Цена кристальных глаз

Москва встретила Надю привычным шумом октябрьского вечера. Она сидела на своей любимой скамейке в парке, укутавшись в широкий шарф, и смотрела на потухший экран телефона. В наушниках играла какая-то меланхоличная музыка, но в голове звучал голос Антона. Он только что прислал длинное голосовое сообщение полное искреннего, почти детского восторга, перебиваемого сбивчивым дыханием. Антон рассказывал о первом дне, о какой-то странной школе, о том, как он скучает по их прогулкам, и о том, как сильно его греет мысль об их «начавшихся» отношениях. Надя чувствовала, как внутри всё сжимается от тягучего, липкого чувства вины. Каждое его слово, пропитанное доверием, било по её совести, как маленькая игла. Она открыла чат, поднесла палец к кнопке записи, собираясь ответить что-то теплое, но... Рядом со скамейкой послышался шелест листвы, и на дерево опустилась тяжелая сумка. Ульяна, как всегда безупречная, с высокомерным блеском в глазах, опустилась рядом. — Пишешь ему? — спросила она, даже не глядя на Надю, изучая свои идеальные ногти. — Да, — Надя вздохнула, устало прикрыв глаза. — Он такой... такой открытый. Мне кажется, я поступаю как последняя дрянь. Уль, может, хватит? Давай просто признаемся ему, что это был спор? Я проиграю деньги, но сохраню хотя бы остатки чести. Ульяна резко повернулась к ней. Её лицо, обычно спокойное, на секунду исказилось гримасой нескрываемого презрения. — Ты серьезно, Надь? Двадцать тысяч рублей – это не просто деньги, это возможность купить то, о чем ты мечтала всё лето. И ты хочешь всё бросить из-за того, что у тебя взыграла жалость к парню, который даже не заметил, как мы его использовали? Это не просто спор, это проверка. Ты должна вскружить ему голову так, чтобы он не просто влюбился. Чтобы он бредил тобой. Чтобы он забыл, как его зовут, и думал только о том, когда ты напишешь. Надя вздрогнула. В этих словах было столько холодной расчетливости, что ей стало не по себе. — Но зачем? — голос Нади дрогнул. — Это же садизм, Уль. Он там один, в чужом городе, ему и так тяжело. Зачем его ломать? — Потому что это весело, — отрезала Ульяна, наклонившись к самому её уху. — И потому что ты дала слово. Добавь в сообщение какую-нибудь милую приписку. Что-то вроде «хочу засыпать рядом с тобой» или «ты единственный, кто меня понимает». Давай, не тупи. Надя почувствовала, как к горлу подкатывает комок. Она посмотрела на подругу: на ту, кого когда-то считала сестрой, и вдруг увидела в ней чужого, почти пугающего человека. Между ними повисла напряженная тишина. Парк вокруг казался каким-то серым и мертвым. — Ты совсем не чувствуешь, что мы творим что-то грязное? — Надя сжала телефон в руках так сильно, что костяшки побелели. — Мы буквально играем его жизнью. Если он узнает... — А он не узнает, — перебила её Ульяна, в чьих глазах полыхнул азарт. — Если ты будешь играть профессионально. Надь, ты же всегда была лучшей. Не смей сейчас давать заднюю из-за сентиментальной дури. Либо ты доводишь дело до конца, либо ты выходишь из игры сейчас, и тогда я сама решу, как его утешить после твоего предательства. Поверь, я умею делать это гораздо больнее. Ульяна посмотрела на неё с вызовом. Надя видела, что та не шутит. Ульяна действительно могла превратить жизнь Антона в ад, если та решит, что он стал не нужен. Это было ужасное осознание: она попала в капкан, из которого не было выхода. И, что самое страшное, она понимала, что азарт, эта проклятая, отравляющая черта её собственного характера, всё еще шепчет ей, что Ульяна права. Надя тяжело, почти со стоном, выдохнула. Осенний ветер пробрался под шарф, заставляя её зябко поежиться. Внутри было так холодно, что хотелось закричать, но она лишь медленно нажала кнопку записи. — Да, — тихо, почти шепотом ответила она, принимая поражение перед своей совестью. — Хорошо. Будет тебе приписка. Она начала записывать ответ. Её голос, всегда такой живой и искренний, теперь звучал с отрепетированной нежностью, в которой она сама себя почти начала узнавать. — ...Ты даже не представляешь, как мне не хватает тебя здесь, Тош. Знаешь, я сегодня ложилась спать и думала о том, что всё отдала бы, лишь бы сейчас оказаться рядом с тобой, засыпать в твоих объятиях... Ты для меня всё, правда. Она отправила сообщение и тут же заблокировала экран, словно боясь увидеть ответ. Она чувствовала себя грязной, как будто только что вывалялась в чем-то мерзком. Ульяна удовлетворенно улыбнулась и похлопала её по плечу, как тренированную собачку. — Вот видишь? Это было не так уж сложно. Теперь он твой, Надь. Полностью. Наслаждайся игрой, пока она идет. Надя сидела неподвижно, глядя в темноту парка. Внутри неё уже вовсю разгоралось жгучее сожаление. Она винила себя за то, что согласилась, за свою слабость, за этот проклятый спор, который превратил их с Антоном дружбу в уродливый фарс. Она знала, что пути назад нет. С каждым таким «милым» сообщением она всё дальше уходила в эту ложь, и где-то в глубине души она начала понимать, что этот спор не просто игра. Это было начало конца для них обоих. Но признаться в этом самой себе она пока не могла. Она просто сидела на скамейке, чувствуя, как телефон в её кармане завибрировал: Антон ответил. Надя не открывала его. Она знала, что там слова любви, которые она сама же у него и выудила с помощью подлой, отравленной игры. Напряжение между подругами застыло в холодном воздухе, словно невидимая ледяная стена. Надя всё ещё сжимала в онемевших пальцах телефон, чувствуя, как её собственное признание, только что отправленное Антону, оседает на душе грязным, липким налётом. Ей хотелось разрыдаться, стереть сообщение, выключить телефон и побежать на вокзал, чтобы вернуть всё назад. Но Ульяна сидела рядом абсолютно спокойная, победно улыбаясь. Для неё эта драма была лишь удачной партией в шахматы. Вдруг тишину аллеи нарушил хруст гравия под чьими-то тяжёлыми шагами. Надя вздрогнула и подняла голову. Из густых вечерних сумерек, рассекая туман, к их скамейке уверенной походкой приближался высокий парень. На нём была распахнутая кожаная куртка, из-под которой виднелась стильная толстовка, а от всей его фигуры веяло той сытой, столичной уверенностью, которой так не хватало Антону. Это был Влад – парень Ульяны, студент второго курса престижного вуза, на которого Уля смотрела как на своего главного в жизни человека. Ульяна мгновенно преобразилась. Хищный, расчетливый блеск в её глазах испарился, уступив место мягкой, кокетливой нежности. Она легко поднялась со скамейки, изящным движением поправляя свои рыжие локоны. — О, Владик! — её голос зазвучал высоко и ласково, совершенно не так, как минуту назад, когда она хладнокровно ломала Надю. — Ты вовремя. Влад подошёл, обнял Ульяну за талию, притягивая к себе, и небрежно запечатлел быстрый поцелуй на её щеке. От него пахло дорогим мужским парфюмом, табаком и хорошей машиной. Он бросил быстрый, скользящий взгляд на Надю – равнодушный и слегка свысока, как смотрят на неважную деталь пейзажа. — Привет, — буркнул он Наде, а затем повернулся к Ульяне. — Ну что, погнали? Ребята уже в баре собираются, нас только ждём. — Конечно, поехали, — защебетала Уля. Она подхватила свою сумку, закинула её на плечо и, уже сделав шаг вслед за Владом, вдруг обернулась к Наде. На её губах играла фальшивая, приторно-сладкая улыбка, в которой сквозило такое откровенное торжество и превосходство, что Надю буквально передернуло. Ульяна выглядела как королева, у которой есть всё: крутой парень, весёлая жизнь, деньги и абсолютная власть над чужими судьбами. А Надя оставалась одна на холодной скамейке с чужим разбитым сердцем в кармане. — Ну ладно, Надюш, мы побежали, — медовым голосом произнесла Ульяна, заговорщически подмигнув. — Спишемся позже. И да. Не скучай тут в одиночестве. Отыграй свою роль до конца, детка. Она развернулась, и они с Владом пошли прочь по темной аллее. Влад что-то весело рассказывал ей, приобняв за плечи, а Ульяна звонко смеялась, бросая назад быстрые, победные взгляды. Надя сидела неподвижно, провожая их взглядом до тех пор, пока их силуэты окончательно не растворились в свете далеких