Царевич

      Многие говорят, что время - лечит. Анастасия Федоровна искренне в это верила. И тогда, когда отец не вернулся, а она сама стала крио Архонтом, и тогда, когда сестра сгинула, и тогда, когда муж покинул ее, и даже когда маленький сынок исчез из ее жизни, она не сдавалась. Ожесточилась, превратила свое сердце в лед, в оружие, но не сдавалась. Она подняла мятеж против небесного порядка, собирала вооружения, людей, а потом, по ночам, тайком гуляла средь своих подданных, слушая их пересуды. Одни ликовали, другие сетовали и не принимали. Много слов она слышала, еще больше - забыла, но одни запали ей в душу, не давали спать по ночам, навязчивой мыслей преследуя.       — Вон у Нюрки нашей сын то того, умер. Не пережил морозы то, а она что? Было вслед за ним ушла, так нет, родила потом второго, и вот тебе счастье! — старая беззубая карга беседовала со своей седовласой подругой, а та ей активно кивала, наверно, даже не слушая, о чем велась речь, но Царица слушала, слышала, думала.       С каждым днем эта идея нравилась ей все больше, откладывалась в ее сознании, преследовала ее. А потом, однажды ночью, привычно нарыдавшись вдоволь, она закрыла глаза, ожидая услышать чужие крики, но вместо этого раздался звонкий смех. Там, стоял напротив, маленький мальчик что-то старательно рассказывал ей, а поняв, что слушательница плохо исполняет свою работу, надул щечки, притопнул ногой и куда-то побежал, звонко захохотав, зазывая за собой. Такой нежный, такой маленький, такой ранимый и прекрасный. Сын. Утром Анастасия Федоровна проснулась с тем, что, казалось, давно покинуло ее - с надеждой. Быть может, людская молва не врет? Счастье и правда можно обрести вновь? Она потеряла одного сына, но может воспрянуть духом с другим. Это не замена, это попытка найти новый смысл, дать продолжение своим идеям. Попытка начать снова жить.       Идея преследует её долго. Месяц, второй. Пьеро подле нее хмурится. Ничего не возражает, но и не поддерживает. Наблюдает. И в какой-то момент Царица начинает тонуть в сомнениях, а потом снова закрывает глаза. Тот же ребенок, тот же заснеженный лес, тот же звонкий смех. Утром она просыпается не просто с надеждой, а с решимостью. Молодой солдат, Сергей Михайлович, имеющий забавную фамилию, больше подходящую банковскому служащему, чем фатуи, улыбается широко и ярко. Юноша здоров, красив, услужлив и влюблен в свою Царицу. Она пересиливает себя и дарит ему ночь. Одну единственную, не больше, ни меньше. Но этого хватает. Спустя три месяца все становится очевидно, вот только вместо радости ее настигает огромная пустота. Нет трепета, нет любви, лишь липкий страх, ненависть ко всем, включая себя, и отторжение. Ребёнок отличался от своего старшего брата. Первенец был шумным, неспокойным, не давал о себе забыть. Младший, казалось, уже в утробе понимал, как обстоят дела. И это раздражало еще больше.       Когда ребенок появился на свет, она робко взяла его на руки, сразу после Пьеро. Пьеро был первым, и держал его с таким трепетом и лаской, словно это был его собственный сын. Малыш не плакал. В какой-то момент, повитухи начали бояться, что он и вовсе родился мёртвым, ведь где это видано, чтобы малыш не плакал? А этот не плакал, лишь широко улыбался, смотря своими большими, невероятными глазами. Но в душе не разлилась та всеобъятная материнская любовь. Она не чувствовала ничего. Держала эту кроху на руках, и не понимала, зачем он ей нужен. Не было того трепета и любви, как с первенцем. Была лишь пустота.       Как она не старалась - полюбить малыша не смогла. Вся забота о ребенке упала на плечи Пьеро, но тот не возмущался, лишь широко улыбался, играя с малышом. Никто более не знал о том, какой секрет хранится в глубине заполярного дворца. Мальчик был тихим, нежным, покладистым. Идеальный ребенок. Анастасия Федоровна его ненавидела.       Прошел месяц. Безразличие переросло в ненависть. Она ненавидела его и ненавидела ровно так же себя. Малыш был замечательным, умом Царица это понимала. Сердцем - нет. Агрессия, вспышки гнева, ругань с Пьеро. А потом отчаяние. Еще большее, чем раньше.       