Цена кристальных глаз

Первое утро в Астрахани началось для Антона не с привычного, резкого звонка будильника, а с ослепительного, почти агрессивного солнечного диска, который бесцеремонно пробился сквозь тонкие занавески его новой комнаты. Здесь, на юге, солнце было совершенно иным, нежели в Москве. Там оно казалось размытым, блеклым, вечно спрятанным за плотной пеленой смога и тяжелых свинцовых облаков. Здесь же оно заливало комнату густым, почти осязаемым медовым светом, в котором лениво кружились золотистые пылинки. Антон открыл глаза и несколько секунд просто лежал, не шевелясь. Воздух в комнате, несмотря на открытое окно, был теплым и сухим, пропитанным незнакомыми запахами: речной влагой великой Волги, пылью, нагретым асфальтом и едва уловимым, горьковатым ароматом степной полыни. Парень медленно сел на кровати, спустив ноги на прохладный ламинат. В груди мгновенно вспыхнуло то самое чувство, которое согревало его изнутри с самого вчерашнего вечера – сладкое, трепетное, почти нереальное. Надя. Его. Надя любит его. Он вспомнил каждое слово из её вчерашнего сообщения, и глупая, счастливая улыбка сама собой поползла по лицу, заставив металлические замочки брекетов натянуться на зубах. Брекеты... Его вечный комплекс, напоминание о дедовских генах. Но теперь, когда Надя призналась ему в любви, этот комплекс казался таким ничтожным. Если она полюбила его таким, значит, всё это неважно. Но реальность быстро вернула его на землю. Сегодня был понедельник. Их первый день в новой, абсолютно чужой школе №37. Антон поднялся и подошел к зеркалу. Из зазеркалья на него смотрел высокий, худощавый парень с непривычно белесыми, растрепанными волосами и большими, кристально-голубыми глазами, опушенными длинными ресницами. В Москве его часто дразнили за эту смазливость, называли девчонкой, и этот страх – снова оказаться мишенью для насмешек – ледяной иглой вонзился в его сердце. Он натянул приготовленную с вечера школьную форму: классические темные брюки и свежую, пахнущую стиральным порошком белую рубашку. Воротничок слегка давил на горло, усиливая нарастающее чувство удушья от подступающей паники. — Тош, ну ты где там застрял? Мы опоздаем в первый же день, и это будет фиаско! — Оля громко постучала в его дверь, не дожидаясь ответа, и заглянула внутрь. Она выглядела безупречно, несмотря на заплаканные накануне глаза. Оля умела собираться в кулак, когда это было необходимо. Её точно такие же, как у Антона, белесые блестящие волосы были аккуратно расчесаны и рассыпались по плечам, голубые глаза сияли, а стройную фигуру идеально подчеркивала школьная юбка и приталенная блузка. За ней в Москве бегала половина школы, и Антон не сомневался, что здесь история повторится. — Иду я, иду, — пробормотал Антон, наспех забрасывая на плечо рюкзак, в котором лежал его дневник и пара чистых тетрадей. Они вышли из подъезда современного ЖК и сразу же окунулись в мягкую южную прохладу раннего утра. Путь до школы №37 обещал быть недолгим, но Антон и представить не мог, насколько он окажется красивым. Их дорога пролегала вдоль одного из многочисленных городских каналов. Вода в нем была спокойной, темной и глубокой, как зеркало. В ней идеально отражались раскидистые ивы, склонившие свои гибкие ветви к самой кромке воды, и старинные купеческие особняки с полуразрушенной, но всё еще величественной лепниной и коваными балкончиками. Золотая южная осень только-только начинала раскрашивать листву, и под ногами ребят мягко шуршали первые опавшие листья и крупные, блестящие каштаны. Воздух был чистым, свежим, и Антон поймал себя на мысли, что если бы не парализующий страх перед новой школой, он бы с удовольствием растянул эту прогулку на несколько часов. Вдруг в его кармане требовательно и громко зажужжал айфон. Антон достал телефон, ожидая увидеть сообщение от Нади, но на экране высветилась невзрачная иконка приложения «Max». Парень поморщился, и волна глухого раздражения поднялась внутри. — Боже, какой же убогий этот Maкс, — вслух выругался Антон, листая экран. — Ну кто вообще додумался перевести всю школу на этот кошмар? После быстрого, вылизанного до мелочей Телеграма, Max казался настоящим издевательством над здравым смыслом. Приложение безбожно лагало, интерфейс выглядел так, будто его создавали программисты-любители в начале двухтысячных: топорные шрифты, пиксельные иконки и вечно зависающие чаты. уведомления приходили либо пачкой раз в три часа, либо не приходили вовсе. Но руководство школы №37 было непреклонно – всё официальное общение, домашние задания и расписание публиковались только там. Антон с трудом открыл группу их нового класса, которая называлась лаконично и сухо: «11 Б класс». — Так, — пробормотал он, щурясь от яркого солнца. — Оповестили о расписании. Первым уроком у меня математика. Кабинет 304. Третий этаж. Отлично, сразу под удар. — А у меня биология на первом этаже, кабинет 108, — Оля заглянула в свой телефон, на секунду нахмурившись, но тут же вернула лицу безразличное выражение. — Ладно, братик, держись. Если что – пиши. Хотя в этом «Максе» твоё сообщение дойдет ко второму уроку. Они подошли к массивным кованым воротам школы №37. Здание школы внушало трепет. Это была монументальная сталинская постройка середины двадцатого века. Величественный фасад из серого камня украшали массивные колонны, поддерживающие высокий портик, а над главным входом красовался отреставрированный советский герб. Огромные, тяжелые дубовые двери с бронзовыми ручками казались воротами в какую-то другую, строгую и требовательную эпоху. Внутри школа дышала историей, смешанной со свежим запахом недавнего ремонта. Высокие трехметровые потолки были украшены гипсовой лепниной, широкие коридоры заливал свет из огромных арочных окон, в лучах которого медленно танцевали незаметные пылинки. На полу лежал идеально начищенный, блестящий светлый линолеум, отражающий свет люстр. Запах здесь был классическим, въевшимся в стены за десятилетия: смесь влажной хлорки, дешевого сладкого