уличных фонарей у выхода из парка. Тишина, опустившаяся на аллею, теперь казалась оглушительной. Ветер злобно шуршал сухими листьями у её ног, словно издеваясь над ней. Внутри Нади поднималась волна такой удушающей, жгучей ярости, смешанной с отвращением к самой себе, что ей физически стало трудно дышать. Она посмотрела на свой телефон. Экран снова мигнул – Антон прислал очередное сообщение, полное смайликов и восклицательных знаков. Он был счастлив. Он верил ей. — Сука... — тихо, сквозь плотно сжатые зубы процедила Надя в пустоту. Это слово предназначалось Ульяне с её цинизмом, её Владом и её дурацкими двадцатью тысячами. Но в то же время Надя понимала, что говорит это и в свой адрес. Она сама позволила втянуть себя в это болото. Она сама нажала на кнопку записи. Она сама предала парня, который никогда не сделал ей ничего плохого. Она резко поднялась со скамейки, едва не выронив телефон. Руки дрожали от холода и нервного истощения. Спрятав лицо в пушистый воротник куртки, Надя быстрыми, почти бегущими шагами направилась в сторону своего дома. Ей хотелось поскорее смыть с себя этот вечер, спрятаться под одеялом и притвориться, что всего этого никогда не было. Но она знала: завтра утром телефонснова завибрирует, и игра продолжится. Пути назад действительно больше не было. Дорога до дома заняла около двадцати минут. Надя шла дворами, стараясь держаться в тени. Осенняя Москва казалась ей сегодня чужой и враждебной. Поднимаясь на свой этаж в старой, скрипучей лифтовой кабине, она пыталась придать лицу максимально спокойное выражение, но стоило ей открыть дверь квартиры, как на неё обрушилась суровая реальность её собственной жизни. В прихожей пахло жареным луком, старой обувью и стиральным порошком. Из кухни доносился монотонный бубнёж работающего телевизора. Едва Надя успела снять один ботинок, как из кухни вышла её мама – уставшая, замученная женщина средних лет в застиранном домашнем халате и со следами вечного недосыпа на лице. Она держала в руках кухонное полотенце и смотрела на дочь сердитым, осуждающим взглядом. — Ну и где тебя носит?! — вместо приветствия резко прикрикнула мать, уперев руки в бока. — На часы смотрела? Почти десять вечера! У тебя одиннадцатый класс на носу, экзамены, а ты всё со своими подружками по паркам ошиваешься! Отец с работы злой пришёл, уставший, а дома шаром покати! — Мам, я просто гуляла с Улей... — тихо попыталась оправдаться Надя, проходя в квартиру и чувствуя, как её и без того паршивое настроение падает ниже плинтуса. — Гуляла она! — передразнила мать, раздраженно всплеснув руками. — Уля твоя из обеспеченной семьи, у неё родители бизнесмены, она может себе позволить хоть до утра шататься! А тебе поступать надо, Надя! На бюджет! У нас денег на твое платное обучение нет, ты это понимаешь своей головой?! Быстро раздевайся, мой руки и марш на кухню. Надя молча стянула куртку, чувствуя, как тяжелые мамины слова бьют по её самолюбию. Вот она: её реальность. Бедность, вечные упреки, отсутствие перспектив и страх перед будущим. Именно поэтому она и согласилась на этот проклятый спор с Ульяной. Двадцать тысяч рублей для её семьи были огромными деньгами. На них она могла купить себе нормальные зимние сапоги и не просить у родителей, которые каждый рубль со скрипом от сердца отрывали. Она прошла на кухню, стараясь не смотреть на мать. — На, займись делом хоть раз, — мать с грохотом поставила перед ней на стол пластиковое ведро, доверху наполненное грязной, неровной картошкой, и сунула ей в руку старый металлический нож-экономку. — Почисти картошку на ужин. Давай быстрее, отец голодный ждет. Надя села на колченогий табурет у раковины. Она взяла первую картофелину – холодную, покрытую сухой серой землей. Металлическое лезвие ножа с тихим шуршанием впилось в кожуру. С каждым срезанным слоем Надя чувствовала, как её собственная гордость и достоинство точно так же срезаются, обнажая грязную, неприглядную суть её поступка. Её пальцы быстро покрылись темным налетом от земли, ногти забились грязью. Это было так далеко от того красивого, романтичного мира, который она только что рисовала Антону в своем голосовом сообщении. Там, в его глазах, она была прекрасной, недосягаемой принцессой из далекой и сияющей Москвы. А здесь, в реальности, она была обычной уставшей девчонкой из хрущевки, которая чистит грязную картошку под крики уставшей матери, пока её подруга развлекается в баре с парнем на его крутой тачке. Телефон в кармане джинсов снова коротко завибрировал. Надя замерла, держа в руках очищенный, влажный клубень. Ей не нужно было открывать экран, чтобы понять, кто пишет. «Надюш, я так счастлив. Твои слова – это лучшее, что случилось со мной. Я буду засыпать и думать только о тебе», — наверняка написал Антон. Надя закусила губу до крови, пытаясь сдержать подступившие слезы. Грязная вода капала с её рук прямо в ведро. Она ненавидела Ульяну. Ненавидела эту квартиру. Ненавидела картошку. Но больше всего на свете в эту минуту она ненавидела саму себя. И самое страшное было в том, что завтра ей придется снова взять в руки телефон и продолжить эту сладкую, убийственную ложь.

***

Второе астраханское утро встретило их хрустящей, бодрящей прохладой. Солнце еще только поднималось над горизонтом, окрашивая бледное небо в нежные персиковые и розовые тона, а над темной, зеркальной гладью канала стелился легкий, почти прозрачный туман. Воздух был чистым и резким, он приятно холодил легкие при каждом вдохе. Антон и Оля шли бок о бок по знакомой уже набережной. Под их подошвами тихо шуршали опавшие листья и сухие веточки каштанов. Оба кутались в куртки, пряча носы от утреннего ветра. Вчера им так и не удалось нормально поговорить. День выдался безумным для обоих. Вернувшись домой после уроков, Антон сразу же закрылся в своей комнате. Морально истощенный, оглушенный угрозами Пятифанова, странной встречей с Алисой и, главное, переполненный перепиской с Надей, он просто засел за учебники, чтобы заглушить тревогу и сделать домашнее задание. Оля же, благодаря своей общительности, сразу после школы отправилась гулять с новыми одноклассницами, которые вызвались показать ей город. Она вернулась поздно вечером, когда Антон уже спал, и сама допоздна сидела над биологией. И вот теперь, на пути к школе, у них наконец появилось время друг для друга. Оля поправила съехавший набок рюкзак и внимательно посмотрела на брата своими пронзительными голубыми глазами. — Ну, колись, Тош, — тихо произнесла она, слегка толкнув его плечом. — Вчера мы так и не пересеклись дома. Как прошел твой первый день? А то у тебя на лице до сих пор написано, что ты пережил как минимум третью мировую. Антон вздохнул, глядя на то, как их отражения ломаются на ряби воды в канале. Скрывать от сестры происшедшее не имело смысла – в этой школе они были вдвоем против всего мира. — Ты даже представить себе не можешь, насколько ты права, — горько усмехнулся он. — За один день я успел стать местной достопримечательностью, нажить двух смертных врагов и познакомиться с половиной элиты класса. Оля удивленно приподняла брови, замедляя шаг. — Чего? Рассказывай давай. Только в деталях. И Антон рассказал. Он говорил тихо, но чувственно, заново переживая каждую эмоцию. Он описал Катю Смирнову – строгую, безупречную старосту в сером кардигане, которая помогла ему в первые минуты. Рассказал про Семёна Бабурина: его жирную, неопрятную тушу, отвратительный запах гнили изо рта и то, как этот дегенерат пытался заставить его вытирать доску. — И ты стер? — Оля возмущенно нахмурилась, в ее глазах вспыхнул защитный сестринский огонь. — Нет, — покачал головой Антон, и на его губах промелькнула гордая улыбка. — Я высказал ему все, что думаю о его интеллекте и гигиене. Класс заулюлюкал. А потом... потом появился Рома Пятифанов. Местный авторитет. Он решил заступиться за своего дружка и попытался меня задеть на представлении перед Лилией Павловной. Прицепился к моим брекетам и московскому происхождению. Оля слушала, затаив дыхание. — И что ты? — Я ответил ему так, что он чуть не лопнул от злости. Но нас прервал звонок. А на перемене... — Антон