойно умолчать.       — Что ж, Феофан Сергеевич, не поведаешь мне, как ты заполучил фальшивые документы? — предвестник поднялся со своего места, принявшись расхаживать по помещению.       — Нашел нужного человека, отдался ему одной ночкой и получил, что надо, — Капитано замер, резко обернувшись.       — Отдался?       — Лучше один раз, чем регулярно, как на прочих рабочих местах. Личико у меня смазливое, проститутки даже в бордель зазывали, но я пока не настолько в отчаянии, — для него это казалось нормой, просто истиной, чем-то неважным, особенно учитывая, что Морозов был красив собой, настолько, насколько мог быть привлекателен сорокалетний мошенник, да и приятным бонусом стало то, что спустя несколько дней он убил его.       — Принеси мне всю чёрную бухгалтерию.       — Нет ее.       — Не ври.       — Не вру, я последний документ доел перед тем, как вы сюда зашли. Чаем запил, — и, лучезарно улыбнувшись, юноша показательно поднял чашку, в которой еще плескались остатки мятного чая.       — Бухгалтер от бога.       — Терпеть их не могу.       — Бухгалтеров?       — Богов, — капитано, казалось, задумался, а после громко расхохотался, качая головой.       — Звать тебя к себе, я так понимаю, бесполезно. Но знай - буду рад увидеть. Служи уж, бухгалтер. Но ответь на последний вопрос: богов ты за что ненавидишь?       — А за что мне из любить? Отца я не знал, мать бросила меня на морозе умирать, дедушка, приютивший меня, умер в мои едва пять. До дома очага я так и не добрался, а когда пришел туда, уже успевший отведать хуев, так там отведал и тумаков. За что мне любить этих сраных богов? Меня пиздили, насиловали, и держали словно домашнюю зверюшку, потому что я красивый и юный. И нередко это делали люди с глазом бога. Так если такие выблядки его получают, а я, желающий выжить - нет, так может и нахуй этих богов? — Капитано не ответил, лишь кивнул и вышел.       Два года службы пролетели быстро. Теперь ему было пятнадцать. Сослуживцы провожали его с уважением и почетом, а начальник части намекал на то, что юноше всегда здесь рады, но не в качестве бухгалтера на полставки, а руководителя финансами. Впрочем, сердце лежало к другому. Остаться здесь означало лишить себя развития, жизни. Одно и то же из года в год. Это было не его. Феофан всегда любил жить по принципу " все или ничего". Ему всегда хотелось попробовать себя в бизнесе.