Орхидея «Белая цапля»

— Ло! Ло, очнись! Ради всего святого, очнись! Голос Малецки пробился сквозь пелену сна, как прожектор сквозь густой туман. Лололошка резко сел на койке, хватая ртом воздух, словно только что вынырнул из-под воды после долгого, мучительного погружения. Сердце колотилось о ребра с такой силой, что, казалось, его удары слышны в соседних помещениях. Одежда прилипла к телу от холодного, липкого пота. Глаза щипало — то ли от слез, пролитых во сне, то ли от резкого света Синклита. — Тише, тише, — Малецки держал его за плечи, вглядываясь в лицо с тем особенным выражением тревоги, которое появлялось у него только в моменты настоящего кризиса. Его пальцы чуть подрагивали — он явно пытался разбудить Ло уже не первый метр. — Это был просто сон. Просто кошмар. Ты в Синклите. Ты в безопасности. Ты слышишь меня? Ты здесь. — Где... — Лололошка обвел взглядом комнату, пытаясь зацепиться за реальность, за что-то твердое и незыблемое. Стены — белые, стандартные, стены Синклита. Потолок с тусклым светом лампы. Койка — жесткая, казенная, но его. Коммуникатор на тумбочке. Все на месте. Все реально. — Где Пит? Что с ним? — В том-то и дело, — Малецки отпустил его плечи, но остался сидеть рядом, не сводя с него глаз. Его лицо было бледным, под глазами залегли тени — он явно не спал всю ночь. — Пит пришел в себя. — Что? — сознание все еще балансировало на грани между сном и явью, и смысл слов доходил с задержкой. — Пит? Очнулся? — Он очнулся 20 метров назад. Его осмотрели, сказали, что жизненные показатели в норме, сознание ясное, но... — пауза Малецки была красноречивее любых объяснений. — Он ничего не помнит, Ло. Вообще ничего. Ну в смысле... Как его забрали в пансионат, а потом он сразу уже очнулся здесь... — он замялся, подбирая слова, не зная как правильно выразить свою мысль. Лололошка закрыл глаза и попытался представить себе этот километры глазами Пита. Не было атаки. Не было боли. Не было долгих недель в коме. Не было его речи на грани отчаяния. Просто... пробел. Пустота. Как будто кто-то вырвал страницы из книги, оставив лишь рваные края. — И еще кое-что, — Малецки понизил голос до шепота, хотя в комнате никого не было, и наклонился ближе. — Твоя речь. Та, которую ты толкнул после того, как... ну, ты понимаешь. Она разлетелась по Синклиту быстрее пожара в пороховом складе. Сотрудники обсуждают ее в каждом коридоре, в каждой столовой. Половина считает тебя героем, который наконец сказал правду. Половина — предателем, который ставит под сомнение саму цель Организации. И эта половина сейчас очень громкая. — Предателем, — Лололошка горько усмехнулся. — Они так говорят? Малецки не ответил. Его молчание было тяжелее любого ответа. Он просто сидел, глядя на свои руки, и Ло видел, как побелели костяшки его пальцев. — Я говорил только то, что думаю, — сказал Лололошка после долгой паузы. — То, что назревало годами. Мы стираем реальности. Мы решаем, кому жить, а кому умирать. Мы называем это «спасением», но мы даже не знаем, что спасаем. Мы как слепые, ведущие слепых. И если сказать это вслух — предательство... то да. Я предатель. — Не говори так. — А как мне говорить? Я своими глазами видел то, что делает Организация на самом деле. Я говорил с... Я знаю, для чего нас создали. И это... это неправильно, Малецки. Это всё неправильно. Он снова закрыл глаза. За веками все еще стоял образ Джона — его полуулыбка, его голос, его слова об орхидее. Орхидея «Белая цапля» на языке цветов означает... Что? Что она означает? Почему он проснулся именно на этих словах? И почему ему казалось, что от ответа на этот вопрос зависит все? Звук входящего сообщения разорвал тишину, как выстрел. Лололошка машинально взглянул на коммуникатор — и сердце снова пропустило удар, а затем забилось где-то в горле. Сообщение было от Луизы. «Лололошка. Я знаю, что ты был в пансионате. Я знаю, что ты видел то, что не должен был видеть. Я знаю о твоей встречи с генеральным директором. Нам нужно поговорить. Совет директоров ждет тебя. Это не просьба — это приказ. P.S. Не пытайся игнорировать это сообщение. Оно тебя телепортирует». — Что там? — спросил