Нулевой День

Добрый вечер, Найт-Сити! С вами Сущий Мик, и я не могу отделаться от ощущения, что нас всех окутали ватным одеялом. После вчерашнего катарсиса — тишина. Не та, что лечит, а та, что давит. Воздух трещит от статики невысказанных угроз. Город всё ещё гудит, но теперь — на других частотах. В Санто-Доминго до сих пор горят шины, а в Уотсоне пахнет не только гарью, но и страхом бухгалтеров из «Яги», в панике стирающих служебные переписки. Они сейчас активно моют свои грязные пальчики, шепчутся с адвокатами. Но, друзья мои, пятна от такой грязи не отстирываются. А знаете, что самое интересное? Пока одни отмываются, другие — копают. Глубоко. Мне шепчут на ушко, что в самых защищённых серверных города кто-то очень могущественный ищет брешь. Не в корпоративных файрволах — в чём-то куда более старом и куда более опасном. Кодовое слово? «Феникс». Что это? Легенда? Новая чума? Или ключ от самой большой тюрьмы этого города? Не знаю. Но когда такие силы начинают шевелиться под землёй — на поверхности скоро будет землетрясение. Так что не обманывайтесь тишиной. Это не конец. Это — перезагрузка. И я сомневаюсь, что после неё всё включится как прежде. Оставайтесь на связи! И держите огнетушители поближе. Второй акт начинается. *** Уотсон. Маленький Китай. Бар «Посмертие». 00:43 Нейто вошёл первым, его тёмный капюшон скрывал лицо, делая его просто тенью, скользящей между столиками. Бакуго шёл за ним, его плечи были напряжены, а пиро-импланты под кожей предплечий издавали тихое, угрожающее потрескивание, словно змеи перед ударом. На него смотрели. Узнавали. Шёпот, похожий на шелест крыс, катился за ними по пятам: «Это же Взрывник…» Их провёл к дальнему углу молчаливый парень с шершавой, как наждак, кожей и оптическим сенсором вместо левого глаза, который сфокусировался на них с тихим жужжащим щелчком. Он отодвинул чёрную, непрозрачную занавеску, скрывавшую вход в ВИП-бокс, и пропустил их внутрь. Воздух здесь был другим — холодным, стерильным, лишённым запаха, будто в операционной или гробу. Единственным источником света был голографический проектор, отбрасывающий синеватое сияние на сидящую в глубине дивана фигуру. Айзава. Стиратель. Он не изменился. Всё то же потрёпанное чёрное пальто, тот же нелепый шарф, обмотанный вокруг шеи, будто ему вечно было холодно в этом душном аду. Его лицо, освещённое снизу мерцанием голограмм, казалось высеченным из усталого камня. Тяжёлые мешки под глазами были глубже, чем у любого другого обитателя Найт-Сити. Перед ним на столе стояла бутылка непатентованного виски, единственный стакан и планшет, на котором застыл кадр — лицо Бакуго в момент его легендарного: «Шоу окончено!». Бакуго, не глядя, швырнул на стол маленький, потрёпанный пакет. Пластиковая упаковка скрипнула по полированной поверхности. — Держи. Тот чай, с которым ты ворчал, что его больше не выпускают. Нашёл пару банок на разборке в Санто-Доминго. Уголок не раздолбали, считай, повезло тебе. Он грузно опустился в кресло напротив, отчего старый кожаный чехол жалобно хрустнул. Его импланты всё так же шипели, но теперь это звучало как фоновая ярость всего мира, а не направленная лично на Айзаву. Айзава потянулся к пакету, и его пальцы на секунду задержались на банке с почти стёршейся этикеткой. В его глазах мелькнуло что-то неуловимое — не улыбка, а её эхо. Призрак памяти в цифровом забвении. Айзава медленно поднял на них взгляд. Его мутные глаза остановились на Бакуго, и в их глубине, под слоем