Орхидея «Белая цапля»

В Синклите Лололошка не мог найти себе места. Он лежал на койке и смотрел в потолок, но потолок не давал ответов. Сон не шел. Да он и боялся спать — боялся снова увидеть Джона, снова услышать его голос, снова получить ту крупицу надежды, которая разбивала сердце острее любого отчаяния. И одновременно боялся не увидеть его. Боялся, что тот сон был единственным, последним разом. В дверь постучали. Тихо, почти робко. — Войдите. Луиза вошла — но не как начальница, не как глава совета директоров. Сейчас она выглядела просто уставшей женщиной, которая несет на плечах бремя, непосильное ни для кого. Она молча положила на тумбочку знакомые очки. Те самые, что упали на станции во время суматохи. Те самые, которые он считал потерянными навсегда. — Держи, — сказала она. — Их нашли при уборке. И еще... я выдала тебе доступ ко всем перемещениям по Синклиту. Ты можешь ходить куда угодно, открывать любые двери, посещать любые места. Думаю, тебе это понадобится. — Зачем? — спросил Ло, беря очки. Стекла были целы. Странно, он помнил, что они разбились. — Чтобы попрощаться, — просто ответила Луиза. И ушла, не сказав больше ни слова. Лололошка повертел очки в руках. Старые, потертые, с крошечной царапиной на левом стекле. Джон однажды сказал, что они ему идут. Джон сказал это мимоходом, даже не взглянув, но Ло запомнил. Он запоминал каждое слово, каждый взгляд, каждую улыбку — складывал в копилку памяти, как скупец складывает золотые монеты. Теперь эта копилка была полна. И, возможно, пришло время ее открыть. Он встал и пошел на кухню. Ему нужно было рассказать. Выговориться. Перестать нести этот груз в одиночку. Олли, Сдерик и Малецки были там. Они сидели за старым, исцарапанным столом — таком же, как всегда — и молчали. На их лицах читалась та самая тревога, которая стала привычной за последние дни. Но когда Ло вошел, они подняли глаза, и в этих глазах он увидел не осуждение, не страх — а готовность слушать. — Я должен вам кое-что рассказать, — сказал он, садясь за стол. — Всё. Без утайки. То, что я узнал. То, что я видел. И то, что я собираюсь сделать. После краткого рассказа на кухне повисла тишина. Такая глубокая, что было слышно, как тикают часы на стене — старые, механические, которые Олли притащил откуда-то и починил своими руками. Сдерик пожал плечами. — Ло, я просто хочу сказать тебе то, что нужно сказать, пока есть время. Мы с тобой. До конца. Какой бы конец ни наступил. — Я тоже, — тихо сказал Малецки. — И я знаю, что Олли тоже, даже если он молчит. Мы — твоя команда. Не потому что ты Лололошка. Не потому что ты Избранный или кто-то там еще. А потому что ты наш друг. Олли ничего не сказал. Он переваривал информацию и отходил после недолгой отключки, когда Лололошка с сарказмом «в шутку» сказал, что генеральный директор — эта другая версия его. Не получилось, шутка не удалась. — Знаешь, — сказал вдруг Сдерик, после того как Малецки и Олли ушли, и его голос прозвучал неожиданно твердо, — когда я впервые тебя увидел, я подумал: «Ну всё, конец. Этот парень либо сведет меня с ума, либо погубит». А потом оказалось, что это только начало. — Он поправил очки. — И знаешь что? Это было хорошее начало. Лучшее в моей жизни. Что бы ни случилось дальше... я рад, что был частью этого. — Ты говоришь так, словно прощаешься, — сказал Лололошка. — Может быть, так и есть. Позже, в коридоре, по пути к локомотиву, Лололошку остановила Лайя. Она стояла, прижавшись спиной к холодной металлической стене, и в ее глазах стояли слезы — те самые слезы, которые она так долго сдерживала. Она выглядела меньше, чем обычно, словно груз вины пригибал ее к земле. — Лололошка, — ее голос дрожал. — Я знаю, что ты, наверное, не хочешь меня видеть. И ты имеешь на это полное право. Но я должна... я хочу попросить прощения. За всё. За Вальдхара. За то, что не смогла... — Не надо, — оборвал ее Ло. Его голос был холоден, но не жесток. Просто устал. — Ничто уже не вернет его. Ни твои извинения, ни мои действия, ни чья-либо магия. Вальдхар ушел. И это факт. А факты нужно принимать. Она вздрогнула, как от пощечины. Слеза скатилась по ее щеке. — Но я хочу, чтобы ты знала, — продолжил Лололошка чуть мягче, — я не виню тебя. Ты сделала то, что считала правильным. Так же, как и все мы. Просто... иногда правильные вещи