парфюма старшеклассниц, кожаных курток и умопомрачительно вкусного аромата свежей выпечки, доносившегося из столовой на первом этаже. В вестибюле было шумно. Сотни учеников сновали туда-сюда, смеялись, делились сплетнями за прошедшие выходные, хлопали друг друга по плечам. Антон и Оля остановились у раскидистой пальмы в большой кадке. — Ну, мне туда, — Оля указала пальцем в сторону длинного коридора первого этажа. Она порывисто обняла брата, прижавшись щекой к его плечу. — Удачи, Тош. Прорвемся. — Удачи, Оль, — тихо ответил он, чувствуя, как внутри него рушится последняя стена безопасности. Она ушла, быстро растворившись в толпе школьников. Антон остался один. Каждый шаг вверх по широкой мраморной лестнице на третий этаж давался ему с трудом. Ноги казались налитыми свинцом. Ладони мгновенно стали влажными, и он то и дело вытирал их о ткань брюк. Сердце колотилось в грудную клетку так сильно и часто, что парню казалось, будто этот стук слышат все окружающие. Горло сжал спазм, во рту пересохло. Он безумно, до дрожи в коленях боялся этого дня. Боялся косых взглядов, шепота за спиной, вопросов. Боялся снова стать изгоем. Отыскав на третьем этаже табличку с номером 304, Антон замер перед дверью. На секунду он прикрыл глаза, судорожно вдыхая прохладный школьный воздух, и мысленно повторил слова Нади: «Я люблю тебя. Мы со всем справимся». Этот внутренний спасательный круг помог ему сделать выдох. Он протянул руку, взялся за холодную металлическую ручку и толкнул тяжелую деревянную дверь. Как только Антон переступил порог класса, гомон и смех, царившие внутри, мгновенно оборвались. Воцарилась та самая, липкая и мертвая тишина, которой Антон боялся больше всего на свете. Тридцать пар глаз, оценивающих, любопытных, равнодушных и откровенно насмешливых, одновременно уставились на него. Время словно остановилось. Антон почувствовал, как к горлу подкатила тошнота от паники, а лицо обдало жаром. Он замер у доски, не зная, куда деть свои длинные руки и куда девать взгляд. Все смотрели на его белесые волосы, на его дорогую, идеально сидящую московскую одежду, на его испуганные голубые глаза. Учительницы, Лилии Павловны, в кабинете не было, её стол у окна был пуст, на нем аккуратной стопкой лежали лишь классные журналы и методички. Класс был предоставлен сам себе, и сейчас этим «самим себе» стал он – новенький. Чужак. Из-за первой парты среднего ряда медленно поднялась девушка. Она не просто встала – она словно выплыла навстречу Антону, двигаясь с поразительной грацией и уверенностью, которая сразу выдавала в ней человека, привыкшего держать всё под своим контролем. Антон невольно засмотрелся, и его паника на миг отступила, уступая место чисто эстетическому удивлению. Девушка была невероятно аккуратной, ухоженной и стильной. На ней был надет серый обтягивающий кардиган из тонкого, мягкого трикотажа, который мягко обрисовывал её стройную, женственную фигуру. Из-под кардигана виднелся воротничок приталенной белоснежной рубашки, застегнутой на все пуговицы. Темные брюки-клёш идеально сидели на бедрах, делая её и без того длинные ноги просто бесконечными, а на ногах красовались аккуратные туфли на небольшом устойчивом каблуке. Её светло-русые, блестящие волосы были уложены в сложную, безукоризненно аккуратную французскую косичку, из которой не выбивалось ни единого непослушного волоска. Весь её облик дышал строгостью, опрятностью и скрытой силой. Она подошла к Антону почти вплотную. От неё пахло дорогим кремом для рук и легким, ненавязчивым цитрусовым парфюмом. — Привет, — её голос оказался чистым, звонким и удивительно спокойным. Она дружелюбно, но изучающе улыбнулась уголками губ, рассматривая его лицо, задержав взгляд на брекетах. – Ты ведь Антон Петров? Наш новый ученик из Москвы? — Да, привет... — Антон с трудом выдавил из себя слова, чувствуя, как его голос предательски дрогнул. — Это я. — Очень приятно. Я Екатерина Смирнова, староста этого класса, — представилась она, слегка склонив голову набок. В её умных карих глазах светилось профессиональное любопытство лидера. — Рада знакомству. Ты не переживай так, наши только с виду такие дикие, на самом деле они не кусаются. Просто у нас редко появляются новенькие, да еще и посреди учебного года. Лилия Павловна сейчас задерживается в учительской у директора, оформляет твои документы, так что пока можешь присаживаться. Катя повернулась к притихшему классу и, мгновенно растеряв всю свою мягкость, громко и властно произнесла: — Так, одиннадцатый «Б», закрыли рты и перестали пялиться на человека, как на музейный экспонат. Занимайтесь своими делами. Класс нехотя зашумел снова. Кто-то вернулся к обсуждению игр, кто-то уткнулся в телефоны, но косые, любопытные взгляды всё равно продолжали лететь в сторону Антона. — Вон там, на третьем ряду, у окна, есть свободная парта, — Катя указала рукой на место. — Садись туда, там хороший обзор и Лилии Павловне будет удобно тебя видеть. Если возникнут какие-то вопросы по расписанию или учебникам — сразу обращайся ко мне, я помогу. — Спасибо, Катя, — искренне поблагодарил Антон, чувствуя, как тяжелый камень медленно скатывается с его души благодаря этой неожиданной поддержке старосты. Он прошел к указанной парте, стараясь смотреть строго перед собой. Поставил рюкзак на стул, сел и достал чистую тетрадь. Солнечный свет из большого окна мягко упал на его парту, согревая руки. Антон опустил руку в карман и достал телефон. На экране всё еще висело то самое, спасительное сообщение от Нади: «Я безумно скучаю по тебе... Хочу обратно в твои объятия». Парень прикрыл глаза, чувствуя, как по телу разливается волна теплого, окрыляющего счастья. Ему было всё равно на косые взгляды одноклассников, на строгую школу. У него была Надя. Его любимая Надя, ради которой он готов был вытерпеть любые трудности в этом новом, неизведанном южном городе. Он бережно убрал телефон обратно в карман, готовый встретить свой первый урок с высоко поднятой головой, совершенно не подозревая, какая жестокая