замялся, подбирая слова. — На перемене меня нашла Полина Морозова. Темноволосая, безумно красивая девочка с синими глазами. Она предложила дойти до столовой. И стоило ей уйти, как Пятифанов со своей бандой за шкирку затащили меня в мужской туалет. Оля резко остановилась, ее лицо побелело от страха за брата. Она схватила его за рукав куртки. — Тоша! Они тебя ударили?! — Нет, — быстро успокоил её Антон, бережно накрыв её ладонь своей. — Только угрожали. Пятифанов орал, что Полина – его девушка, и если я еще раз к ней подойду, он мне зубы выбьет. Правда, потом я встретил Алису... рыжую такую девчонку, она на лису похожа. И она сказала, что Рома всё наврал. Полина не его девушка, он просто сохнет по ней и считает своей собственностью. Оля медленно отпустила его рукав, тяжело переваривая информацию. — Боже... Ну и страсти. Тош, этот Пятифанов звучит как типичный неуправляемый отморозок. Пожалуйста, будь осторожнее. Держись от этой Полины подальше. Раз из-за неё такие проблемы, просто игнорируй её. Тебе лишние драки не нужны. Антон упрямо покачал головой, и его взгляд стал твердым. — Нет, Оль. Я не собираюсь от неё бегать. Полина – отличная девчонка. Она была единственной, кто, не считая Кати, проявил ко мне искреннее дружелюбие и теплоту в этом чужом классе. Я просто хочу нормально с ней дружить, общаться. И я не собираюсь поддаваться Роме. Если я сейчас испугаюсь и начну избегать Полину, Пятифанов решит, что меня можно прогнуть. Я не буду плясать под дудку этого уличного хулигана и показывать себя трусом. Оля вздохнула, понимая, что характер брата не сломить дешевыми угрозами. — Ладно, допустим. Но ты уверен, что это просто дружба? Ты же знаешь, как парни вроде Ромы реагируют на «просто дружбу». — Абсолютно уверен, — Антон мягко улыбнулся, и его лицо вдруг осветилось каким-то особенным, теплым светом. Он опустил руку в карман, нащупывая телефон. — У меня и в мыслях нет ничего такого. Оль... В общем, мы с Надей встречаемся. Оля застыла на месте, словно наткнулась на невидимую стену. Ветер растрепал ее светлые волосы, но она даже не подумала их убрать. Её взгляд, секунду назад выражавший сочувствие и поддержку, мгновенно стал холодным, собранным и очень настороженным. — Что? — переспросила она, и в её голосе не было ни капли радости. — Какая Надя? Наша Надя? Из Москвы? — Ну да, — Антон слегка растерялся от такой реакции. — Она написала мне позавчера вечером. Призналась, что любит меня уже очень давно, просто боялась сказать перед отъездом. Мы... мы решили попробовать. На расстоянии. Она говорит, что мы со всем справимся. Оля смотрела на брата, и в её душе поднималась глухая, тревожная буря. Она знала Надю. Знала её окружение, дружбу с циничной Ульяной и то, как легко московские девочки её круга относятся к чувствам других. Да и сама идея отношений на расстоянии казалась Оле верхом наивности. Антон всегда был слишком ранимым, слишком чистым и доверчивым. Он верил в сказки, а Оля была реалисткой. И сейчас её внутренний голос – та самая женская интуиция, которая никогда её не подводила – буквально кричал о том, что здесь кроется какая-то грязная, жестокая фальшь. Не могла Надя, которая еще неделю назад весело смеялась над шутками других парней, вдруг воспылать безумной любовью к тихому Антону в день его отъезда. Это выглядело слишком неправдоподобно. — Тош... — Оля сделала шаг к нему, её голос звучал тихо и очень серьезно. — Мне это очень не нравится. У меня очень плохое, просто паршивое предчувствие насчет всего этого. Насчет твоих отношений на расстоянии. Антон нахмурился, его теплая улыбка мгновенно угасла, уступив место раздражению. — Начинается... Оль, ну какое предчувствие? Ты можешь хотя бы раз порадоваться за меня? Я люблю её. Она любит меня. Что здесь может быть плохого? — Да всё! — Оля всплеснула руками. — Отношения на расстоянии – это иллюзия, Тош! Вы не видитесь, вы не чувствуете друг друга. Но дело даже не в этом... Что-то здесь не так. Надя никогда не давала тебе поводов думать, что ты ей нравишься. С чего вдруг такая спешка? Сразу после твоего отъезда? Это... это выглядит подозрительно. Будто она что-то скрывает или... или это какая-то глупая игра. Слово «игра» больно резануло Антона. Внутри него вспыхнуло защитное упрямство. Он слишком долго мечтал о Наде, слишком сильно страдал от одиночества в этом новом городе, чтобы позволить сестре разрушить его хрупкий замок из песка. — Перестань нести бред! — резко оборвал её Антон, ускоряя шаг. — Ты просто завидуешь или придумываешь проблемы на пустом месте. Надя искренняя. Она плакала, когда записывала мне голосовые. Я чувствую её любовь, понимаешь? Чувствую! Так что оставь свою интуицию при себе. Оля проводила его взглядом, чувствуя, как между ними растет стена непонимания. Она догнала его уже у самых ворот школы, где толпились ученики. Она схватила его за плечо и заставила посмотреть ей в глаза. В её взгляде была не злость, а глубокая, щемящая грусть. — Хорошо, Антон. Думай что хочешь, — тихо, но отчетливо произнесла она. — Считай меня сумасшедшей. Но запомни этот день. Ты еще вспомнишь мои слова, когда вся эта твоя «любовь» разлетится на куски. Моя интуиция меня еще никогда не подводила. Я просто хочу, чтобы тебе не было так больно, когда ты снимешь свои розовые очки. Оля отпустила его плечо и первой пошла к дверям школы, оставив Антона стоять посреди двора. Его сердце неприятно сжалось от её слов, но он упрямо тряхнул головой, отгоняя липкий страх. Он достал телефон, быстро набрал короткое: «Доброе утро, любимая. Я в школе. Думаю о тебе» И только после этого, почувствовав привычный прилив искусственного тепла, переступил порог школы. Он был готов защищать свою иллюзию и дружить с теми, с кем хочет сам, назло любым угрозам Пятифанова. В вестибюле школы стоял привычный утренний гул. Пахло мокрым зонтами, уличной сыростью. Школьники толпились у деревянных лавок, со смехом и криками переобуваясь в сменку. Антон примостился на краю одной из скамеек, стараясь ни на кого не обращать внимания. Его мысли всё ещё крутились вокруг тяжелого разговора с Олей, и на душе скребли кошки. Он расстегивал молнию на ботинке, когда прямо перед ним остановились аккуратные черные туфли на небольшом каблуке. Антон поднял голову. Перед ним стояла Катя Смирнова. Сегодня её русые волосы были уложены в такую же безупречную, тугую косу, а серый шерстяной кардиган выглядел так, будто его только что отутюжили. — Привет еще раз, — мягко улыбнулась Катя, ставя свою сумку на лавку рядом с ним. — Как настрой на второй день? Вижу, лицо у тебя всё такое же озабоченное. Пятифанов вчера сильно допекал после истории? Антон вздохнул, натягивая легкие кроссовки. Разговаривать с Катей было легко – от неё веяло какой-то взрослой, спокойной надежностью. — Да нет, жить буду, — уклончиво ответил он, а затем, помедлив секунду, решил спросить о том, что не давало ему покоя со вчерашнего вечера. — Слушай, Кать... А тут вчера после уроков... ко мне Алиса подходила. Ну, рыжая такая. Катя приподняла бровь, в её зеленых глазах промелькнул интерес. — Алиса? О-о, наша лисичка обратила на тебя внимание? И что же она тебе нашептала? — Она сказала, что Пятифанов мне соврал. Ну, насчет Полины Морозовой. Сказала, что Полина не его девушка, а Рома просто... помешан на ней. Это правда? Катя оперлась спиной о металлический шкафчик для одежды и задумчиво прикусила губу. — Знаешь, Антош... Если тебе что-то говорит Алиса, то в девяноста процентах случаев этому можно верить. Она у нас как ходячий архив компромата, знает всё и про всех. И тут она абсолютно права. Полина никогда не была девушкой Ромы. Пятифанов просто возомнил себя её защитником и собственником, а она умело этим пользуется. Антон замер, держа в руках теплый зимний ботинок. Слова Кати подтверждали правоту Алисы, но в голосе старосты прозвучала какая-то странная, холодная нотка, когда она упомянула Полину. — В смысле пользуется? — нахмурился он. Катя вздохнула, её лицо стало серьезным и даже немного суровым. Она наклонилась чуть ближе к Антону, понизив голос, чтобы их не услышали проходящие мимо младшеклассники. — В прямом, Антон. Не