ведут к неправильным последствиям. И с этим ничего не поделаешь. Он пошел дальше, не оборачиваясь. Где-то глубоко внутри он понимал, что, возможно, поступает жестоко. Но у него не было сил на прощение. Пока не было. Может быть, когда-нибудь потом. Если это «потом» вообще наступит. Психопомп ждал его у локомотива — древний, как само время, и молчаливый, как могила. Он стоял в тени, но его глаза — или то, что было на их месте, — светились тусклым, понимающим светом. — Ты знаешь, куда лететь, — сказал он без предисловий. Его голос был похож на скрип старых половиц. — Ты всегда знал. С самого начала. Просто боялся себе в этом признаться. Он протянул Лололошке устройство — небольшой аппарат с темно-красными крыльями. — Прощай, Лололошка. Или до встречи — это уж как получится. Лололошка подлетел к сфере и сосредоточился, приняв позу лотоса. Сначала он видел только белое нечто. Бескрайнее, безбрежное, как чистый лист бумаги, на котором еще ничего не написано. Оно не было ни небом, ни землей, ни космосом — оно было самой возможностью, потенциалом, из которого рождаются вселенные. И в этой белизне было что-то успокаивающее. Как будто кто-то говорил ему: еще ничего не решено. Еще можно всё изменить. А потом из белизны начали проступать фигуры. Сначала — как смутные тени на границе восприятия. Потом — как силуэты, наливающиеся светом. И наконец — как люди. Живые. Настоящие. Те, кого он знал. Те, кого он потерял. Бастион и Люциус. Кейт и Радан. Ашра и Фран. Бурис и Абди. Ричард и Дилан. Беренгарий и Невер. Все те, с кем он прошел этот путь. Все те, кого он помнил. Все те, кто остался только в его памяти и в этих странных межвременных пространствах. Они не говорили вслух. Но Ло слышал их — не ушами, а чем-то более глубоким. Сердцем? Душой? Тем, что остается, когда всё остальное исчезает? — Ты на правильном пути, — казалось, говорили они. — Ты справишься. Мы верим в тебя. Всегда верили. Каждый образ он впитывал в себя, как воду в пустыне. Каждое лицо отпечатывалось в памяти. Каждое присутствие давало крупицу силы — той самой силы, которая была нужна ему для решающего шага. А потом появились они. Райя. Джон. Окетра. Джодах. Четверо. Они стояли вместе, плечом к плечу, и вокруг них мир казался более реальным, чем всё, что он видел до этого. Потому что их не должно было быть здесь. Потому что их потеря была самой глубокой раной. Потому что они были теми, кого он любил больше всего. — Привет, Ло, — сказал Джон. Два слова. Всего два слова. Но Лололошка понял, что больше не может сдерживаться. Всё напряжение последних метров, километров — всё оно прорвалось наружу. Слезы — те самые слезы, которые он держал в себе с момента их последней встречи, — хлынули по щекам. Он не стеснялся их. Не прятал. Он просто плакал, глядя на тех, кого потерял. — Вы настоящие? — прошептал он, обращаясь к ним. — Или вы просто проекция, как и все здесь? — Мы все проекции, — ответил за всех Джодах. Его голос звучал ровно, но в нем слышалась глубокая печаль. — В этом мире у нас нет физических тел. Нас нет — в том смысле, в каком ты понимаешь «есть». Только... это. То, что ты видишь. То, что видит Сфера. То, что видит твоя память. — Но вы здесь. — Мы здесь, потому что ты видишь нас, — мягко сказала Райя. Ее улыбка была такой же теплой, как всегда. — Сфера Времени подчиняется тебе, Ло. Она показывает тебе то, что ты хочешь увидеть. То, что тебе нужно увидеть. То, что даст тебе силы. — Я хочу увидеть вас живыми, — сказал Лололошка, и его голос сорвался. — Не проекциями. Не тенями. Не воспоминаниями. Живыми. Чтобы до вас можно было дотронуться. Чтобы я мог сказать вам всё, что не успел. — Этого мы не можем, — Окетра покачала головой, и в ее глазах блеснули слезы. — Мы мертвы, Ло. В твоей ветке. В большинстве веток. Мы — то, что осталось от нас здесь, между реальностями. Но мы можем сделать кое-что другое. Мы можем сказать тебе то, что ты должен знать. То, ради чего мы здесь. — Что? — спросил он, хотя уже догадывался. Они рассказали ему о ветках. О том, что все они разорваны — как нити ткани, которую кто-то безжалостно искромсал ножницами. О том, что соединить их снова — значит переписать историю. Не исправить, не дополнить — именно переписать, с чистого листа. Что история, которая получится, не будет похожа на ту, которую помнит