ложь скрывается за каждым словом на его экране. Воздух в кабинете математики, казалось, окончательно застыл, превратившись в плотную, вязкую субстанцию. Катя Смирнова, стоявшая у доски с классным журналом в руках, обвела класс своим строгим, испытующим взглядом. — Напомните-ка мне, — её голос прозвучал четко и звонко, — кто у нас сегодня по графику дежурный? — Бабурин Семён! — выкрикнул кто-то с задних рядов, и этот выкрик был встречен коротким, глумливым смешком. С задней парты, тяжело дыша и задевая стулья, поднялся Семён. Антон невольно сжался. Бабурин был огромным, но не той атлетической статью, которая вызывает уважение, а какой-то рыхлой, давящей массой. Высокий, сутулый, с неестественно красным лицом, густо усыпанным воспаленными прыщами, он казался воплощением неопрятности. Его школьный пиджак лоснился на локтях, а на воротнике рубашки виднелись несвежие пятна. Семён не спеша, вразвалочку, направился к доске, но, поравнявшись с партой Антона, резко остановился. Парень почувствовал, как к горлу подкатила тошнота. От Бабурина исходила невыносимая волна тяжелого запаха: смесь застарелого пота, дешевого табака и чего-то гнилостного. Когда Семён заговорил, обдав Антона зловонным дыханием, у того перехватило дыхание от омерзения. — Слышь, новенький, — Семён цыкнул сквозь желтоватые зубы, и его взгляд, полный презрения, заскользил по лицу Антона, задерживаясь на брекетах. — Ты, я вижу, у нас из чистеньких. Давай-ка, морда московская, поработай руками. Сотри с доски за меня. Живо. Это тебе приветствие такое от коллектива. Класс замер. Это был неприкрытый приказ, попытка сразу поставить новенького на место обслуживающего персонала. Антон почувствовал, как внутри него, под слоем привычной тревоги, закипает холодная, колючая ярость. Он всегда был нелюдимым, старался избегать конфликтов, но когда дело касалось прямого унижения и таких откровенно грязных оскорблений, что-то в нем менялось. Антон медленно встал. Он был ниже Бабурина и в три раза тоньше, но в его взгляде сейчас было столько ледяного спокойствия, что Семён невольно замолк. — Послушай, Семён, — голос Антона звучал удивительно ровно, без единой дрожащей ноты. — Твое стремление делегировать обязанности дежурного похвально с точки зрения менеджмента, но абсолютно бездарно с точки зрения логики. Видишь ли, попытка утвердить свой сомнительный авторитет за счет принуждения к физическому труду лишь подчеркивает твою интеллектуальную импотенцию и неспособность справиться с простейшим алгоритмом школьного устава. А учитывая твой... специфический аромат, я бы на твоем месте больше беспокоился о гигиене, а не о чистоте доски. Знаешь, чистая совесть не так важна, как чистая рубашка и свежее дыхание. — Чё?... — Очевидно, Семён не понял ни слова. Класс ахнул. Кто-то на задних рядах громко и заливисто «заулюлюкал», кто-то присвистнул. Катя Смирнова удивленно приподняла бровь, оценив остроумие новенького. Такого никто не ожидал. Лицо Бабурина из красного стало багрово-синюшным. Прыщи на его лбу, казалось, вот-вот лопнут от ярости. Он сделал тяжелый шаг к Антону, сокращая расстояние до минимума. Запах гнили стал невыносимым, Антон едва сдерживал рвотный позыв, глядя на поры засаленной кожи Семёна. — Ты че, бессмертный?! — прорычал Семён, занося огромный кулак. — Я тебе сейчас эти железки в глотку за... В этот момент дверь кабинета с оглушительным грохотом распахнулась, едва не слетев с петель. В класс буквально влетела Лилия Павловна, учительница математики и классный руководитель. Лицо её горело от гнева, а руки крепко сжимали локти двух парней, которых она буквально тащила за собой, как нашкодивших котят. Это были Пятифанов и Будаев. Пятифанов – крепкий, скуластый парень с дерзким взглядом, и Будаев – чуть пониже, с вечной ухмылкой на лице. — Опять! Снова! — гремел голос Лилии Павловны на весь этаж. — Пятифанов, Будаев! Сколько можно?! Я вас в какой раз ловлю в крыле младшеклассников? Что вы там забыли в их шкафчиках? Опять свои электронные сигареты курили? Дышать же нечем, воняет этой вашей химией на весь коридор! У младших детей пример берете или их травите?! Пятифанов, несмотря на крепкий захват учительницы, едва сдерживал смех. На его лице играла наглая, обезоруживающая улыбка. — Ну, Лиль Павловн, — протянул он своим хрипловатым голосом, косясь на класс. — Не серчайте вы так. Мы просто... заблудились. Территория большая, заплутали пацаны, с кем не бывает? Чего сразу про курение-то? Мы за здоровый образ жизни, честн-слово! Будаев за его спиной громко фыркнул, пытаясь спрятать лицо в воротнике свитера, чтобы не расхохотаться в голос. — Да-да, Лилия Павловна, — поддакнул он. — Мы там это... потерянную совесть Пятифанова искали. Думали, может, первоклашки подобрали. — Замолчите оба! В кабинет директора пойдете после уроков! — Лилия Павловна наконец отпустила их и прошла к своему столу, тяжело дыша. Бабурин, воспользовавшись суматохой, медленно отступил от Антона. Он выглядел как побитый пес, но в его глазах всё еще горела злоба. Проходя мимо, он почти бесшумно, так, чтобы слышал только Антон, процедил: — Повезло тебе сейчас, московский. Молись на Лильку. Но ты запомни: в этой школе за слова отвечают. Ты еще поплатишься. Мы еще поговорим. Антон медленно опустился на стул. Его руки всё-таки начали немного дрожать от пережитого стресса, но внутри было странное чувство триумфа. Он посмотрел на свои тетради, потом на Катю, которая едва заметно кивнула ему, словно одобряя. Запах Бабурина постепенно выветривался, сменяясь ароматом мела и свежевымытых полов, но неприятный осадок остался. Первый урок в Астрахани еще даже не начался, а Антон уже понял — скучно здесь точно не будет. Он вспомнил про Надю, и это воспоминание стало его щитом против угроз Бабурина. Если она его любит, он выдержит что угодно. Даже вонючего Семёна. Лилия Павловна, тяжело дыша после очередной педагогической баталии в коридоре, с грохотом опустила на учительский стол увесистую стопку классных журналов и методичек. Пятифанов