ведись на её ангельский вид и эти синие глазки в три ряда туши. Полина далеко не так невинна, как хочет казаться. Хочешь историю годовой давности? Расскажу, мне не жалко. В прошлом году у нас учился парень, Артем. Хороший, добрый, из приличной семьи. Он влюбился в Полину по уши. Буквально пылинки с неё сдувал, подарки дорогие дарил, уроки за неё делал, всю душу наизнанку вывернул. Полина всё это принимала как должное. А потом ей просто стало скучно. Катя сделала паузу, и Антон почувствовал, как внутри него зарождается неприятное предчувствие. — Она его бросила, — продолжила Катя, и в её голосе скользнуло откровенное отвращение. — Но чтобы не выглядеть в глазах школы расчетливой стервой, она пустила слух, будто Артем... ну, скажем так, распускал руки и пытался сделать с ней кое-что нехорошее. Это была абсолютная, грязная ложь, но нашей школе этого хватило. Артема затравили. Его гнобили на каждой перемене, плевали вслед, парни из компании Пятифанова его колотили за углом. Родители Артема в итоге не выдержали этой травли и посреди учебного года перевели его в другую школу, в другом конце города. Полина растоптала человека, сломала ему жизнь и даже глазом не моргнула. Продолжает ходить королевой. Антон слушал, и по его спине пробежал мороз. Перед глазами встал образ Полины: её обворожительная, теплая улыбка, её мягкий голос, её синие, кажущиеся такими искренними глаза. Неужели эта хрупкая девочка способна на такую расчетливую жестокость? Или Катя просто сгущает краски из-за личной неприязни? Он не знал, кому верить, и это безбилетное пассажирское кресло в чужой драме заставляло его чувствовать себя крайне неуютно. — Так что мой тебе совет, — Катя похлопала его по плечу, вырывая из раздумий. — Держись от неё на расстоянии дружеского привета. Не влюбляйся в неё, как придурок Рома. Тот на все наши предупреждения только посылает куда подальше и кулаками машет, думает, что всё контролирует. А сам на поводке у неё бегает. Не повторяй его ошибок. — Мне это не грозит, — тихо, но твердо перебил её Антон, застегивая рюкзак. — У меня уже есть отношения. Катя удивленно округлила глаза и даже слегка отстранилась. — Да ладно? Кто-то в Москве остался? — Да. Её зовут Надя. Мы решили... решили попробовать на расстоянии. Лицо Кати мгновенно выразило смесь удивления и глубокого скепсиса. Она сочувственно покачала головой, и этот жест уязвил Антона сильнее, чем любые угрозы Пятифанова. — Отношения на расстоянии... Ну, Антон, честно сказать – это не самый лучший вариант. Особенно в нашем возрасте. Обычно это просто иллюзия, которая заканчивается кучей слез и разбитым сердцем. Люди меняются, жизнь идет... Внутри Антона словно плотину прорвало. Вся накопившаяся за утро злость, раздражение от слов Оли, циничные намеки Алисы вчера и теперь этот скепсис Кати слились в одну горячую волну ярости. — Да что с вами со всеми не так?! — раздраженно воскликнул он, заставив пару проходящих мимо девчонок обернуться. Он резко поднялся с лавки. — Мне за сегодня уже три человека это сказали! Оля, Алиса вчера, теперь ты! Почему вы все такие циничные? Почему никто не верит, что люди могут просто любить друг друга? Надя сказала, что мы прорвемся. Значит мы прорвемся! Мы сделаем это, понятно вам всем? И расстояние ничего не изменит! Катя не испугалась его вспышки. Она лишь спокойно подняла руки в примирительном жесте, хотя в её взгляде проскользнула холодная снисходительность взрослого к наивному ребенку. — Ладно, ладно, остынь. Прости, я не хотела тебя обидеть. Это твоя жизнь и твое право верить в то, во что ты хочешь. Просто береги себя. Она пожала плечами, изящно подхватила свою сумку и пошла по направлению к классу. Антон, тяжело дыша, последовал за ней. В кабинете геометрии Катя сразу прошла за свою первую парту среднего ряда. Она демонстративно достала телефон, утыкаясь в экран и всем своим видом показывая, что разговор окончен. Антон сел на свое место у окна. Через пару минут Катя, не отрываясь от телефона, громко спросила у притихшего класса: — Народ, кто сегодня дежурный, зайдите после уроков в библиотеку за новыми методичками по географии... Но Антон её уже не слышал. Её слова, наложившись на слова Оли, прочно засели в его голове, как навязчивая мелодия. «Отношения на расстоянии – это иллюзия...» «...Обычно всё заканчивается разбитым сердцем...» Он сидел, уставившись в одну точку на деревянной поверхности парты. Внутри него шла ожесточенная борьба. Он упрямо отказывался принимать сторону этих циничных астраханских девчонок. Они не знают Надю. Они не слышали её голоса, когда она признавалась ему. Они не знают, какая она особенная. Он верил, он безумно хотел верить, что они будут вместе долго, вопреки всем километрам и часовым поясам. «Мы прорвемся», — упрямо повторил он про себя, сжимая в кармане телефон, словно талисман. — «Я докажу им всем, что они ошибаются». Его напряженные, крутящиеся по кругу мысли резко прервал оглушительный, дребезжащий звонок на урок геометрии. Дверь класса открылась, и учительница вошла в кабинет, заставив Антона вернуться в реальность, где ему предстояло защищать не только свои знания, но и свои хрупкие мечты. Урок геометрии тянулся невыносимо долго. Антон, глядя на чертежи и формулы, то и дело ловил себя на том, что мысли снова возвращаются к словам Кати о Полине. Эта история с Артёмом не выходила из головы: неужели за этим ангельским лицом и синими глазами скрывается холодная манипуляторша? Он сидел на третьем ряду, и как раз с того места, где за первой партой сидела Полина, на него падал солнечный луч. В середине объяснения темы про треугольники Полина вдруг обернулась. Она поймала взгляд Антона, улыбнулась, так же легко и непринужденно, как вчера, и приветливо помахала ему рукой. Антон почувствовал, как сердце предательски пропустило удар. Он коротко кивнул в ответ, стараясь сохранить равновесие. «Не делай поспешных выводов, Антон», — приказал он себе. Она могла просто быть дружелюбной, а Катя – преувеличивать. В конце концов, в этой школе каждый второй был окутан сплетнями. Он решил просто плыть по течению: будет общаться, но осторожно, не подпуская никого слишком близко, пока сам не поймет, кто есть кто. Звонок с урока прозвучал как выстрел в тишине. Антон не спеша начал складывать тетради и учебник в рюкзак. Он краем глаза следил за классом. Полина, ловко накинув сумку на плечо, первой выпорхнула из кабинета, даже не оглянувшись на остальных. А через секунду случилось то, что заставило Антона замереть. Пятифанов, который до этого момента сидел с самым безразличным видом, словно его вообще не интересовало происходящее, в мгновение ока сорвался с места. Он буквально вылетел из класса, почти сбив с ног Будаева, и быстрым, почти охотничьим шагом устремился вслед за девушкой. Его плечи были напряжены, а в движениях чувствовалась какая-то хищная решимость. Любопытство, острое и неприятное, кольнуло Антона в грудь. Он понимал, что лезть в это – чистое самоубийство. Пятифан вчера ясно дал понять, что будет, если Антон окажется рядом. Но что-то внутри него – то ли обида на угрозы, то ли желание доказать самому себе, что он не трус, – заставило его закинуть рюкзак на плечо и выйти в коридор. Он держался на расстоянии. Рома и Полина уже спускались по лестнице в сторону первого этажа. Урок истории или географии у них был на этом же, втором этаже, так что идти вниз им было совершенно не зачем, разве что в столовую или к выходу. Антон прибавил шагу, стараясь ступать бесшумно. Он спустился на пролет ниже, стараясь не попадаться им на глаза. Сердце колотилось в горле. Сверху доносились обрывки их голосов. Рома говорил громко, напористо, почти рыча, а голос Полины звучал звонко и отстраненно, как будто она дразнила его. — Полина, ты меня вообще слышишь?! — донесся до Антона раздраженный голос Пятифанова. — Ром, отстань, а? — её ответ был полон такой скуки, что Антон даже невольно улыбнулся. — У меня дела. И твои навязчивые допросы мне порядком надоели. — Дела? Какие дела? Опять с этим московским придурком?! Антон замер на ступеньках, вжавшись в стену за широкой колонной. Его руки похолодели. Рома