Орхидея «Белая цапля»

Лололошка заснул. Точнее, сон не пришел — он обрушился, как обрушивается приливная волна на усталого пловца. Мышцы, пережившие напряжение боя и холод космической пустоты, наконец обмякли на жесткой койке Синклита. Виски все еще сдавливала тупая боль — эхо крика, которым он пытался достучаться до всех, до реальности, до самого себя. Но сознание, переполненное образами прошедшего дня, провалилось в темноту почти с облегчением, словно кто-то заботливый, но безжалостный нажал кнопку «выкл». Он ожидал пустоты. Забытья. Того бессознательного ничто, которое должно было подарить ему хотя бы несколько метров отдыха. Но пустоты не было. Темнота дышала. Она пульсировала в такт биению его собственного сердца — или того, что заменяло сердце в этом лишенном физики месте. Она была не пустой, она была населенной, как старый дом, полный скрипов и теней, как библиотека, в которой каждая книга помнит руки своего читателя. Пахло озоном и старой пылью, запахом грозы и забвения, запахом вещей, которые существуют слишком долго, чтобы оставаться просто вещами. Вкус этого воздуха был горьким, как пепел, и сладким, как воспоминания о детстве. — Ты думал, я ушел навсегда? — голос раздался отовсюду и ниоткуда одновременно. Он не был грубым, в нем сквозила странная, почти отеческая интонация. Интонация человека, который знает больше твоего и устал от этого знания. Лололошка обернулся — слишком резко, как оборачиваются во сне, где движения не подчиняются законам инерции. Серый ландшафт простирался во все стороны, как бескрайнее море, затянутое туманом. И из этого тумана проступила фигура. Междумирец. Он стоял, скрестив руки на груди, и его глаза — те самые, которые были скрыты под маской, те самые, которые Ло видел в отражении, те самые, что смотрели на него из глубин временных парадоксов, — горели холодным, расчетливым огнем. Но сейчас в них читалось что-то еще. Усталость? Любопытство? Или, может быть, та особая печаль, которая приходит к тем, кто прожил слишком много жизней? — Ты всего лишь сон, — сказал Лололошка, и собственный голос показался ему чужим, доносящимся из-под толщи воды. — Ты не можешь мне навредить. Ты проекция моего уставшего мозга. — О, я и не собираюсь тебе вредить, — Междумирец шагнул ближе, и при каждом его шаге серая равнина под ногами шла рябью, как потревоженная гладь озера. Каждая рябь рождала крошечные образы — лица, места, события, — которые тут же гасли. — Я здесь, чтобы показать тебе кое-что. Ты ведь так и не понял до конца, что натворил. Что мы все натворили. Ты носишь в себе вину, Лололошка, но ты даже не знаешь ее истинных размеров. — У меня нет вины. Я делал то, что должен был. — Правда? — Междумирец изогнул бровь, и в этом жесте было что-то от Джона. Что-то, что заставило сердце Ло болезненно сжаться. — Тогда смотри. Он взмахнул рукой, и пространство разорвалось, как старая ткань. Это было похоже на огромный зал с зеркальными стенами, но каждое зеркало показывало не отражение, а другую реальность. Лололошка увидел их — своих друзей. Они стояли в разных точках бесконечности, как фигуры на шахматной доске, которую расставлял безумный игрок. Вот Окетра смеется, поглаживая мурчащую кошку. Вот Райя поправляет волосы, а в глазах читается беспокойство о чем-то, что еще не случилось. Вот Джодах хмурится, вчитываясь в бумагу, и его губы беззвучно шевелятся, проговаривая текст. А потом он увидел себя. Другого себя. Десятки, сотни, тысячи других Лололошек — в разных ветках, в разных реальностях, в разных временных линиях. У некоторых были шрамы, которых у него не было. У некоторых — улыбки, которых он давно не видел на своем лице. У некоторых в глазах горела та безумная решимость, которая появляется у тех, кто потерял