и Будаев, всё ещё давясь беззвучным смехом, нехотя поплелись к своим партам на задних рядах. Потрепанный вид хулиганов и их наглые, сияющие самодовольством физиономии ясно давали понять: директорский выговор для них – лишь повод для гордости. Учительница поправила съехавшие на кончик носа очки в тонкой металлической оправе и сделала глубокий вдох, пытаясь вернуть лицу строгое и профессиональное выражение. Её цепкий, усталый взгляд заскользил по рядам парт. Она искала его. — Так, одиннадцатый «Б», успокоились! — громко скомандовала она, постукивая ладонью по столу. — Где наш новый ученик? Антон Петров, ты здесь? Антон почувствовал, как внутри всё сжалось в тугой холодный узел. Только-только улегся адреналин от стычки с Бабуриным, как его снова выдергивали на всеобщее обозрение. Он медленно поднял руку: — Да, я здесь. Взгляд Лилии Павловны наконец зафиксировался на нем. Она приветливо, хоть и немного устало, кивнула: — Отлично, Антон. Встань, пожалуйста. Расскажи классу немного о себе. Откуда приехал, в какой школе учился. Давайте поприветствуем нового товарища. Подняться со стула во второй раз за последние десять минут показалось Антону непосильной задачей. Ноги были словно из ваты. Он встал, чувствуя, как тридцать пар глаз снова сфокусировались на нем, как лучи мощных прожекторов. Лицо парня мгновенно обдало жаром. В горле пересохло, а язык будто прилип к нёбу. Адреналин всё еще давал о себе знать, мешая мыслить связно. — Ну... это... — Антон сглотнул, его голос прозвучал тише и глуше, чем ему хотелось бы. Он неловко переступил с ноги на ногу, пряча влажные ладони в карманы брюк. — Меня зовут Антон Петров. Я... мы с семьей переехали из Москвы несколько дней назад. Учился там в обычной гимназии. Ну, в общем, всё. Это представление вышло скомканным, неловким и каким-то детским. Антон мысленно обругал себя за слабость. Ему безумно хотелось поскорее провалиться сквозь землю или хотя бы сесть обратно на свой стул. С заднего ряда, прямо за спиной притихшего Бабурина, донесся отчетливый, издевательский хмык. Это был Пятифанов. Он сидел, развалившись на стуле и закинув ногу на ногу, крутя в пальцах дорогую гелевую ручку. На его скуластом лице, озаренном дерзким уличным обаянием, играла снисходительная ухмылка. Рома был признанным авторитетом класса, негласным лидером, чье слово ценилось местными парнями превыше учительских нотаций. И упускать возможность прощупать новичка он явно не собирался. — Из Москвы, говоришь? — Пятифанов подался вперед, опершись локтями о парту, и прищурился. Его голос, хрипловатый и уверенный, разнесся по притихшему классу. — Слышь, столичный, а ты там в своей гимназии говорить-то не разучился, пока смузи через трубочку сосал? А то шепчешь тут, как девица на выданье. Смотри, у нас тут воздух южный, суровый. Как бы твои московские понты вместе с брекетами не обветрились в первый же день. Шутка была грубой, банальной, построенной на самых заезженных стереотипах, но Рома владел аудиторией безупречно. Как только он замолчал, класс буквально взорвался. Парни на задних партах покатились со смеху, хлопая ладонями по столам, девчонки захихикали, поглядывая на Антона с явным злорадством. Даже Будаев заржал в голос, толкая Пятифанова в плечо: «Ну ты выдал, Ромка!». Антон стоял посреди этого гула, и внутри него что-то окончательно надломилось. Страх и робость, сковывавшие его секунду назад, внезапно испарились, уступая место чистой, ледяной и очень острой ярости. Он понял: если он промолчит сейчас, то его московское прошлое и его внешность станут для этих людей вечной мишенью. В Москве он терпел. Здесь он больше этого делать не станет. Он поднял голову и посмотрел прямо в серые, насмешливые глаза Пятифанова. Его взгляд стал холодным и твердым, как сибирский лед. — Рад, что моя скромная персона вызвала у тебя такой бурный восторг, — произнес Антон. Его голос больше не дрожал. Он звучал тихои настолько отчетливо и весомо, что смех в классе начал стремительно затихать, уступая место изумленному молчанию. — Приятно осознавать, что для расширения твоего кругозора потребовался целый переезд человека из столицы. Надеюсь, процесс адаптации к новым, сложным для тебя терминам вроде «гимназия» не перегрузит твой и без того утомленный никотином интеллект. А по поводу брекетов не переживай – они хотя бы исправляют дефекты, в отличие от твоих шуток, которые, судя по всему, исправить уже невозможно. В кабинете воцарилась гробовая, звенящая тишина. Словно кто-то резко выключил звук во всем здании. Это был не просто ответ. Это был хирургически точный, высокоинтеллектуальный удар по самому больному – по репутации Пятифанова как крутого парня. Антон не опустился до банального мата или ответных оскорблений, он просто хладнокровно препарировал недалекий юмор Ромы перед всем классом. Кто-то из девчонок на среднем ряду тихо охнул. Будаев, который секунду назад смеялся громче всех, осекся и удивленно уставился на Антона. Катя Смирнова, стоявшая у доски, прикрыла рот ладонью, пряча невольную, восхищенную улыбку. Лицо Ромы Пятифанова изменилось за секунду. Наглая ухмылка мгновенно сползла, обнажая хищный, опасный оскал. Скулы заходили ходуном, а глаза сузились до ледяных щелок, в которых вспыхнула настоящая, неконтролируемая ярость. Рома не привык, чтобы ему отвечали. Тем более так – красиво, умно, выставляя его дураком перед его же паствой. Он медленно начал подниматься со своего места, его пальцы сжались в кулаки с такой силой, что побелели костяшки. В воздухе отчетливо запахло дракой. — Ты че, урод, самый умный тут?.. — сквозь зубы процедил Рома, делая шаг из-за парты. — Пятифанов! А ну сели оба! — звонкий, стальной голос Лилии Павловны разрезал тишину, как скальпель. Она с силой хлопнула ладонью по столу, заставив подпрыгнуть чернильницу. — Роман, на место! Живо! Еще одно слово — и ты проведешь этот урок в кабинете директора, а твои родители увидят докладную о твоем поведении первыми! Петров, садись на место. Хватит балагана. Начинаем