был в ярости, и Антон понимал, что если его сейчас увидят, добром это не кончится. — Не твое дело, с кем я общаюсь, — отрезала Полина. — Ты мне не хозяин, Рома. И прекрати устраивать сцены в школе, на нас все смотрят! — Пусть смотрят! — Рома, судя по звуку, преградил ей путь. — Ты вчера с ним по коридорам ходила, сегодня он на тебя пялится весь урок. Я предупреждал, что будет, если ты не перестанешь с ним якшаться. Антон понял, что они остановились на площадке между первым и вторым этажом. Он выглянул из-за колонны. Рома стоял, вцепившись в перила, полностью перекрывая Полине проход к выходу. Девушка стояла перед ним, сложив руки на груди, и смотрела на него с таким холодным презрением, что Антон даже почувствовал лёгкую жалость к Пятифанову. «Она действительно его ни во что не ставит», — подумал Антон, чувствуя, как внутри него крепнет странная уверенность. Пятифан был просто напуганным мальчишкой, который пытается удержать то, что ему никогда не принадлежало. Вдруг Полина подняла голову, прямо в сторону того места, где прятался Антон. Он мгновенно отпрянул назад, вжавшись в стену так сильно, что край рюкзака больно впился в позвоночник. Его дыхание сбилось. Неужели заметила? — Рома, ты просто смешон, — сказала Полина, и в её голосе проскользнула злая ирония. — Хочешь контролировать мою жизнь? Начни с того, чтобы хотя бы не выглядеть как гопник из подворотни. И да,— она сделала паузу, — ты вчера угрожал Антону? Серьезно? Это так по-детски. Антон затаил дыхание. Сейчас будет что-то важное. Он был готов услышать любое продолжение, даже если бы это была насмешка над ним самим. Но вместо этого снизу раздался звук тяжёлых шагов, и послышался голос Бяши: — Ромка, харэ, Лилька идет, сейчас обоим влетит! Пятифан что-то яростно прорычал, но, видимо, подчинился. Антон услышал, как их шаги стали удаляться в сторону выхода. Только когда всё стихло, он позволил себе выдохнуть. Он стоял на лестнице, прислонившись к холодному камню, и осознавал: игра началась по-настоящему. Антон все еще стоял в тени за поворотом лестничного пролета, прижавшись спиной к шершавой стене. Сердце колотилось где-то в районе горла, а дыхание он старался делать максимально коротким и бесшумным. Он был уверен, что Рома и Полина ушли вместе, ведомые окриком Бяши. Но тишина, воцарившаяся внизу, оказалась обманчивой. Легкий цокот каблуков раздался совсем близко. Антон не успел даже втянуть живот, когда из-за угла вышла она. Полина. Он совсем забыл, что она могла просто развернуться и пойти обратно, не желая продолжать путь с Пятифановым. В ту же секунду, как их взгляды встретились, Антон стал свидетелем пугающей метаморфозы. Лицо Полины, которое мгновение назад – там, внизу – было искажено ледяным высокомерием и почти животной скукой, преобразилось. Буквально за долю секунды маска «ледяной королевы» соскользнула, и на её месте расцвела та самая обворожительная, теплая и чуть смущенная улыбка, которой она одарила его вчера. — Ой, Антон? — она театрально прижала ладонь к груди, широко раскрыв свои невероятно синие глаза. — А ты что здесь делаешь? Я думала, ты уже давно ушел на следующий урок. Ты... ты всё слышал? В этот момент Антон почувствовал, как по позвоночнику пробежал неприятный холодок. Вчера он бы смутился, начал бы заикаться и оправдываться, но сегодня, после рассказа Кати, он смотрел на неё иначе. Теперь это переключение эмоций казалось ему не естественной реакцией, а профессионально отрепетированным трюком. Он видел, как в глубине её глаз, за этим напускным дружелюбием, всё еще тлели угли недавнего раздражения. — Да так, — Антон постарался придать своему голосу максимально нейтральный, слегка рассеянный тон. — Задумался. А тут Рома... громко кричал. Сложно было не заметить. Полина сделала шаг к нему, и в узком пространстве лестницы аромат её сладких духов стал почти удушающим. Она виновато опустила ресницы. — Прости за эту сцену. Рома... он бывает слишком навязчивым. У него пунктик на защите окружающих, даже если его об этом не просят. Он просто боится, что кто-то может меня обидеть. Глупенький, правда? Она заговорила его, легко перепрыгивая с темы на тему: о том, какой сложной была геометрия, о том, что столовский чай сегодня совсем безвкусный. Но Антон больше не мог расслабиться в её присутствии. Каждое её слово теперь казалось ему деталью сложного механизма, целью которого было запутать, очаровать и подчинить. В каждом изгибе её губ, в каждом наклоне головы он теперь видел расчет. Фальшь. Это слово пульсировало в его мозгу, как красная сигнальная лампа. — Катя сказала, что Рома всегда такой, — как бы невзначай вставил Антон, когда они медленно пошли по коридору. — Говорит, он так защищает всех, кто ему дорог. Видимо, у него богатый опыт в... школьных драмах. Полина на мгновение замерла, её улыбка чуть дрогнула, но тут же вернулась на место. — Катя слишком много сплетничает, — мягко заметила она. — Ей бы в детективы пойти, а не в старосты. — Наверное, — Антон решил действовать тоньше. Он чувствовал себя сапером на минном поле. — Просто она упомянула какую-то историю... про парня, который тут учился раньше. Кажется, его звали Артём? Сказала, что в этой школе к отношениям относятся слишком серьезно. Он внимательно следил за её лицом. На долю секунды маска дрогнула по-настоящему. Синие глаза Полины на мгновение стали колючими и плоскими, как два осколка бутылочного стекла. Но она быстро взяла себя в руки. — Ах, Артём... — она вздохнула, и в её голосе зазвучала такая неприкрытая печаль, что Антон на мгновение почти поверил ей. — Это была очень грустная история. Он был... сложным человеком. Очень ревнивым, почти как Рома, но только тихим. Знаешь, такие «тихие омуты» пугают больше всего. Он не понимал слова нет. Когда я попыталась объяснить, что мы не можем быть вместе, он начал вести себя странно... угрожать мне, преследовать. Мне было так страшно, Антон. Я до сих пор вздрагиваю, когда вспоминаю ту травлю, которую он сам же и спровоцировал своим поведением. Все ведь видели, как он ко мне приставал. Она посмотрела на Антона – во взгляде была мольба о понимании, влажный блеск в уголках глаз. Вчера он бы бросился её утешать. Но сейчас он заметил то, что раньше ускользало: её руки были абсолютно спокойны. Она не нервничала, не теребила ремешок сумки. Она просто исполняла роль. — Травля – это всегда ужасно, — сухо ответил Антон. — Особенно когда человек остается один против всех. — Вот и я о том же! — подхватила Полина, словно не заметив его холодности. — Хорошо, что ты такой понимающий. В этой школе так мало людей, способных на сопереживание. Рома – он ведь тоже жертва своих чувств. Он думает, что делает лучше, а на самом деле только пугает людей. Ты ведь не обижаешься на него за вчерашнее? Антон посмотрел в её глаза. Синие, глубокие, прекрасные и абсолютно пустые внутри. Теперь он видел это отчетливо. Весь её образ был выстроен на лжи и манипуляции. Катя была права – она не ангел. Она была режиссером, который наслаждается тем, как марионетки вроде Ромы или несчастного Артёма дергаются на её ниточках. И сейчас она пыталась привязать эти ниточки к нему. Отвращение, похожее на то, что он чувствовал рядом с Бабуриным, только более тонкое и едкое, разлилось в груди. Бабурин вонял физически, Полина же источала душевную гниль, прикрытую дорогими духами. — Нет, не обижаюсь, — ответил он, и его голос прозвучал удивительно спокойно. — Я просто делаю выводы. Они подошли к дверям кабинета, где должна была быть литература. Полина коснулась его предплечья – мимолетный, почти интимный жест. — Я рада, Антон. Ты мне нравишься. Ты... другой. Не такой, как эти местные мужланы. Она вошла в класс, оставив его в коридоре. Антон стоял, глядя ей в спину, и чувствовал, как внутри него кристаллизуется ледяная решимость. Он не станет еще одним Артёмом. И он не станет Ромой. Он будет играть по своим правилам. Но где-то в глубине души, за всеми этими школьными интригами, его продолжал жечь вопрос: а что, если Надя – там, в Москве – тоже всего лишь играет роль? Если вся его жизнь – это череда манипуляций? Мысли о Наде накрыли его новой волной тревоги. Он вспомнил слова Оли и Кати. «Отношения на расстоянии – иллюзия». Он упрямо отогнал эту мысль, но теперь, увидев мастерство Полины в деле, он понял: фальшь может быть удивительно похожа на правду. И от этого осознания ему стало по-настоящему страшно. На следующей перемене Полина уже не изображала случайных встреч. Она подошла к парте Антона с абсолютной, хищной уверенностью королевы, которая точно знает, что подданные выполнят любую её волю. Её синие глаза сияли, а на лице блуждала победоносная улыбка. Похоже, она решила, что её грустная история об Артёме полностью растопила лед в сердце московского мальчика и привязала его к ней чувством жалости. — Ну всё, Петров, никаких отговорок, — звонко, так, чтобы слышал весь класс, объявила она, поправляя ремешок своей черной сумки. — Мы идём в столовую. Я обещала показать тебе шедевры местных поварих — значит, покажу. Вставай, пошли. Антон посмотрел на неё. Вчера он бы, наверное, занервничал или попытался вежливо отказаться, помня о кулаках Пятифанова. Но сейчас внутри него горел холодный, почти исследовательский азарт. Рассказ Кати открыл ему глаза, а поведение Полины на лестнице лишь подтвердило худшие опасения. Эта девочка привыкла играть людьми. Но она ошибалась, если думала, что он – очередная послушная марионетка. «Не одна ты тут такая умная, Полина», — подумал Антон, медленно поднимаясь со стула. Ему хотелось докопаться до правды. Посмотреть, как далеко она готова зайти в своей лжи, и понять, на что ещё она способна. И лучший способ сделать это – подыграть ей. — С удовольствием, — Антон мягко улыбнулся, скопировав её же дружелюбный тон. — Веди, я весь во внимании. Они вышли из класса бок о бок. Полина шла легко, слегка задевая его плечом, словно невзначай, и увлеченно рассказывала о том, что по вторникам в столовой дают потрясающие булочки с корицей. Антон кивал, улыбался в нужных местах, но его взгляд оставался цепким и анализирующим. Теперь он замечал каждую мелочь: как она слишком наигранно вскидывала брови, как следила за реакцией проходящих мимо учеников, как демонстративно держалась рядом с ним, будто заявляя на него свои права перед всей школой. Она создавала видимость их близости. И Антон понимал, для кого именно предназначался этот спектакль. Когда они подошли к дверям столовой, оттуда дохнуло тяжелым, теплым запахом свежей выпечки, сладкого чая и жареных котлет. Школьный буфет был забит до отказа. Вокруг столов стоял невообразимый гвалт: звенели граненые стаканы, гремели алюминиевые ложки, старшеклассники громко смеялись, обсуждая учителей. Полина уверенно шагнула внутрь, увлекая Антона за собой. Она вела его мимо столиков, покачивая бедрами в своем коротком черном платье. В этот самый момент за угловым столом у окна сидела привычная троица. Рома Пятифанов, развалившись на стуле, с аппетитом уплетал большую, пышную булочку, запивая её мутным компотом. Бяша сидел рядом, что-то увлеченно жестикулируя и рассказывая историю с активным использованием своего коронного «на». Рома лениво слушал друга, жуя очередной кусок теста, как вдруг его взгляд скользнул к дверям столовой. И застыл. В дверях появились они. Полина, которая о чем-то весело шептала Антону, и сам Петров, который спокойно, с легкой улыбкой смотрел на неё, совершенно не выглядя напуганным после вчерашнего разговора в туалете. Челюсть Пятифанова непроизвольно приоткрылась. Недожеванный кусок булки выпал у него изо рта прямо на грязный пластиковый поднос. Рома резко дернулся, попытался судорожно вздохнуть от подкатившего к горлу гнева и... поперхнулся компотом. — Кха! Кха-ха!.. — Рома согнулся пополам, заходясь в яростном, хриплом кашле. Его лицо за секунду налилось багровым цветом, а на лбу вздулись вены. — Ромыч, ты че, на?! — Бяша испуганно подскочил на месте и принялся со всей дури лупить друга ладонью по спине. — Дыши! Че ты как маленький, булкой подавился, на?! Кое-как прочистив горло, Рома со злостью оттолкнул руку Бяши. Он тяжело, со свистом дышал, утирая губы тыльной стороной ладони. Его глаза, налившиеся кровью, были прикованы к Антону и Полине, которые как раз выбирали, за какой столик присесть. Внутри Пятифанова бушевал настоящий ураган. Ярость душила его сильнее, чем застрявший кусок теста. Этот обмудок... Этот жалкий московский червь не понял его слов в туалете?! Рома ведь ясно, на понятном языке объяснил, что будет с его смазливой мордой, если он хоть на шаг приблизится к Морозовой. А этот очкарик мало того что не испугался, так еще и пришел с ней в столовую у всех на виду, словно бросая вызов лично ему, Роме Пятифанову, главарю этой школы. — Слышь, Ром... — тихо протянул Бяша, проследив за его бешеным взглядом. Ухмылка мгновенно сползла с его лица, уступая место серьезности. — Этот москвич реально бессмертный, на. Че делать-то будем? Он же тебя в грош не ставит. Рома медленно поднялся из-за стола. Его кулаки сжались с такой силой, что побелели костяшки, а колено задрожало от напряжения. От него исходила такая осязаемая, дикая злоба, что сидевшие за соседним столом семиклассники испуганно притихли и втянули головы в плечи. — Он не понял, — тихо, но с такой ледяной угрозой, от которой у Бяши пробежали мурашки по спине, произнес Рома. — Этот выродок реально решил, что это шутки. Ладно. Посмотрим, как он запоет, когда я ему зубы по асфальту размажу после уроков. Пошли отсюда. Жрать перехотелось. Пятифанов резко развернулся и быстрым, тяжелым шагом направился к выходу из столовой, даже не помыв за собой поднос. Бяша, бросив сочувственный взгляд на ничего не подозревающего Антона, поспешил вслед за своим вожаком. Буря неумолимо приближалась, и на этот раз кабинетом геометрии или вмешательством учителей отделаться уже не удалось бы. Оглушительный звонок на следующий урок заставил коридоры школы стремительно опустеть. Мимо Пятифанова пробежали отставшие пятиклассники, но он даже не повернул головы. На душе было черно и паршиво. Идти на урок, сидеть за партой и делать вид, что ничего не произошло, когда внутри всё буквально клокотало от злости, Рома не собирался. Бяша помялся рядом, преданно заглядывая другу в глаза. — Слышь, Ромыч. Пошли на урок, на? Лилька если спалит, что мы прогуливаем, опять скандал будет. — Иди один, — глухо бросил Рома, даже не взглянув на него. — Мне надо побыть одному. Сказал – отвали. — Ну ладно, на. Если что, скажу, что тебе плохо стало, — вздохнул Бяша и нехотя поплёлся в класс. Роме было плевать. Он резко развернулся и пошёл в своё крыло: на третий этаж, в самый тупик рекреации, где за старыми, тяжёлыми деревянными шкафами списанной библиотеки находился их негласный штаб. Туда редко забредали учителя, да и дежурные обходили этот тёмный угол стороной. Завернув за шкафы, Рома резко остановился. Уголок оказался занят. Там, прислонившись спиной к пыльной стене, стояла Алиса. В полумраке её огненно-рыжие волосы казались багровыми, а зелёные глаза блестели кошачьим азартом. В руке она держала тонкую электронную сигарету. Девочка затянулась, и в ту же секунду пространство между шкафами заполнилось густым, сладким и приторным облаком пара с отчётливым ароматом спелого винограда. Рома раздражённо хмыкнул, но уходить не стал. Он встал прямо напротив неё, привалившись плечом к соседнему шкафу, достал из кармана свою дудку и тоже затянулся. Тяжёлый, химический запах барбарисовой конфеты смешался с её виноградом, создавая странный, удушливо-сладкий коктейль. Алиса медленно выпустила струю пара вверх, наблюдая, как она тает под потолком, и насмешливо прищурилась. На её губах заиграла хорошо знакомая Роме ухмылка. — Да уж, Пятифанов... — протянула она своим мягким, чуть хрипловатым голосом. — Выглядишь подавленным. Прямо лица на тебе нет. Рома злобно зыркнул на неё из-под насупленных бровей и сделал ещё одну глубокую затяжку. Барбарисовый пар обжёг горло. — Отвали, Алиса. Не твоё собачье дело. Иди куда шла. Алиса лишь тихо и звонко рассмеялась. На ней сегодня были туфли на довольно высоком каблуке, благодаря чему она почти догоняла Рому по росту. Сделав шаг вперёд, она оказалась совсем близко и уставилась в упор, прямо в его серые, полные