Лес встретил ее морозными объятиями, словно сообщая, что сохранит любой секрет своей госпожи. Это была самая глушь Снежной, там, где даже Селестия не достанет. Малыш не плакал на руках, лишь смотрел своими большими глазами. На душе стало мерзко. Она это пересилила. Нежно опустившись к сугробам, Анастасия Федоровна в последний раз взглянула на своё несчастное чадо. Все, в чем был виновен этот ребенок - ее собственное безумие.       — Пора прощаться, мой дорогой, — в голосе впервые за месяцы появилась нежность и радость. — Прости, но лучше так, чем жизнь подле меня. Холод унесет тебя быстро, мой милый, — малыш не плакал, как и всегда. — Доброй ночи, Феофан Сергеевич Вексель, — какая ирония: бог ему не только не явился, но и покинул, чего уж там, она даже свою фамилию ему не дала.       Сын не плакал, лишь смотрел своими фиолетовыми глазами на мать, словно испытывая. Где-то треснула ветка, и она, со страху быть пойманной за самым страшным грехом, убежала, бросая собственное дитя. Пьеро поймёт ее, примет. Но, Царица должна была признать - так стало легче.       Дряхлые руки с нежностью подхватило ребёнка, спешно осматривая его. Цел, жив, здоров. Старик выдохнул. Мальчик широко зевнул, осматривая новое лицо.       — Что ж это такое, — перепуганно бормотал старик, заворачивая малыша в свой тулуп. — Довели страну - уроды. Как же так, как же так, — он сокрушался, не понимая, как родная мать может так запросто бросить свое дитя на смерть. — Феофан, да? Пойдем, дедушка о тебе позаботиться, — малыш заулыбался, начал довольно причмокивать, словно понимал, о чем его новый знакомый говорит. — Умный, далеко пойдёшь.       Прошло пять лет с тех пор, как Анастасия Федоровна бросила свое чадо в лесу. Вернувшись, она смыла с себя остатки вины горячей водой, и жетско прикрыла Пьеро, даже не дав расспросить.       — Он мертв, — больше вопросов не последовало.       И с тех пор она старалась не вспоминать о своем несчастном ребенке, до этой ночи. Снова тот сон, что много лет назад. Тот самый лес, где она когда-то бросила своего младшего сына. Снова он. Фиолетовые глаза смотрели с любовью и лаской, словно издеваясь. Десткий хохот бил по ушам. Хотелось кричать, прогнать его.       — Дедушка, быстрее! — наконец, спустя столько лет, ей удалось разобрать эти быстрые и звонкие слова.       Царица обернулась, не веря своим глазам. Позади нее стоял дряхлый старик, опираясь на палку. Он нежно улыбался, отвечая ребенку, пока тот хохотал, а затем унёсся вперёд.       — Ой, внучок, побереги ты меня, — мужчина ковылял следом, но было видно, сколь много боли и неудобств ему это доставляло, но он не кричал на малыша, не останавливал, лишь шёл следом, улыбаясь.       Утром она проснулась в холодном поту. Собиралась быстро, подхватив Пьеро под руку. Объясняла сбивчиво, рыдала. Казалось, все те чувства, и материнские, и вина, все нахлынуло разом именно сейчас. Верный друг молчал, слушал, кивал, но молчал. Так они и оказались на том самом месте. Нашли следы, побрели по ним, наткнулись на маленькую деревушку, где, тяжко вздыхая, люди неохотно отвечали чужакам.       — Федька то, дед, помер уж с месяц то. Говорят, мол, сердце не выдержало, старику то девятый десяток пошел. Ребенка жалко. Мальчик был у него, хороший такой. Феофанушка. Старик его в лесу нашел, думали уже - к беде, а нет, малыш - золото! Тихой, недурной, умненький, славненький. Дедушке помогал. Что с ним сталося - не знаю уж. Старик как умер, мальчишка сам прибежал. Схоронили деда, а пока дело это шло - дом и сгорел. Говорят, мол, кто-то из мужиков в город его увез, в дом очага отдать. Куда ж его теперь оставлять одного? Сами мы тут никто не потянем лишний рот, даже если такой замечательный, — пышная тетка все сетовала и сетовала на судьбу мальчишки, вздыхала, вытирая притворные слезы.       Было все равно. Следом они с Пьеро направились в дом очага. Шумное место, толпы детей, которые с восхищением разглядывали царицу и ее приближенного. Далее - расспросы, учеты, осмотр детей. Ни одного похожего. До дома очага он не доехал.       Две недели метаний закончились трагично. Снова вернувшись в ту деревушку, они встретили ту же женщину. Ее рыданиям не было конца. Все мужики, вот поехали в город, погибли по дороге. Волки растерзали. Не выжил никто.       