Малецки, заметив, как изменилось лицо Ло. — Мне нужно идти, — Лололошка поднялся с койки. Ноги все еще дрожали после сна, но он заставил их слушаться — это было то, чему он научился за годы существования. Заставлять себя функционировать, даже когда внутри всё рассыпается. — Луиза вызывает. Срочно. — Ло, подожди! — Малецки вскочил следом. — Что происходит? Что еще произошло в пансионате? Кого ты там видел? Что ты узнал? Ты не можешь просто так уйти и оставить меня в неведении! Лололошка обернулся. Малецки смотрел на него — его друг, его верный соратник, человек, который столько раз прикрывал его спину, даже когда это грозило ему самому. И сейчас он заслуживал правды. Но правда была слишком большой. Слишком страшной. Слишком похожей на тот кошмар, от которого он только что проснулся. — Я видел то, ради чего всё это создавалось, — сказал Лололошка медленно, тщательно подбирая слова. — Я видел цель. Я видел того, кто всё это начал. И я еще не знаю, что с этим делать. — Ты расскажешь мне? Обещаешь? — Обещаю. Я расскажу тебе всё. И Олли, и Сдерику. Вы заслуживаете знать. Просто... дай мне сначала разобраться с этим. Один разговор. Одна встреча. А потом я вернусь, и мы сядем, и я расскажу вам всё, что знаю. Даже то, что вы, возможно, не захотите слышать. Малецки кивнул. Медленно. Неохотно. Но с пониманием. — Иди. Но будь осторожен. И знай: что бы ты ни решил, мы с тобой. Не потому что ты Лололошка. А потому что ты наш друг. Ло не успел ответить. В тот момент, когда его палец коснулся кнопки «прочитано», мир вокруг него свернулся и развернулся заново — как страница книги, которую перелистнули невидимые руки. Пространство схлопнулось в точку и взорвалось новым помещением. Он стоял в вагоне совета директоров. Это был длинный, сильно освещенный вагон, который помнил еще те километры, когда Синклит только строился. Вдоль стен тянулись полки с книгами и артефактами — многие из них Ло никогда не видел и не мог даже предположить их назначение. По вагону стояли столы, за которыми обычно сидели директора, но сейчас вагон был пуст. Только один человек находился здесь. Луиза сидела во главе центрального стола, не поднимая глаз от бумаг. Ее пальцы, унизанные старинными кольцами, перебирали листы с той методичностью, которая выдавала человека, привыкшего к бесконечной бюрократии. — Телепортация по прочтении, — сказала она, не поднимая глаз. — Удобная функция. Не тратит «время». Не дает возможности передумать или подготовиться. А «время» сейчас — самый ценный ресурс. Особенно когда его осталось так мало. — Ты знала, — сказал Лололошка. Он не спрашивал — он утверждал. — Все это время. Ты знала правду об Организации. О Междумирце. О Сфере. Обо всем. — Я знала больше, чем ты можешь себе представить, — Луиза наконец подняла глаза, и в их глубине Ло увидел нечто, чего никогда раньше не замечал. Не холодную расчетливость. Не чиновничью отстраненность. А бездонную, древнюю усталость. Усталость человека, который прожил слишком долго и видел слишком много. — Я была первой сотрудницей Организации, Лололошка. Самой первой. Задолго до того, как появились все эти правила, инструкции, департаменты, ветки... задолго до того, как появился ты. — Зачем? — он сделал шаг вперед, и его шаг гулко отозвался в пустом вагоне. — Зачем ты мне это рассказываешь? Почему сейчас? Почему не раньше? — Потому что пришел метр правды, — Луиза поднялась из-за стола, и в ее движении было что-то торжественное, почти ритуальное. — Ты видел пансионат. Ты видел генерального директора. Ты видел то, что не должен был видеть никто, кроме самых посвященных. Ты переступил порог, Лололошка, и назад пути нет. Теперь у тебя есть выбор: узнать все до конца или продолжать жить в неведении, притворяясь, что ничего не знаешь. Но я тебя предупреждаю: неведение — это тоже выбор. И за него придется платить. — Я хочу знать, — сказал он твердо. — Я устал от лжи. Я устал от тайн. Я устал от того, что каждое мое действие оказывается частью чьего-то плана. Расскажи мне всё. Луиза посмотрела на него долгим, оценивающим взглядом. А потом кивнула — скорее себе, чем ему. — Хорошо. Тогда слушай. И не