ярости глаза. В её зелёных зрачках плясали лукавые огоньки. — Снова твоя ненаглядная тебя отшила? — тихо, с притворной жалостью спросила она, наклонив голову набок. Рома резко отвернулся к окну, желваки на его скулах заходили ходуном. Он изо всех сил старался скрыть гнев, который волной прилил к лицу, но кулаки в карманах куртки сжались сами собой. — Молчишь? — Алиса победно улыбнулась, сделав ещё одну затяжку. — Небось, Петров с ней ходил? В столовку, за ручку? Рома вздрогнул. Его молчание и напряжённая спина выдали его с потрохами. — Понятно, — вздохнула Алиса, и в её голосе скользнуло искреннее раздражение. — Ром, ну сколько можно? Разве ты сам не видишь очевидные манипуляции в твою сторону? Полина вертит тобой как хочет. Ей просто льстит, что главный хулиган школы бегает за ней на задних лапках и бросается на каждого, кто на неё косо посмотрит. Ну, ты, конечно, щас будешь говорить, что всё это фигня, а Полина твоя – самая святая девочка на свете. Алиса демонстративно закатила свои зелёные глаза и покачала головой, выпуская изо рта тонкую струйку виноградного дыма. Рома резко повернулся к ней. В его глазах горела глухая, упрямая злость. Он не мог и не хотел позволять кому-то говорить гадости про девочку, которую он выбрал. — Потому что это правда, — сквозь зубы процедил он, делая шаг к Алисе в ответ. — Полина нормальная. Она не такая, как вы все. А ты просто брешешь, потому что завидуешь ей. Алиса лишь равнодушно пожала плечами, ничуть не задетая его грубостью. Она сделала последнюю затяжку, убрала сигарету в карман своей леопардовой юбки и подошла к нему максимально близко, так, что Рома почувствовал тепло её тела и приторный запах винограда вперемешку с духами. — Ну-ну, верь в свои сказки, Ромочка, — прошептала она, и её зелёные глаза на миг стали холодными и серьёзными. — Ты вспомнишь. Вспомнишь мои слова, когда эта твоя «святая» вытрет об тебя ноги и выбросит, как старую игрушку. И поверь, мне будет очень весело на это посмотреть. Она грациозно развернулась и, цокая каблуками по линолеуму, вышла из-за шкафов, оставляя его одного в пыльном полумраке. Рома проводил её взглядом, полным злобы. Как только её шаги стихли в коридоре, он раздражённо закатил глаза и кривляясь, писклявым голосом передразнил её: — «Ты вспомнишь, вспомнишь мои слова...» Тьфу, пророчица выискалась, блять! Кассандра недоделанная. Он снова затянулся сладкой барбариской, пытаясь успокоиться. В его глазах Полина была совсем другой. Она не была манипуляторшей. Она была его судьбой, его соулмейтом, чистым и прекрасным ангелом в этой серой, грязной астраханской глуши. Ну да, характер у неё сложный. Да, она держит дистанцию и порой кажется холодной. Но ведь настоящие, достойные девочки не вешаются на шею первому встречному! За них нужно бороться. Их нужно завоёвывать. «Подумаешь, добиваться надо, — упрямо подумал Рома, сплёвывая на пол. — Не мужик, что ли? Добьюсь. И никакой московский очкарик мне не помешает». Он спрятал электронку в карман, поправил воротник куртки и вышел из своего укрытия. На душе всё ещё было паршиво, но теперь к этой злости примешивалось упрямое, глухое желание доказать всей школе, и Алисе, и Петрову, и самой Полине, что последнее слово всегда остаётся за ним.

***

Осенний воздух снаружи казался ледяным после душных школьных коридоров. Тяжёлые стеклянные двери с грохотом захлопнулись за спиной Антона и Оли. Ветер тут же швырнул им в лица пригоршню сухих, шуршащих листьев каштана. Солнце, висевшее над серыми астраханскими пятиэтажками, было блёклым и холодным, едва пробиваясь сквозь плотную пелену облаков. — Фух, ну и ветрище, — Оля зябко поёжилась, натягивая капюшон куртки глубже на лоб. — Тош, я побежала. Девчонки звали на набережную, обещали показать какую-то крутую кофейню. Не скучай дома, ладно? Буду к ужину! Она весело помахала ему рукой, развернулась и побежала вниз по ступенькам, её светлые волосы весело развевались на ветру. Антон проводил её взглядом, чувствуя, как внутри разливается привычная, глухая тревога. Он остался один. Поправив лямку тяжёлого рюкзака, он свернул на узкую асфальтированную дорожку, огибавшую школьное здание. Здесь, в тени кирпичной стены, ветер выл особенно уныло. За углом, скрытые от посторонних глаз густыми кустами увядающей сирени, стояли двое. Рома Пятифанов нервно крутил в пальцах дешёвую зажигалку, его лицо было тёмным, сосредоточенным. Рядом Бяша, засунув руки в карманы спортивки, то и дело сплёвывал сквозь зубы. — Слышь, Ромыч... — Бяша замер, завидев выходящих. — Он с сеструхой идёт. Облом, на? Рома грязно, сквозь зубы сматерился. Его серо-карие глаза сузились, отслеживая каждое движение Антона. — Блять... — процедил он, уже готовый сплюнуть от досады, как вдруг Оля весело побежала в противоположную сторону. Рома хищно прищурился. — А нет. Не облом. Сама судьба нам этого козла отдаёт. Жди здесь. Антон поравнялся с углом школы, погружённый в свои мысли. Он думал о Наде, о Москве, о том, как сильно всё изменилось за эти два дня. Внезапно из серой полутени кустов выросла широкая фигура. Антон даже не успел вскрикнуть – железные пальцы Ромы мёртвой хваткой вцепились в его левое плечо. Хватка была такой дикой, яростной силы, что Антон явственно услышал, как треснул шов на его куртке. Пальцы Пятифанова буквально вонзились в мышцы, пробивая плотную ткань и оставляя на бледной коже Антона глубокие, болезненные багрово-синие кровоподтёки. Рома рванул его на себя с такой силой, что Антон потерял равновесие. Его протащили несколько метров и буквально впечатали спиной в шершавую, облупившуюся стену старого кирпичного гаража. Удар вышиб из лёгких воздух. Антон болезненно зашипел, хватаясь за ушибленное плечо, которое теперь горело огнём. Перед ним выросла стена из двух фигур. Семёна Бабурина сегодня с ними не было, видимо, отлёживался дома после вчерашнего позора, но Пятифанов один стоил троих. Его лицо было совсем близко. От Ромы исходила удушливая, почти осязаемая волна злобы, смешанная с приторным запахом барбарисового вейпа и дешёвых сигарет. Его зрачки были расширены от бьющего в голову адреналина. — Ты, блять, совсем тупой? — Рома заговорил тихо, но этот шёпот был страшнее любого крика. Он схватил Антона за грудки, приподнимая на цыпочки. — Какого хера ты снова с Полинкой в столовой лясы точишь? Я тебя, сука, вчера предупреждал? Предупреждал?! — Рома, пусти... — Антон попытался упереться руками в его грудь, чувствуя, как под курткой бешено колотится собственное сердце. — Я ничего не делал! Она сама подошла, мы просто... мы просто разговаривали! Мы просто общаемся как одноклассники! — Общаешься?! — Рома издал дикий, лающий смешок, его лицо исказилось судорожной гримасой ярости. — Да мне насрать, кто к кому подошёл! Ты, московский выродок, уши мне не три! Я тебе вчера сказал: не сметь к ней приближаться! Ты решил, что я шучу?! Бяша сделал шаг вперёд, его узкие глаза недобро блеснули в полумраке подворотни. Он сплюнул под ноги Антону и с глумливой ухмылкой протянул руку к его рюкзаку: — Манатки, Антошка, на. Махаться мешают, на. Снимай давай, а то порвём нахер. Бяша резко рванул рюкзак за лямку, сдёргивая его с плеч Антона и швыряя в грязную осеннюю листву у стены. Антон остался беззащитным. Рома не стал больше разговаривать. Злость, копившаяся в нём весь день, требовала выхода. Первый удар – резкий, короткий – пришёлся Антону точно в область солнечного сплетения. Воздух с хрипом вырвался из горла Антона, в глазах мгновенно потемнело. Он согнулся пополам, хватаясь за живот, чувствуя, как внутренности скручивает спазмом невыносимой боли. Но Рома не дал ему упасть. Он перехватил Антона за волосы, заставляя поднять голову, и с размаху нанёс тяжёлый удар кулаком прямо в челюсть. Звук получился глухим и влажным. Очки Антона с тихим звяканьем отлетели куда-то в грязь, и мир вокруг мгновенно превратился в расплывчатое, пугающее марево из серых и бурых пятен. Рот тут же наполнился горячим, густым и солоноватым привкусом крови – Антон сильно прикусил изнутри щёку. — Получай, сука столичная! — рычал Рома, нанося удар за ударом. Антон пытался закрыть лицо