вечной усталости, что-то дрогнуло — не удивление, нет, он ничему уже не удивлялся, а нечто вроде тяжёлого, едкого признания. — Три раза пересмотрел запись, — его голос прозвучал тише обычного, хриплым шёпотом, будто стирая сам себя. — Первый раз — чтобы понять масштаб идиотизма. Второй — чтобы оценить технику исполнения. А на третий… — Он отхлебнул виски. — …просто сидел и смотрел, как мой самый проблемный пацан хоронит карьеру полусотни корпоративных ублюдков одним предложением. «Шоу окончено». Блять. Уголок его рта дёрнулся. — Не до шуток, старик, — Бакуго провёл рукой по лицу, и его пальцы на мгновение задержались на горячем виске. — Нам нужна дыра. Не убежище — дыра. Та, про которую ты не рассказывал даже нам. — Кацуки Бакого, — произнёс он с мученической интонацией, но в глазах читалась не просто усталость, а какая-то древняя, дядьковская усталость. — Я помню тебя, когда ты только начал брать первые заказы и ломал челюсти каждому, кто смотрел на тебя косо. Когда твоей главной проблемой был перегретый ствол или недовольный клиент. А теперь… — он мотнул головой в сторону зала, — …теперь ты — проблема городского масштаба. У тебя фанаты, которые рисуют твоё лицо на стенах. И, что гораздо хуже, у тебя появились профессиональные ненавистники с корпоративными бюджетами. И вот этот весь цирк приходит ко мне и просит «дыру». Он тяжело вздохнул, и казалось, будто он выдохнул вместе с этим звуком всю свою досаду и нежелание ввязываться. Затем его взгляд сфокусировался, стал острым и деловым. — Ладно. Заткнитесь и слушайте. Записывать нельзя. Старая подстанция в Кабуки… Снаружи — ржавые ворота и табличка «высокое напряжение, смерть». Внутри… — Айзава сделал паузу, чтобы отхлебнуть виски, — …ну, там тоже довольно дерьмово. Но есть герметичный отсек, который я когда-то… на всякий пожарный, подготовил. Там есть автономный генератор, фильтры воздуха на угольных фильтрах и, — он бросил многозначительный взгляд на Нейто, — кое-какое коммуникационное оборудование. Древний, но живой сервер, изолированный от городской сети. Чтобы слушать эфир и не быть услышанным… сгодится. Он вытащил из внутреннего кармана пальто чип и со звоном бросил его на стол. — Координаты и код доступа. Не теряйте. Второго не будет. И да… — он сурово посмотрел на Бакуго, — …там есть душ. Горячая вода по таймеру, два раза в сутки по десять минут. Попробуй не сжечь его, как всё, к чему прикасаешься. Бакуго ловко подхватил чип, на его лице мелькнуло что-то вроде ухмылки. — Что, и постельное бельё с кружевами? — Засранец, — беззлобно проворчал Айзава. — Есть спальные мешки и аптечка. И кое-что покрепче аптечных болеутоляющих, если ваш зелёный гений снова что-то отчудит. Теперь валите. Мне надо допить в одиночестве. И постарайтесь не угробиться по дороге. Он отвел взгляд, делая вид, что снова погружается в голограммы, но затем, словно спохватившись, добавил с небрежной обыденностью: — Кстати, о зеленых. Где тот, что вечно влипает в истории посерьёзнее ваших? Не попал под раздачу в этой цирковой буче? Воздух в боксе застыл. Тишина стала густой и липкой, словно сам смог Найт-Сити просочился внутрь. Бакуго и Нейто переглянулись — не мгновение, а на три полных такта, и этого было достаточно. — У него… калибровка, — выдавил наконец Нейто, и его голос прозвучал неестественно глухо, словно он говорил сквозь слой пепла. Айзава замер с бокалом на полпути ко рту. Он медленно, с преувеличенной аккуратностью, поставил его на стол. Слово «калибровка» в