всё. — Смотри, — прошептал Междумирец, и его голос стал тихим, почти интимным. — Смотри, что мы делаем с теми, кого любим. Смотри и запоминай. И другие Лололошки начали убивать. Это было не быстро. Не чисто. Это было медленное, методичное уничтожение — каждый из них поднимал руку, и из руки вырывалась та самая магия, которую Ло так хорошо знал, потому что это была его магия. Та самая, которой он защищал. Которой он спасал. Которую он считал инструментом добра. Десятки, сотни лиц — знакомых, родных, тех, кто доверял ему, тех, кто шел за ним в самые темные уголки вселенной. Они падали один за другим, а Ло стоял и не мог отвести взгляд, потому что во сне веки не слушаются, во сне ты обречен смотреть до конца, во сне ты платишь за каждую секунду бодрствования вечностью кошмара. — Прекрати, — прошептал он, и его голос сорвался. — Прекрати, это неправда. Это ложь. Это ты всё подстроил. — Это все правда, — голос Междумирца стал жестким, как удар хлыста. — Это то, что мы делаем с реальностью каждый раз, когда стираем ветку. Ты думал, что спасаешь их? Ты просто выбирал, в какой именно реальности они умрут. Ты не спаситель, Лололошка. Ты палач, который выбирает, на каком эшафоте казнить своих друзей. Лололошка хотел закричать, но крик застрял в горле. Он хотел броситься на Междумирца, но ноги приросли к серой земле. Он хотел проснуться — но сон держал его крепче любых цепей. — Но есть одна реальность, которую ты никогда не стирал, — Междумирец внезапно отступил в тень, и его голос изменился, стал мягче, почти печальным. — Реальность, в которой ты встретил его. Ту, которую ты хранил в своем сердце, как самую драгоценную реликвию. Посмотри. Посмотри на то, ради чего ты отказывался от всех остальных. И тогда на месте Междумирца появился Джон. Сердце Лололошки — то самое сердце, которого во сне быть не должно, — пропустило удар, а затем забилось с утроенной силой, так, что казалось, оно сейчас разорвет грудную клетку. Джон стоял перед ним, и он был настоящим. Не тенью, не воспоминанием, не призраком из прошлого, не проекцией больной фантазии. Таким, каким Ло запомнил его в их последнюю встречу: слегка растрепанные темные волосы, в которых, казалось, запутались звезды; прищуренный взгляд, который всегда видел чуть больше, чем остальные; уголки губ, тронутые той особенной полуулыбкой, которая означала, что Джон знает что-то, чего не знает никто другой, и ждет, когда ты сам до этого додумаешься. Одежда была та же —, но сидящая на нем так, словно он родился в ней. В груди у Ло что-то сломалось. Какая-то стена, которую он возводил все это время — месяцы, может быть, годы, — рухнула в один миг, погребя под обломками всю его выдержку, всю его решимость, всю его способность притворяться, что он справляется. — Джон? — это прозвучало жалко, почти умоляюще. Голос дрожал, как натянутая струна перед разрывом. — Джон, это правда ты? — Лололошка, — сказал Джон, и его голос прозвучал так близко, так знакомо, так мучительно родно, что Лололошка почувствовал, как к горлу подступает комок размером с целую вселенную. — Ло, ты должен проснуться. — Я не хочу просыпаться, — ответил он, и это была чистая, обнаженная правда, та правда, которую он даже себе боялся признать. — Ты здесь. Ты здесь. Ты говоришь со мной. Если это сон, то я не хочу просыпаться. Я хочу остаться здесь. С тобой. Слова вырывались из него, как вода из прорванной плотины. Он сам не ожидал, что их будет так много, что они были в нем все это время, ожидая лишь повода, чтобы вырваться наружу. — Ты даже не представляешь, как мне тебя не хватало, — продолжал он, и слезы — те самые слезы, которые он не пролил ни на одной могиле, ни на одном прощании, ни в одной битве, — начали жечь глаза. — Каждый