руками, но удары сыпались со всех сторон. Рома бил жестоко, профессионально, вкладывая в каждый выпад всю свою уличную злость. Удар в бровь рассек кожу, и тёплая струйка крови побежала вниз, заливая левый глаз. Антон повалился на колени, пачкая джинсы в холодной грязи и прелой листве. Пятифанов тяжело дышал, его кулаки были в крови Антона. Он занёс ногу в тяжёлом ботинке и с силой пнул Антона по рёбрам. Острая, пронзительная боль прошила грудную клетку, заставив Антона зайтись в глухом, свистящем кашле. Он упал на бок, сжавшись в комок на сырой земле, уткнувшись лицом в грязь. Бяша стоял чуть поодаль, внимательно карауля выход из переулка, но в его глазах уже не было прежнего веселья – Рома явно перегибал палку, избивая парня, который даже не мог дать сдачи. — Ромыч, харэ, на... — тихо крикнул Бяша. — Убьёшь его, нафиг надо, на... Пошли уже. Рома остановился. Его грудь высоко вздымалась, волосы растрепались, а на щеке красовалась грязная полоса. Он посмотрел на лежащего у его ног Антона свысока, как на раздавленное насекомое. — Будешь знать, как чужое трогать, — тяжело выдохнул Рома, сплёвывая кровь на землю рядом с лицом Антона. Антон лежал неподвижно несколько секунд. Каждое дыхание отзывалось невыносимой болью в рёбрах, левый глаз опухал и почти не открывался, а разбитая губа горела огнём. Но внутри него, сквозь физическую немощь, пробивалось упрямое, ледяное бешенство. Он медленно, превозмогая боль, опёрся ладонями о грязную землю и приподнял голову. С трудом сфокусировав правый глаз на тёмном силуэте Пятифанова, Антон сплюнул скопившуюся во рту кровь прямо на носок грязного ботинка Ромы. — Ты... — голос Антона был хриплым, сдавленным, но в нём не было ни капли страха. — Ты жалкий, Пятифан... Думаешь, кулаками... заставишь её любить себя? Рома дёрнулся, его лицо снова начало наливаться яростью. — Закрой пасть, пока я тебе её вообще не зашил! — рявкнул он. Но Антон, собрав последние силы, упрямо продолжал, глядя прямо на него: — Нет... Слушай сюда... Не всё в этом мире — твоя собственность. Полина – человек. Она не твоя вещь... и никогда ею не будет. И сколько бы ты меня ни бил... ты останешься для неё... просто цепным псом. Которого она держит... на коротком поводке. Эти слова попали точно в цель. Рома замер, его лицо побелело, а в глазах на секунду промелькнул дикий, первобытный страх от того, что этот избитый, слабый очкарик только что озвучил его самый главный, тщательно скрываемый кошмар. Рома замахнулся для нового, сокрушительного удара, но Бяша резко подскочил и схватил его за руку. — Рома, шухер, на! Там из школы кто-то вышел, голоса слышно! Валим, на! Пятифанов тяжело дышал, глядя на Антона безумным взглядом. Он резко вырвал руку из хватки Бяши, в последний раз матернулся и бросился бежать в сторону пустыря за гаражами. Бяша метнулся за ним. Антон остался лежать один в грязном, холодном тупике. Избитый, с трудом дышащий, но не сломленный. Он медленно пополз в сторону, шаря рукой по палой листве, пока его пальцы наконец не наткнулись на холодную дужку очков. Кое-как нацепив их на переносицу, он прислонился спиной к кирпичной стене и закрыл глаза. Начинал накрапывать мелкий, ледяной астраханский дождь, смывая кровь с его лица, но внутри Антона теперь горел огонь, который Пятифанову было не под силу потушить.

***

Путь до дома казался бесконечным. Каждый шаг отзывался в рёбрах острой, колющей болью, а левая сторона лица онемела и пульсировала в такт тяжёлым ударам сердца. Антон шёл, пригибаясь от холодного ветра, стараясь держаться в тени деревьев, чтобы не пугать редких прохожих своим видом. Очки постоянно сползали с разбитой переносицы, и мир вокруг него двоился, расплываясь в мутные серые пятна. Когда он наконец добрался до своей двери и с трудом повернул ключ в замке, в прихожей горел мягкий жёлтый свет. — Антон, ты почему так позд... — Карина вышла из кухни, вытирая руки полотенцем, но фраза оборвалась на полуслове. Полотенце выпало из её рук. — Господи... Антоша! Что с тобой случилось?! Она бросилась к нему, хватая за плечи, и её лицо мгновенно побелело от ужаса. Антон непроизвольно вскрикнул и отшатнулся – пальцы матери попали точно по тем местам на плече, где остались следы от железной хватки Пятифанова. — Тихо, мам... всё нормально, — прохрипел он, стараясь не смотреть ей в глаза. — Что значит «нормально»?! У тебя всё лицо в крови, глаз заплыл! Кто это сделал? — Голос матери дрожал от подступающей истерики и ярости. — Я сейчас же звоню директору! Нет, я звоню в милицию! — Нет! — Антон перехватил её руку, когда она потянулась к телефону. Его взгляд, несмотря на опухшее веко, был непривычно жёстким. — Никакой милиции. Мам, я сам разберусь. Слышишь? Не вздумай никуда звонить. — Но посмотри на себя! Они же тебя чуть не убили! — Она уже тащила его в ванную, судорожно доставая из шкафчика перекись, вату и пластыри. Следующие полчаса прошли в мучительном молчании. Мать дрожащими руками обрабатывала его раны. Шипение перекиси на разбитой брови казалось оглушительным. Антон морщился, сжимал зубы до скрипа, когда ватка касалась рассечённой губы. Мать всхлипывала, её слёзы капали ему на куртку, но он оставался непреклонен. — Антоша, прошу тебя, скажи их имена... — снова начала она, заклеивая ему бровь. — Мам, я сказал: я разберусь сам, — отрезал он. — Если ты влезешь, станет только хуже. В этой школе... здесь другие правила. Просто дай мне это сделать самому. Пожалуйста. Карина посмотрела на сына и вдруг увидела в нём что-то новое. В его взгляде больше не было того мягкого, покладистого мальчика, которого она привезла из Москвы. Перед ней сидел подросток, который только что прошёл через мясорубку и не сломался. Она тяжело вздохнула, признавая поражение. — Хорошо. Но завтра ты останешься дома. Я напишу записку, скажу, что ты отравился. Тебе нужно отлежаться. — Нет, — Антон поднялся с табуретки, чувствуя, как кружится голова. — Я пойду в школу. — С таким лицом? — Мать всплеснула руками. — Именно с таким. Если я не приду, они решат, что победили. А они не победили. Он вышел из ванной и направился в свою комнату, но по пути остановился у двери Оли. Коротко постучал и, не дожидаясь ответа, вошёл. Оля лежала на кровати с книгой, в наушниках. Увидев брата, она вскочила, и книга с глухим стуком упала на пол. — Тоша... — она в ужасе прикрыла рот ладонями. — Это он, да? Рома? Я знала... я знала, что он что-то сделает! Зачем ты пошёл один?! Я же говорила тебе, что интуиция... — Оль, замолчи, а? — Антон прислонился к дверному косяку, чувствуя, что силы на исходе. — Не надо лекций. Просто... дай мне свой тональный крем. Самый плотный, какой есть. Чтобы завтра замазать это всё. Оля смотрела на него с нескрываемым беспокойством. Она подошла к столу, порылась в косметичке и протянула ему небольшой тюбик. — Тош... может, всё-таки дома? Ты же выглядишь так, будто по тебе трактор проехал. — Тональник, Оль, — повторил он, забирая тюбик. — Спасибо. Спокойной ночи. Он зашёл в свою комнату и, не включая свет, рухнул на кровать прямо в одежде. Сил не было даже на то, чтобы расшнуровать ботинки. На прикроватной тумбочке завибрировал телефон. Экран вспыхнул, освещая тёмную комнату. «Спокойной ночи, любимый! Расскажи, как прошёл вечер? Я так соскучилась, жду твоего голоса...» Антон посмотрел на сообщение мутным взглядом. Вчера это вызвало бы у него улыбку, но сегодня... Сегодня всё это казалось бесконечно фальшивым и нелепым. Голосовые сообщения, обещания любви, московские сплетни – всё это существовало в какой-то другой, параллельной вселенной, где не бьют кастетом в живот и не втаптывают в грязь за гаражами. Он хотел что-то написать, но пальцы не слушались. Боль в рёбрах стала тягучей, во рту пересохло. Мысли о домашнем задании мелькнули и тут же растворились в вязком тумане забытья. Телефон мигнул ещё раз и погас. Антон так и не ответил. Он вырубился мгновенно, погрузившись в тяжёлый, безрадостный сон, в котором рыжие волосы Алисы мешались с синими глазами Полины и яростным оскалом Пятифанова. Завтра ему предстояло вернуться в клетку, и на этот раз он собирался войти туда с высоко поднятой головой.