Найт-Сити никогда не означало ничего хорошего. Особенно когда его произносит Нейто таким тоном. — Понятно, — он откашлялся, и этот звук был грубым и сухим, как трение камней. — Ну что ж… Тогда тем более не угробитесь. Перед тем как они скрылись за занавеской, Айзава крикнул им вдогонку: — Эй! И не забудьте… вы теперь у меня в долгу. Серьёзном. Так что берегите свои шкуры — они теперь частично мои. Ухмылка Бакуго была ему ответом, но в ней читалось понимание. Долг Айзаве был как страховка — неприятно платить, но хуже, когда её нет. Уотсон. Промзона. Заброшенная фабрика «Циклон». 02:10 В углу цеха метнулась тень. Не человек — сгусток стремительных, рассчитанных движений. Изуку не бежал — его тело скользило между грудами хлама с неестественной плавностью, словно его кости были шарнирами, а мышцы — сервоприводами. С его предплечий, с едва слышным пневматическим шипом, выдвинулись «клинки-богомолы» — два изогнутых, заточенных до молекулярной остроты импланта, встроенных прямо в кость. Бледный свет от голограмм скользнул по идеально гладкой, неестественной стали. Его глаза, обычно ярко-зелёные, теперь светились стабильным ядовито-изумрудным светом — видимым признаком постоянной обработки данных на пределе возможностей. Он не просто видел мир. Он считывал его. Цель: ржавая балка. Расстояние: 4.7 метра. Скорость перемещения: 7.2 м/с. Оптимальная траектория атаки: 3 варианта. ≫ ВЫБРАН ВАРИАНТ 2. МИНИМУМ ИЗБЫТОЧНЫХ ДВИЖЕНИЙ. Его тело отреагировало ещё до того, как мысль оформилась. Рывок. Взмах. Клинки, являющиеся продолжением его рук, с воющим шелестом рассекли воздух и вонзились в металл не с глухим ударом, а с высокочастотным визгом, сдирая ржавчину и оставляя на стали идеально параллельные, блестящие насечки, похожие на шрамы от лазера. Изуку замер, изучая результат. Данные потекли новым потоком. Глубина реза: 2.3 см. Сопротивление материала: 18% от ожидаемого. ≫ МАТЕРИАЛ ДЕГРАДИРОВАЛ. ТЕСТ НЕКОРРЕКТЕН. КПД движения: 94.7%. Неоптимально. Необходима коррекция угла атаки на 1.7 градуса. ≫ ОШИБКА: НЕВОЗМОЖНО ВЫЧИСЛИТЬ «УДОВЛЕТВОРЕНИЕ». — Тренируешься на хламе? — раздался голос Мэй. — Скучно. Эти штуки вшиты, чтобы резать титановые сплавы и бронестекло, а не ржавое железо. Бесполезная трата ресурсов. Изуку повернул к ней голову. Его светящиеся глаза сузились, зрачки сжались в тонкие, светящиеся щели, как у хищной рептилии. — Я не тренируюсь. Я калибрую, — его голос был ровным, без интонаций, монотонным гулом синтезатора речи. — Нейромышечный интерфейс выдаёт погрешность. Мои старые руки помнили один алгоритм движения. Эти… диктуют другой. Я должен найти точку синхронизации между памятью плоти и логикой металла. Память стирается. Логика остаётся. Он сделал ещё один молниеносный выпад, на этот раз в пустоту. Клинки, как живые, описали в воздухе сложную восьмёрку, их лезвия гудели, рассекая пыль и оставляя за собой кратковременные вихри в затхлом воздухе. — Видишь? — сказал Изуку, замирая в стойке. — Предыдущая версия меня не смогла бы рассчитать аэродинамику такого движения. Теперь это — базовый процесс. Но я не могу… обработать это. Я вижу данные. Я не чувствую удовлетворения. Система не распознаёт эту переменную. Мэй наконец оторвалась от работы и посмотрела на него через свои много линзовые очки. В её взгляде читался не интерес, а холодное, отстранённое наблюдение, будто она изучала сбой в прошивке. — Чувства — это шум, — заявила она, и её голос был ровным, как показания вольтметра. — Помехи