Сердце рухнуло в пятки и оттуда уже не поднялось. Дорога домой забылась, последующие дни - тоже. Пьеро был рядом, но молчал.       — Скажи хоть что-нибудь! — молчаливый надзор давил, вынуждая потерять последние крупицы разума.       — Это ты его убила, — вот так просто, четыре слова, в каждом из которых - неумолимая истина.       Годы шли, раны затянулись, оставляя уродливые шрамы. Первое её дитя погубило небеса. Второе - она сама. И не было ей прощения.       Очередная ночь, очередная прогулка. Морозный воздух и пустынные улицы. Люди уже спали в своих домах, со своими семьями. Лишь она и еще некоторые неприкаянные души слонялись без дела по городу. Откуда-то сбоку раздался юношеский голос.       — Прошу прощения, у вас не найдётся сигаретки, — мальчишка едва ли был ей по плечи, весь он являл собой жалкое зрелище: потрепанная, оборванная одежда, немытые волосы, грязные от копоти руки, неряшливые очки, явно больше, чем нужно, но его умение говорить резко контрастировало со всем этим.       — Не рано ли? — фыркнула ее величество, тогда как юноша лишь качнул головой, серьёзный.       — Рано мне мешки с углём таскать, чистить дымоходы, камины и делать плочую подобную работу. А сигарету - не рано, — и, выдохнув, развернулся, даже не попрощавшись, лишь двинулся куда-то за угол, откуда уже доносился громкий смех.       Ребята постарше хохотали, но мальчишка не обращал на них внимания, упрямо двигаясь туда, куда надо. Лишь когда он скрылся из поля зрения, юноши смогли отсмеяться.       — Сигаретку, ему, пожалуйста, ха! Босяк ведет себя, словно царевич! Думает, раз зовут его мудрено, так он сразу часть элиты, ну-ну, — юнолай раздражала явно не чужая вежливость, а по ощущению - сам факт существования.       Иногда она видела больше, чем хотелось бы.       Ночью снова снился сон. Тёмный подвал, запах дыма о копоти, чужие хриплые вздохи и приглушённый голоса откуда-то сверху.       — Феофан, ты долго будешь там жопу чесать? — сердце упало куда-то в ноги.       — Уже иду, — слишком радостно отозвался мальчик, особенно для того, кто весь грязный и холодный занимался самой чернушной работой в свои едва тринадцать лет.       Анастасия Федоровна присмотрелась. В чужой стальной хватке блеснул знакомый предмет. Юноша поднялся. Она стояла там, внизу, слушая с замиранием сердца. Спустя минуту раздался смех, неприятные комментарии, а после - прямое предложение вымыть нищенка и подложить в постель. За этим последовало четыре выстрела. Еще несколько минут - и юноша, весь в крови, спустился назад. Схватил какую-то сумку, спрятанную за механизмами, и вышел, хохоча.       Она дрожала, рыдала, сбивчиво рассказывала о том, что видела во сне. Пьеро слушал, не перебивал. Потом пообещал - найдёт.       Прошло пять лет. Так и не нашел.       В одном из богатых домов произошёл несчастный случай. Якобы, четверо друзей напились и перестреляли друг друга, вот только пятилетний поварёнок поведам им совсем другое. Якобы господа очень любили мальчишек, да чем нежнее - тем лучше. Вот один и не выдержал, сначала раздобыл оружие, потом всех убил, а следом сбежал, попутно захватив себе " моральную компенсацию ".       По прошествию двух лет она совсем отчаялась. Вероятно, теперь ее сын далеко. Скорее всего забыл Снежную, как страшный сон. Оно и к лучшему. Пусть живет себе, пока она, заглаживая свою вину, избавит этот мир от небесного порядка.       — У Дотторе появился новый подчинённый, говорят, смышлёный. Математик и финансист.       Ей было плевать.       — Анастасия Федоровна, вы видели нового главу банка северного королевства? Уверяю, юноша - способный. Двадцать четыре года, а всего за пять месяцев вывел Снежную на четвертое место по экономике!       Ну и хорошо.       — Уверяю тебя, Настенька, он - лучшее вложение!       В их деле пригодится любая помощь. Новый предвестник? Пусть так. Пьеро знает, что делает.       — Ваше Величество, — она знала, что Панталоне было тридцать лет отроду, только вот смотря на это лицо, больше двадцати давать не хотелось.       