урок. Рома замер. Он тяжело дышал, глядя на Антона так, словно хотел разорвать его на куски прямо здесь, на глазах у учительницы. В его глазах горело обещание скорой и очень жестокой расправы. Но присутствие классного руководителя и угроза реальных проблем с родителями, которые, судя по всему, и так были частыми гостями в школе, заставили его сдержаться. Он медленно, демонстративно неохотно опустился обратно на стул, не сводя с Антона своего бешеного, обещающего проблемы взгляда. — Ты труп, москвич, — одними губами, беззвучно произнес Пятифанов, делая характерный жест пальцем по горлу. Антон спокойно сел за свою парту. Его сердце колотилось в сумасшедшем ритме, адреналин бурлил в крови, но на душе было странное, пьянящее чувство победы. Он смог. Он не прогнулся перед местным авторитетом. Парень открыл тетрадь по математике и взял ручку. Он знал, что этот разговор с Пятифановым еще далеко не окончен, и за пределами школы его, скорее всего, ждет серьезная взбучка. Но сейчас, глядя на Надин чат в телефоне, который лежал под тетрадкой, он чувствовал себя непобедимым. Ему было ради кого держаться.

***

Звонок с первого урока прозвучал как сигнал к перемирию в затяжной войне. Напряжение, вибрировавшее в кабинете математики последние сорок пять минут, наконец начало спадать, рассыпаясь на тысячи мелких осколков: звуки отодвигаемых стульев, шорох тетрадей и гул голосов. Антон выдохнул, чувствуя, как рубашка неприятно прилипла к спине. Первый раунд был окончен. К его парте подошла Катя Смирнова. Она выглядела всё так же безупречно, а в её зеленых глазах теперь читалось явное одобрение. — Слушай, Антон, — она слегка понизила голос, чтобы её слышали только они. — Ты молодец. На моей памяти ты первый, кто так красиво и аргументированно осадил Пятифанова. Обычно все либо молчат, либо скатываются в мат, а ты... В общем: это было круто. Она улыбнулась, и эта улыбка на мгновение стерла с её лица маску строгой старосты. — Ладно, мне нужно бежать в учительскую, Лилия Павловна просила помочь с ведомостями. Извини, хотела бы еще поболтать, но дела. Еще увидимся! Она легко кивнула и быстро вышла из класса, оставив Антона в странном состоянии между гордостью и нарастающей тревогой. Он начал медленно собирать учебники, когда почувствовал на себе чей-то взгляд. Но это был не тяжелый взор Пятифанова. К нему подошла девочка, появление которой заставило бы любого затаить дыхание. У неё были прямые, тяжелые волосы очень темного цвета, почти чёрного, которые блестели под светом люминесцентных ламп, словно шелк. Огромные синие глаза, густо и очень аккуратно подкрашенные тушью, делали её взгляд глубоким, почти гипнотическим. Одета она была смело и стильно: короткое черное платье, подчеркивающее хрупкость фигуры, а сверху накинута легкая рубашка. Не застегнутая, а небрежно перевязанная узлом на талии, что придавало её образу нотку дерзости. В руках она держала элегантную черную сумку. — Привет, новенький, — она улыбнулась обворожительно, и в уголках её глаз заплясали лукавые искорки. — Я Полина. Полина Морозова. Антон замер с учебником в руках, пораженный её красотой. — Я Антон... — выдавил он, чувствуя, как снова начинает краснеть. — Я знаю, — она мелодично рассмеялась. — Весь класс теперь знает. Ты сегодня герой дня. Слушай, нам сейчас на историю в другой корпус, хочешь, провожу? Заодно расскажешь, как там в Москве. — Да, конечно, — Антон послушно закинул рюкзак на плечо. Он шел рядом с Полиной, не замечая ничего вокруг. Но если бы он обернулся, он бы увидел Рому Пятифанова. Рома стоял у окна, сжимая подоконник так, что костяшки пальцев побелели. Его взгляд, тяжелый, яростный и ревнивый, буквально прожигал дыру в спине Антона. Полина считалась первой красавицей школы, и Пятифанов давно закрепил за собой негласное право на её внимание. Видеть её рядом с этим для него было хуже любого оскорбления. Рядом с Ромой стоял Игорь Будаев, которого все в школе звали Бяшей. Он сплюнул на пол, за что тут же получил бы нагоняй от Кати, будь она рядом, и хмыкнул. — Опачки... Рома, кажется, твою тёлку уводят, на, — Игорь кивнул в сторону двери, где скрылись Антон и Полина. — Смотри, как хвостом вертит перед ним. Пятифанов не шелохнулся. Его лицо превратилось в каменную маску, а челюсти были сжаты до предела. — И без тебя вижу, — процедил он сквозь зубы. — И что делать будешь? — Бяша заглянул другу в лицо, ожидая команды. — Спустим на тормозах? — Посмотрим, чё дальше делать будем, — Рома медленно повернул голову к Игорю, и в его глазах вспыхнул холодный, беспощадный огонь. — Если будет и дальше так выёбываться – у школы подкараулим. Покажем ему, что Астрахань – это тебе не Арбат. Пошли. А в это время Антон и Полина шли по длинным коридорам школы. Путь в другой корпус лежал через крытую стеклянную галерею, залитую ярким солнцем. — Значит, гимназия? — спрашивала Полина, покачивая сумкой в такт шагам. — И как там? Наверное, все ходят в костюмах и цитируют Канта в столовой? — Почти, — улыбнулся Антон. С ней было удивительно легко разговаривать. — Только вместо Канта обычно обсуждают новые кроссовки и мемы. Но учителя действительно строгие. Хотя Лилия Павловна, кажется, им не уступает. — О, она у нас легенда, — Полина обернулась к нему, и её синие глаза на миг оказались совсем близко. — Но ты ей понравился. А это дорогого стоит. И не только ей. Ты смелый, Антон. Пятифанову редко кто дает сдачи, тем более так... красиво. Антон слушал её голос, нежный и аккуратный, и на мгновение забыл обо всем на свете. Полина рассказывала ему о местных учителях, о том, где в школе лучше не появляться, и о том, что в Астрахани самые вкусные закаты на набережной. Ему казалось, что он попал в какой-то фильм: добрая одноклассница, солнечный коридор и ощущение, что жизнь налаживается. Они подошли к кабинету истории как раз к звонку. — Ну, вот мы и на месте, — Полина легонько коснулась его плеча. — Увидимся на уроке. Они вошли в класс и разошлись по местам. Антон сел, чувствуя приятное волнение. Урок