Лололошка. Что в ней, возможно, не будет ни Лололошки, ни всего того, что он знал. — Это значит, что ты можешь исчезнуть, — сказал Джодах. — Или не исчезнуть. Мы не знаем. Никто никогда не делал того, что ты хочешь сделать. — Любой Лололошка может соединить ветки, — добавила Райя. — Сфера слушается каждого из вас. Но никто, кроме тебя, никогда не хотел соединить их все. Другие искали одну идеальную ветку. А ты... ты хочешь соединить всё. Все возможности. Все реальности. Все потери и все обретения. В одну ткань. — Ты всегда был особенным, Ло, — тихо сказал Джон, и в его голосе прозвучала та самая гордость, которую Ло так мечтал услышать при его жизни. — Просто не знал об этом. Или не хотел знать. Лололошка молчал. Он смотрел на них — на тех, кого потерял, — и чувствовал, как внутри что-то переворачивается. Какая-то последняя преграда, последний страх, последнее сомнение рушится, погребая под обломками всё то, что держало его. — Я хочу, чтобы вы остались, — сказал он наконец. — Еще ненадолго. Хотя бы на несколько минут. Не для разговоров. Не для советов. Просто... чтобы всё было как раньше. Чтобы я мог представить, что ничего не случилось. Что вы всё еще со мной. Они переглянулись. Между ними происходил безмолвный диалог, который Ло не мог услышать. Потом Джон кивнул. «Как раньше» не будет никогда. То, что было, не вернуть. Но мы можем сделать вид. Совсем ненадолго. Для тебя. И они остались. Они разговаривали — о чем-то неважном, о пустяках, которые составляют ткань повседневной жизни. Они смеялись — Джон рассказывал глупые шутки, те самые, над которыми Ло раньше закатывал глаза, а теперь ловил каждое слово. Райя закатывала глаза с притворным возмущением. Окетра подкалывала Джодаха. Всё было почти как раньше — за одним исключением. Каждый из них знал, что это в последний раз. Когда их фигуры начали таять — сначала края, потом контуры, потом сердцевина, — Лололошка в отчаянии схватил Джона за руку. И — о чудо — он почувствовал ее. Не холод проекции, не пустоту призрака. Тепло. Живое тепло человеческой руки. — Подожди, — сказал он, задыхаясь. — Пожалуйста, еще минуту. Я должен спросить. — Спрашивай, — ответил Джон. — Там, во сне... ты сказал мне что-то. Ты почти договорил. Но я проснулся и не услышал конца. Орхидея «Белая цапля». Что это значит? Почему это важно? Джон посмотрел на него. Долгим, глубоким взглядом, в котором было всё — и прощание, и любовь, и надежда, и боль. Они остались только вдвоем в этой белой пустоте. — Ты знаешь, что это значит, — сказал он. — Ты знаешь с того момента, как прочитал записку Основателя. Ты просто боишься произнести это вслух. Боишься, что слова сделают это окончательным. — Скажи. Пожалуйста. Я хочу услышать это от тебя. Джон вздохнул. Его рука всё еще была в руке Ло. — Орхидея «Белая цапля» на языке цветов означает: «Я буду думать о тебе даже во сне», — произнес он медленно, четко, словно высекая слова на камне. — Это обещание. Обещание помнить. Помнить несмотря ни на что. Даже когда нас разделят время, пространство, реальность. Даже когда один из нас умрет. Даже когда все ветки сольются и всё изменится. Я буду думать о тебе. Всегда. Везде. Даже во сне. Он мягко высвободил руку — и Ло почувствовал, как последнее тепло уходит из его пальцев. — И я тоже, — прошептал Джон, уже почти полностью растаяв. — Я тоже буду думать о тебе. Даже когда перестану существовать как проекция. Даже когда все ветки сольются и меня не станет. Где-то там, в той единственной реальности, которая останется... я буду помнить. Я буду ждать. Я буду думать о тебе. — Джон... — Иди, Ло. Делай то, что должен. То, что можешь только ты. А я подожду тебя в конце. — В конце чего? — этот вопрос был его личной агонией, его вечным «почти понял, но не до конца». Но Джон уже исчез. Только его голос — или эхо голоса — прошелестел в пустоте: «В конце всего. И в начале всего. Ты поймешь». И Лололошка остался один. В белой бесконечности. С последним теплом на ладони — там, где только что была рука Джона. С последними словами, звенящими в ушах. Я буду думать о тебе даже во сне. Он сжал пустую ладонь в кулак, словно пытаясь удержать ускользающее тепло. — И я, — прошептал он в пустоту. — Я тоже буду думать о тебе. Даже когда всё закончится. Даже когда ничего не останется. Я буду думать о тебе. Обещаю.