Нежные черты, мягкие волосы, волнистые, если не кудрявые, ухоженные. Обворожительный, но статный и строгий образ. Все в девятом предвестнике кричало о его превосходстве, богатстве и силе. Смотря на него невольно начинаешь верить, что дело фатуи - только бравое, а все методы - оправданы. Мужчина говорил тихо, но четко. Глаза, спрятанные за оправой очков, были закрыты. Несмотря на невероятную нежность, это был определённо взрослый мужчина. Статный, высокий, под два метра ростом, но больно худой. Он производил впечатление, и весьма приятное, посему Анастасия Федоровна была удовлетворена его кандидатурой. Надо бы имя его узнать, хотя бы. Принят Панталоне был через старое доброе кумовство. Пьеро попросил ее, рассказав, что Дотторе, вечно холодный, злобный и травмированный учёный, сидящий в своей лаборатории, словно в склепе - сам пришел к нему, упал на колени, буквально, и умолял дать шанс своему другу банкиру, уверяя, что это выгодная инвестиция. Когда ошарашенный Пьеро не нашелся с ответом, наглец принялся за шантаж, верно, испугавшись отказа. Сказал, что либо главу банка северного королевства делают предвестником, либо ир придётся искать нового кандидата на роль второго. Громкие слова, особенно для того, кто ненавидел людей. Впрочем, Пьеро сообщил, что и сам раздумывал отдать финансовые дела фатуи полностью в нежные руки банкира. По сути, неофициально, он уже с ними со всеми разбирался, и весьма успешно.       — Феофан Сергеевич, — чужой голос резко вырвал царицу из размышлений, и та удивленно уставилась на робкого юношу-солдата, что тут же принялся перед ней рассыпаться в благовейных комплементах.       — Что случилось? — Регратор говорил нежно, но властно, при этом без злобы.       Юноша наклонился к своему предвестнику, а после тот медленно поднялся, проговорил извинения, поклонился, и напоследок раскрыл свои яркие, фиолетовые глаза, блеснув ими. Внутри Царицы все похолодело. Она уже много лет назад похоронила своего сына, заочно, у себя в покоях, оплакивая дитя, которое сама и погубила. А теперь он стоял перед ней. Красивый, высокий, статный, умный. Сирота, босяк, добившийся всего сам. Оказавшийся в рядах предвестников. Ее сын. Кровь и плоть. Хотелось сказать много, а сделать - еще больше. Но начинать надо было с малого.       — Ты знал! — это было не обвинение, а неумолимая истина.       — Я догадывался. Какова вообще была вероятность, что твой потерянный сын не только выжил на улицах снежной, но и добился высот? Я хотел, чтобы ты увидела его сама, Настя, — Пьеро был невозмутим, но за всем этим фасадом скрывалась злоба и гнев, которые так никуда и не делись даже за столько лет. — Оставь его. Если ты пойдёшь к нему и признаешься во всем, то в лучшем случае сегодня будет последний день, когда мы видели его и Дотторе. Не руби с плеча, — она кричала на него, не помнила, не слышала даже что, но мужчина, впрочем, и бровью не повел, добил чай, поклонился и вышел, словно ничего не случилось.       Она прорыдала всю ночь, а на утро заявилась в кабинет Регратора. Предлог был глупый - желание узнать, все ли у него хорошо. От волнения и непривычки, Анастасия Федоровна не удосужилась даже постучать. Было утро, около семи, но он уже был на месте минимум часа три. Подчиненные сетовали, что господин работает за всю организацию. Она бы не удивилась. Дверь распахнулась, только вот картина предстала перед ней совсем не так, что она ожидала. Вместо собранного и занятого делами Панталоне, Царица увидела Феофана, что, прижимаясь к, какая ирония, Зандику беспечно сопел, пока второй предвестник бессовестно храпел. Взгляд скользил дальше. Голова сына лежала на одной руке Дотторе, пока вторая, не обремененная тяжестью, бесстыдно лежала на чужой... Заднице! Анастасия Федоровна выскочила из кабинета так быстро, как только могла. Поверить только! Зандик и Феофан! Верно, сама Селестия ее наказала за все грехи.       — Дотторе ради него на колени упал, а этого он не делал даже при нашем знакомстве в пустыне, где он буквально умирал, лежа пластом. Зря ты, — да, это она зря.       — Он мой сын, — женщина и сама не знала, что испытывала по этому поводу.       — Своего сына ты убила тридцать лет назад, а там спит Панталоне, который всю ночь разбирал наши финансовые дела, а обнимает его - Дотторе, который буквально вытянул его с того света. А теперь иди к себе, поспи, и подумай, что ты творишь.       Обиды не было, ведь каждое сказанное слово - абсолютная правда.