перебивай. История будет долгой.... — Раньше, в самом начале, генеральный директор сам принимал все решения, — говорила Луиза, и ее голос звучал ровно, как метроном, отмеряющий такты вечности. — Кого отвязать. Какие ветки стереть. Какую реальность оставить. Это была абсолютная власть. Абсолютная ответственность. Абсолютное одиночество. Я пыталась понять алгоритм его действий, закономерность, логику. Я составляла таблицы, графики, схемы. Я опрашивала выживших. Я изучала стертые ветки по тем крохам информации, которые от них оставались. Но каждый раз, когда мне казалось, что я вот-вот пойму — всё менялось. Он был непредсказуем. Или, может быть, он просто искал то, чего не существовало. — И ты спросила его, — сказал Лололошка. — Да. Однажды я набралась смелости и спросила. Просто, прямо, в лоб: «Зачем ты всё это делаешь? Ради чего?» Знаешь, что он ответил? — Луиза горько усмехнулась. — «Чтобы спасти всех». Он действительно верил в это. Он верил, что, стирая одни реальности и сохраняя другие, он спасает людей от страданий. Он верил, что можно найти идеальную ветку. Ветку без потерь. Без боли. Без ошибок. — Но такой ветки не существует. — Не существует, — согласилась Луиза. — Но он искал ее. И первый генеральный директор и все его последователи искали ее. И будут искать, пока кто-нибудь не остановит этот бесконечный цикл. Она замолчала. Потом достала из ящика стола листок бумаги — хрупкий, с обтрепанными краями, исписанный знакомым, но более старым, более усталым почерком. — Однажды я зашла в кабинет Лололошки, — сказала она тихо. — Но его там не было. Кабинет был пуст. Ветер гулял по комнате, перебирая бумаги на столе. И только одна бумага лежала так, чтобы ее сразу заметили. Эта записка. Она протянула листок Ло. Тот взял его дрожащими руками. Бумага была теплой на ощупь — или ему так показалось? — и пахла чем-то древним, как старая церковь или заброшенная библиотека. Почерк был неровным, торопливым, местами размытым — то ли от старости, то ли от слез. «Я ошибся. Все это время я думал, что спасаю их. Я говорил себе, что каждая стертая ветка — это меньше боли в мире. Что каждая спасенная реальность — это шаг к идеальному будущему. Но сегодня я понял то, что должен был понять давно. Я не спасал их. Я просто выбирал, в какой из реальностей они умрут. Я был не целителем. Я был палачом с благими намерениями. Если тот, кто найдет эту записку, справится там, где не справился я — если ты сможешь сделать то, что не смог я, — приходи в конец времени. Там, где все линии сходятся в точку. Там, где время перестает быть рекой и становится океаном. Я буду ждать тебя там. А пока... я оставляю тебе кое-что. Не оружие. Не знание. Не власть. Я оставляю тебе птицу... Может быть, это единственное, что у нас остается в конце концов — не победы, не свершения, не спасенные миры. А память. Способность помнить. Способность думать о ком-то, даже когда все остальное исчезает. Даже во сне. Прощай. Или до встречи — решать тебе». Лололошка замер. Записка дрожала в его руках, и буквы прыгали перед глазами. Слова, оставленные им — тем, Лололошкой. Тем, кто тоже прошел через эту боль, через это знание, через эту невозможность спасти всех. Совпадение? Нет. В мире, где время раздроблено на осколки, не бывает совпадений. Бывают только узлы, в которых сходятся нити судеб. — Откуда у тебя это? — прошептал Ло, не узнавая собственного голоса. — Из кабинета Основателя, — ответила Луиза, и в ее голосе прозвучала странная смесь печали и уважения. — Того самого, в который ты ещё никогда не входил. Она сделала паузу. Вагон погрузился в тишину, такую глубокую, что Ло слышал биение собственного сердца. — Что ты собираешься делать, Лололошка? — спросила она наконец. — Ты готов узнать правду до конца? Готов сделать то, на что не решился ни один из твоих предшественников? Или ты хочешь остаться здесь, в Синклите, и продолжать делать вид, что всё в порядке? Лололошка смотрел на записку. Слова расплывались перед глазами. Но теперь он знал — по-настоящему знал, — что делать. — Я хочу увидеть его, — сказал он. — Генерального директора. Снова. И на этот раз у меня есть что ему сказать.