начался. Учитель истории начал рассказывать о чем-то далеком и скучном, но Антон его почти не слышал. Он сидел, уставившись в тетрадь, и думал о том, как странно повернулась жизнь. Утром он боялся этой школы, а сейчас у него была поддержка Кати, интерес Полины и... Надя. Он незаметно достал телефон. В чате с Надей висело новое сообщение: «Как прошел первый урок? Я верю в тебя, мой помпон». Антон улыбнулся, не замечая, что с заднего ряда на него смотрит Рома Пятифанов. Рома сидел, низко наклонив голову, и в его взгляде не было ничего, кроме холодного, расчетливого обещания боли. Урок истории шел своим чередом, но для Антона это было лишь затишье перед настоящей бурей. Урок истории проходил в кабинете, который, казалось, сам застрял в глубоком прошлом. Стены, выкрашенные в тускло-зеленый цвет, были завешаны пожелтевшими картами и портретами полководцев, чьи взгляды были такими же суровыми, как и взгляд человека за учительским столом. Михаил Григорьевич, пожилой мужчина с колючими глазами-щелками и тонкими, вечно поджатыми губами, принадлежал к той категории педагогов, которые с первого взгляда выносят человеку приговор. Антон сразу почувствовал на себе этот оценивающий, почти рентгеновский взор. Учитель не смотрел на тетради, он смотрел на осанку, на брекеты, на испуганный блеск голубых глаз. Для него знания были лишь приложением к характеру, и московский выскочка явно не вписывался в его систему ценностей. — Ну что же, Петров, — проскрипел Михаил Григорьевич, постукивая костлявым пальцем по журналу. — Посмотрим, чем нас потчуют в столичных гимназиях. Тема: реформы Петра Первого. Прошу к доске. Антон тяжело поднялся. Историю он не любил – она казалась ему кладбищем дат и имен, но родители были непреклонны: в дневнике должны быть только высшие баллы. Борис часто повторял, что без знания прошлого нет будущего в бизнесе, поэтому Антону приходилось зубрить параграфы до тошноты. Он вышел к доске, чувствуя на себе взгляды класса: ревнивый прищур Пятифанова, внимательный, синий взор Полины, оценивающий – Кати. Антон начал рассказывать. Он говорил четко, последовательно, приводя факты, которые выходили далеко за рамки школьного учебника. Его голос окреп, он описывал преобразования в армии и быту так детально, что даже Михаил Григорьевич начал медленно кивать в такт его словам. Но на середине фразы об указе о бритье бород в дверь коротко и резко постучали. Антон замолк. Дверь распахнулась, и в кабинет буквально впорхнула девчонка, чье появление заставило класс мгновенно ожить. У Антона перехватило дыхание. Она была живым воплощением лисицы. Пышные, огненно-рыжие волосы беспорядочными, но удивительно красивыми волнами падали на плечи, и этот цвет мгновенно резанул Антона по живому – он вспомнил Ульяну. У этой девочки был такой же вызывающий, яркий оттенок, вздернутый кончик носа и глаза цвета сочного летнего листа, в которых плясали чертенята. Но больше всего поражала её одежда, абсолютно немыслимая для школы. На ней была приталенная кофта с капюшоном, отороченным густым мехом, а из-под неё виднелась черная, обтягивающая как вторая кожа футболка. Но апогеем этого стиля была экстремально короткая джинсовая юбка леопардовой расцветки в темно-коричневых тонах. Она процокала высокими каблуками по линолеуму прямо к учительскому столу, грациозно повиливая бедрами. — Михаил Григорьевич, просили передать записку из учительской, — её голос был таким же лисьим: мягким, с легкой хрипотцой. — Спасибо, Алиса, — вздохнул учитель, забирая бумагу. Он окинул её взглядом с головы до ног, и в его глазах промелькнуло бесконечное смирение. — Алиса, мы уже обсуждали твой внешний вид. Тебе не кажется, что леопардовый принт не совсем подходит для кабинета истории? — Ой, ну не сердитесь, — она обворожительно сморщила носик. — Это мой талисман на удачу. Когда она развернулась, чтобы выйти, её путь пролегал прямо мимо Антона. Алиса не просто прошла мимо – она замедлила шаг и задержала на нем свой ярко-зеленый взгляд. В её глазах не было враждебности, только острое, почти хищное любопытство. Она словно обнюхивала его взглядом, оценивая новую «добычу» в этих стенах. Легкая, дерзкая улыбка коснулась её губ, и она вышла, оставив после себя шлейф аромата сладких духов и холодного воздуха. — Продолжай, Петров, — сухо скомандовал Михаил Григорьевич. Антон с трудом вернулся к Петру Первому. Алиса выбила его из колеи, напомнив о Москве и одновременно показав, что Астрахань полна неожиданностей. Он закончил свой рассказ так же блестяще, как и начал, подведя итоги и сделав выводы о значении реформ для империи. В классе воцарилась тишина. Михаил Григорьевич долго молчал, глядя на Антона поверх очков. Было видно, что он удивлен глубиной знаний и четкостью речи. Учитель искал, за что зацепиться, как сбить спесь с этого уверенного мальчика. — Да... — наконец протянул он. — Изложено неплохо. Даже очень. Но, Петров... ты упустил влияние церковной реформы на психологию крестьянства в северных губерниях. Это существенный изъян в логике ответа. Поэтому сегодня – четыре. Садись. Антон замер. Внутри него вспыхнуло возмущение. Какое нахер крестьянство в северных губерниях? Он рассказал больше, чем знал сам учитель! Это была явная, несправедливая придирка, налог на новенького. Он посмотрел на Михаила Григорьевича и понял: тот просто не хотел ставить пять в первый же день. Антон ничего не сказал. Он лишь молча кивнул и прошел на свое место. Внутри него крепло понимание: этот учитель один из тех, кто судит по обложке и личным симпатиям. Он сел за парту, чувствуя, как внутри всё клокочет от обиды. Но тут же в кармане снова завибрировал телефон. «Верю, что ты там всех покорил своим умом. Скучаю безумно!» Антон посмотрел на экран, и обида на историка начала медленно таять. Пусть ставит что хочет. Звонок на перемену, возвещавший о конце урока истории, прозвучал для Антона как долгожданный сигнал к освобождению. Он чувствовал себя выжатым лимоном: сначала стычка с Бабуриным, потом колкий ответ Пятифанову, затем несправедливая оценка от Михаила Григорьевича, и, наконец, это мимолетное, но интригующее появление Алисы. Голова гудела от впечатлений. Полина, сидевшая на парте перед ним, обернулась и улыбнулась. Её синие глаза сияли, а блестящие темные волосы рассыпались по плечам. — Ну что, герой? — её голос был мягким, но в нем слышались веселые нотки. — Как тебе наши местные нравы? Михаил Григорьевич, конечно, своеобразный, но ты держался молодцом. Антон лишь пожал плечами, стараясь скрыть раздражение от несправедливой оценки. — Своеобразный – это мягко сказано. — Ладно, не грусти, — Полина поднялась, поправляя свою черную сумку на плече. — У меня есть отличное предложение, чтобы поднять тебе настроение. Пошли в столовку. У нас там такие шедевры кулинарии, что твои московские рестораны нервно курят в сторонке. Заодно и покажу, где что находится. Антон, не раздумывая, согласился. Мысль о горячей еде и возможности провести время с такой красивой и приветливой девушкой казалась лучшим завершением этого утра. Они шли по коридору, оживленно болтая. Полина рассказывала ему смешные истории о школьных учителях и учениках, а Антон с удовольствием слушал, забывая о своих тревогах. Они дошли до лестницы, ведущей на второй этаж, где находилась столовая. Проходя мимо мужского туалета, Полина вдруг резко остановилась. Её телефон завибрировал в руке. Она взглянула на экран, и её глаза широко раскрылись от шока. Лицо мгновенно побледнело. Она сбросила вызов, не ответив. — Антон, — её голос звучал прерывисто, в нем слышалась паника. — Мне... мне срочно нужно идти. Очень срочно. Извини, пожалуйста. Она выглядела настолько испуганной, что Антон даже не успел спросить, что случилось. — Да ничего страшного, — он попытался улыбнуться. — Удачи тебе. Надеюсь, всё в порядке. Полина лишь кивнула, бросила на него извиняющийся взгляд и, не оглядываясь, стремительно бросилась вниз по лестнице, скрываясь за поворотом. Антон стоял посреди коридора, немного растерянный, когда вдруг почувствовал резкий, сильный рывок за шкирку. Его буквально отбросило назад, и он, потеряв равновесие, влетел в темное помещение. Дверь за ним захлопнулась с глухим стуком. Когда Антон развернулся, его глазам предстала картина, от которой кровь застыла в жилах. Перед ним, загораживая выход, стоял Рома Пятифанов. Его лицо было искажено яростью, а глаза горели холодным, мстительным огнем. Слева от Ромы, ухмыляясь, стоял Игорь Будаев, а справа, тяжело дыша, нависал огромный Семён Бабурин. «Значит, ты у нас лидер этой шайки», — пронеслось в голове Антона. Он сразу почувствовал, как от Пятифанова исходит густая, злая аура, почти физически ощутимая. Эта аура давила, заставляя инстинктивно отступить на пару шагов назад, пока спина не уперлась в холодную кафельную стену. Туалет был грязным, вонял сыростью, табаком и чем-то еще более отвратительным. — Ну что, столичный, — Рома медленно шагнул вперед, сокращая и без того малое расстояние. Его голос был низким, угрожающим, а каждое слово, казалось, пропитано ядом. — Тебя в твоей Москве не учили на чужое не зыркать, недоумок? Антон недоуменно смотрел на него. Он не понимал, о чем идет речь. На чужое? Что он сделал? — О чем ты? — спросил Антон, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я не понимаю. Пятифанов усмехнулся, и эта усмешка была наполнена таким презрением, что Антон почувствовал, как его снова захлестывает волна ярости. — Не понимаешь, значит? — Рома сделал еще один шаг, почти вплотную. Его дыхание опалило лицо Антона. — Или делаешь вид, что не понимаешь? Ты что, совсем тупой? Или думаешь, раз ты из Москвы, тебе всё можно? Думаешь, можешь тут наших девок клеить, да? А, Петров? Антон вздрогнул. «Наших девок клеить»? Он посмотрел на Бабурина и Будаева, которые стояли по бокам, загораживая выход. Они выглядели как два головореза, готовые выполнить любой приказ своего главаря. — Я... я никого не клеил, — Антон попытался объяснить. — Полина просто предложила проводить меня до столовой. Мы просто разговаривали. — Просто разговаривали, значит? — Рома резко хлопнул ладонью по кафельной стене рядом с головой Антона. Звук разнесся по туалету, заставив его вздрогнуть. — Ты, чмо московское, еще и врать мне будешь? Думаешь, я не видел, как она на тебя смотрела? Как ты лыбился ей? Полина – моя. Понял? Моя! И если ты еще раз к ней подойдешь, или хотя бы посмотришь в её сторону, я тебе эти твои брекеты в глотку запихну, — Да что все заладили сегодня с этими брекетами? — И твою смазливую мордашку изуродую так, что родная мать не узнает. Слова Ромы были как удары. Антон почувствовал, как его сердце сжимается от страха, но одновременно с этим в нем снова вспыхнула та самая, холодная ярость. Он не был трусом, но он был один против троих, и эти трое явно не собирались разговаривать. — Я не знал, что Полина твоя, — Антон попытался сохранить спокойствие, хотя голос предательски дрогнул. — Она ничего не сказала. — А она и не должна тебе ничего говорить! — рявкнул Рома. — Ты должен был сам понять! Это наша школа, наши правила! И если ты хочешь здесь выжить, ты будешь их соблюдать! Понял меня?! Бабурин и Будаев ухмылялись, наслаждаясь унижением Антона. — Понял? — повторил Рома, приближаясь еще ближе. Его глаза горели безумной яростью. Антон молчал. Он смотрел в глаза Роме, и в его взгляде не было страха, только упрямство. Он не собирался сдаваться. — Я... я понял, — наконец выдавил он. Рома удовлетворенно кивнул. — Вот и славно. А теперь, — он отступил на шаг, — проваливай отсюда. И чтобы я тебя больше рядом с Полиной не видел. Иначе пожалеешь, что вообще родился. Бабурин и Будаев расступились, открывая выход. Антон, не оглядываясь, выскочил из туалета. Он бежал по коридору, не разбирая дороги, пока не оказался в пустом классе. Он прислонился к стене, тяжело дыша, и чувствовал, как его трясет. «Значит, вот как тут всё устроено», — подумал Антон. — «Полина – его девушка. А я — конкурент, который посмел на неё посмотреть». Он достал телефон. Надя. Её