день. Каждую минуту. Я просыпаюсь и первое, о чем я думаю — это то, что тебя нет. Я сражаюсь, и я слышу твой голос в голове, я помню, как ты говорил мне не сдаваться. Я принимаю решения, и я спрашиваю себя: что бы сказал Джон? Одобрил бы он? Понял бы? — Ло... — Нет, дай мне сказать! — он почти кричал теперь, и серая равнина дрожала от его крика. — Я никогда не говорил тебе этого. Я никогда не говорил тебе самого главного. Ты был для меня не просто другом, Джон. Ты был... ты был моим компасом. Моим якорем. Ты верил в меня, когда я сам в себя не верил. Ты видел во мне то, чего я в себе не видел. И я... я не сказал тебе. Не успел. — Ты должен проснуться, — повторил Джон, и в его голосе появилась та самая настойчивость, которую Ло так хорошо помнил. Та настойчивость, с которой Джон всегда заставлял его делать правильные вещи, даже когда правильные вещи были самыми трудными, самыми болезненными, самыми невыносимыми. — Там, снаружи, ты нужен им. Ты нужен Питу — он очнулся, но он напуган и ничего не помнит. Ты нужен Синклиту — он на грани раскола. Ты нужен времени — оно раздроблено, и только ты можешь собрать его снова. — А ты? — спросил Лололошка, и слова вырвались раньше, чем он успел их остановить, слова, которые он носил в себе, как незаживающую рану. — Ты нужен мне, Джон. Ты всегда был мне нужен. С самого первого дня. С той минуты, как мы встретились. Я просто не знал, как это сказать. Не знал, имею ли право. А теперь... теперь уже поздно, да? Джон молчал. Его лицо — такое знакомое, такое родное, каждая черточка которого была выгравирована в памяти Ло, — исказилось болью, которую он не мог или не хотел скрывать. Он смотрел на Лололошку так, словно запоминал его навсегда. — Я знаю, — сказал он наконец, и в его голосе прозвучала бесконечная, вселенская грусть. — Я всегда знал. Поэтому я здесь. Не только чтобы сказать тебе проснуться. Но чтобы сказать тебе то, что ты должен услышать. — Что? — прошептал Ло. — Живи. Делай то, что должен. Не ради меня — ради себя. Ради тех, кто еще жив. Ради тех, кто еще может быть спасен. А я... — он сделал крошечную паузу, и за эту паузу сердце Ло успело разбиться на тысячу осколков. — Я буду ждать тебя в конце. — В конце чего? — Лололошка сделал шаг вперед, отчаянный, безнадежный шаг. — В конце всего. Ло попытался сделать еще шаг. Еще один. Дотянуться до Джона, схватить его за руку, за плечо, за что угодно, только бы удержать, только бы не дать ему исчезнуть снова. Но ноги не слушались — они увязали в серой земле, как в болоте. Рука, протянутая к Джону, хватала лишь пустоту. Пальцы сжимались на воздухе, и воздух был холодным, как могила. Джон начал отдаляться. Его фигура таяла, как туман на рассвете, как утренний иней под лучами солнца. Контуры размывались, краски блекли, и вместе с ним таяла вся серая равнина, все зеркальные стены, все образы падающих друзей. — Джон! — закричал Лололошка, и крик этот был полон такой боли, такой тоски, такой невысказанной любви, что, казалось, он мог бы расколоть саму реальность. — Джон, не уходи! Не уходи снова! Я не могу снова тебя потерять! Я не вынесу! — Просыпайся, Ло, — голос Джона стал далеким, едва слышимым, как шепот ветра в заброшенном храме. — Просыпайся и помни: орхидея «Белая цапля» на языке цветов означает... Он не успел договорить. Сон разбился на тысячу осколков — острых, сверкающих, падающих в пустоту. Каждый осколок был воспоминанием. Каждый осколок был потерей. Каждый осколок был обещанием, которое он не смог сдержать. Лололошка провалился в пробуждение с криком, застрявшим в горле. И где-то на границе между сном и явью ему показалось, что он слышит последние слова, произнесенные голосом, который он никогда не забудет: «...я буду думать о тебе даже во сне».