сообщение. Он смотрел на него, и в его душе боролись страх, злость и какая-то горькая ирония. Он только что пережил угрозы из-за одной девушки, а его сердце было отдано другой, которая находилась за полторы тысячи километров. И эта другая, как он теперь знал, была частью очень сложной и опасной игры. Сердце колотилось о рёбра так сильно, что звук ударов отдавался в ушах тяжёлым набатом. Руки мелко дрожали, и он судорожно вцепился в лямки рюкзака, пытаясь унять эту предательскую дрожь. Унижение, ярость и липкий, холодный ужас смешались внутри него в какой-то ядовитый коктейль. Он быстро пошёл прочь и из класса, мечтая лишь об одном – оказаться как можно дальше от этого места и от тяжёлого взгляда Пятифанова. Но стоило ему завернуть за первый же угол, как он едва не сбил с ног человека. — Осторожнее, Антоша, — прозвучал мягкий, слегка насмешливый голос. Антон резко затормозил, едва не потеряв равновесие. Перед ним стояла Алиса. Та самая лисица, что недавно прервала его ответ на уроке истории. В полумраке коридора её рыжие волосы казались ещё ярче, словно застывшее пламя, а зелёные глаза сияли первозданным изумрудом. Она стояла, прислонившись спиной к стене, скрестив руки на груди, и на её губах играла загадочная, едва уловимая ухмылка. — Т-ты... Откуда ты знаешь моё имя? — Антон замер, его глаза расширились от шока. Алиса тихо рассмеялась, и этот смех был похож на звон маленьких хрустальных колокольчиков. Она качнула головой, и мех на её капюшоне мягко колыхнулся. — Я знаю про всех в этой школе всё, — она сделала шаг к нему, сокращая расстояние. — А откуда – это неважно. Считай, что у стен здесь есть уши, а у меня – отличный слух. Она обвела его внимательным, изучающим взглядом, заставив Антона почувствовать себя неуютно, словно он был под микроскопом. — Пятифанов тебя со своей шайкой напугал, да? — внезапно спросила она, в упор глядя ему в глаза. Антон снова замер, поражённый её осведомлённостью. В горле пересохло. — Ты... ты видела? — Я подслушала, уж извини, — она беззаботно пожала плечами, ничуть не смущаясь своего признания. — Мужской туалет – место не самое приятное, но информация там порой циркулирует крайне интересная. Алиса сделала ещё полшага вперед. Теперь Антон чувствовал аромат её духов: что-то сладкое, с нотками корицы и холодного осеннего леса. Этот запах странным образом успокаивал и одновременно настораживал. — И хочу тебе кое-что сказать, новенький, — она понизила голос до доверительного шёпота. — Пятифан на-пи-здел тебе. Нагло и по-черному. Полина Морозова не его девушка. И никогда ею не была. Просто Ромочка тащится по ней, сколько я его знаю. Он возомнил себя её рыцарем, вот только Полина об этом, кажется, не в курсе. Она для него, как трофей, который он боится упустить. Антон почувствовал, как внутри него что-то щелкнуло. Страх начал медленно уступать место недоумению и какой-то странной, горькой надежде. — Но зачем ему так врать? — прошептал он. — Он же угрожал мне... обещал изуродовать. — Потому что он трус, — Алиса хитро прищурилась, и в этот момент она стала похожа на лису больше, чем когда-либо. — Сильный снаружи, но пустой внутри. Он берет нахрапом, запугивает тех, кто кажется ему слабым. А ты, Антоша, кажешься ему слабым. Своей вежливостью, своими московскими манерами, своими брекетами... — Задрали. — Ты для него – чужеродный элемент. И то, что Полина сама к тебе подошла – это для него удар под дых. Его эго просто не выдержало. Антон прислонился к холодной стене, пытаясь переварить услышанное. — Почему ты мне это рассказываешь? Мы ведь даже не знакомы. Алиса улыбнулась: на этот раз шире, обнажая ровные белые зубы. — Пока, Антош, Пока. Скажем так... мне скучно. В этой школе слишком долго ничего не менялось. А ты – ты как свежий ветер. Мне интересно посмотреть, что ты будешь делать дальше. Сдашься и будешь обходить Морозову за версту, как побитый щенок? Или покажешь нашему «королю школы», что не всё в этом мире решается кулаками? — Я не хочу с ним драться, — честно признался Антон. — Я приехал сюда учиться, а не воевать. — О, милый, — Алиса протянула руку и кончиками пальцев почти коснулась его плеча, но в последний момент отстранилась. — Здесь нельзя просто не воевать. Тебе всё равно придется выбрать сторону. И учти: Рома не забудет твою дерзость на математике. Он злопамятный, как старый ворон.Она оттолкнулась от стены и грациозно направилась в сторону лестницы, цокая каблуками. Но, пройдя пару шагов, обернулась. — И ещё, Антон. Полина – девушка непростая. Не думай, что её доброта бесплатна. Здесь у всего есть цена. Просто будь осторожнее. А то Пятифанов – это так, мелкая неприятность по сравнению с тем, что может случиться, если ты действительно влюбишься в нашу принцессу. — Мне есть кого любить, — внезапно для самого себя твердо ответил Антон, вспомнив про Надю. Алиса замерла. Её зеленые глаза на мгновение вспыхнули интересом, смешанным с легким разочарованием. — Вот как? Любовь на расстоянии? Как это романтично... и как безнадежно. Что ж, посмотрим, насколько хватит твоей верности под натиском астраханских соблазнов. Она подмигнула ему и скрылась за поворотом, оставив Антона стоять в пустом коридоре. Тишина теперь казалась ему не такой угрожающей, но в голове роились тысячи вопросов. Кому верить? Пятифанову с его яростью, Полине с её синими глазами или этой странной, лисьей Алисе, которая, кажется, видит всех насквозь? Антон достал телефон. Экран светился. Новых сообщений от Нади не было. Он почувствовал внезапный укол одиночества, но слова Алисы о том, что Полина – не девушка Ромы, придали ему сил. Он выпрямил спину, поправил рюкзак и пошел к выходу из школы. Первый день ещё не закончился, но он уже знал: эта новая жизнь будет гораздо сложнее и опаснее, чем он мог себе представить в самых смелых фантазиях. А где-то в Москве Ульяна и Надя, вероятно, уже обсуждали, как продвигается их спор, совершенно не подозревая, что их жертва только что попала в сети куда более сложной и непредсказуемой игры.