в данных. Ты сейчас чище, чем когда-либо. Ты, наконец, начал приближаться к тому, что я считаю «функциональным». Не порть это, пытаясь загрузить обратно своё старое, глючное ПО под названием «эмоции». Изуку посмотрел на свои руки, на идеально подогнанные протезы-клинки, и в его системе возник микроскопический, но настойчивый конфликт протоколов. — Нет, — сказал он, и его голос впервые за вечер дрогнул, сбой в ровном потоке данных, крошечная трещина в цифровом льду. — Это не шум. Это… индекс смысла. Без него все мои вычисления — просто мусор в контуре. Они не ведут к цели. Они просто… холостой процесс. Он повернулся к стене, испещрённой идеальными насечками, и его взгляд, лишённый прежнего огня, скользил по ним, как сканер по штрих-коду. — Я могу рассчитать резонансную частоту этой балки и разрушить её одним ударом. Могу предсказать траекторию каждого осколка с вероятностью 99,9%. Но я не могу вспомнить, зачем мне это нужно. Я помню цель — «быть равным». Но я не чувствую её жара. Термодатчики в норме. Внутренний жар отсутствует. Я вижу только переменные. Мэй фыркнула, но на этот раз её взгляд за стеклами очков стал пристальным, как у учёного, увидевшего неожиданную реакцию в пробирке. — Ты пытаешься проанализировать вкус синт-кофе по его химической формуле. Это глупо. Формула идеальна. Вкус — субъективный шум. Ты стал чище, а ностальгируешь по помехам. Внезапно Изуку резко повернулся, и его клинки с шипом убрались обратно в предплечья. Звук был похож на щелчок затвора камеры, фиксирующей провал. — Ты говорила о симбиозе. Но это не симбиоз. Это… колонизация. И я — территория. Я хочу обратно свой контекст. Не как сбой, а как… системную переменную. Скажи, как это сделать. Или твой «апгрейд» — это просто элегантное уничтожение. Мэй наклонила голову, и в её безумных глазах впервые появилось нечто похожее на уважение, смешанное с жадным интересом к нестандартной ошибке. — Наконец-то. Первый по-настоящему умный вопрос. Не «как вернуть», а «как интегрировать». Она резко ткнула пальцем в его грудь, точно в место, где под кожей пульсировал новый нейрочип. — Интеграция — это не восстановление из резервной копии. Это — перекомпиляция. Ты не вернёшь свои старые чувства. Ты создашь новые. На новой архитектуре. И они будут… другими. Возможно, даже сильнее. Но сначала тебе придётся признать, что твой старый код, вся эта мешанина из гормонов и сентиментов, был не ошибкой, а.… исходным материалом. Прими свой баг как фичу, и тогда мы начнём. Изуку сидел на полу, скрестив ноги, его светящиеся глаза были прикрыты. Внешне — полное спокойствие. Внутри — буря. Он прогонял через новый процессор обрывки памяти, пытаясь не вызвать, а понять хоть что-то, кроме сухих фактов. Воспоминание: рукопожатие с Шото в парке. Данные: температура кожи — 35,7°C, частота пульса — 82 уд/мин, микродрожь в пальцах. ≫ ОШИБКА: Обнаружен неклассифицированный сигнал. Характеристики: волнообразный, тёплый. Локализация: грудная клетка, солнечное сплетение. ≫ ПОПЫТКА АНАЛИЗА… СВОДИМОСТИ К ИЗВЕСТНЫМ ПАТТЕРНАМ НЕ ИМЕЕТ. ≫ ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЙ ВЕРДИКТ: СИГНАЛ НЕ ОПРЕДЕЛЁН. ВЕРОЯТНО, ПОМЕХА. — Опять за своё? — раздался голос Мэй. Она, не оборачиваясь, чинила плазменный резак. — Сидишь, как процессор в режиме ожидания. Я же сказала — не вычисляй, а чувствуй. — Я и не вычисляю, — ответил Изуку, не открывая глаз. Голос его был тихим, почти растерянным. — Я.… регистрирую аномалии. Они есть. Они стабильны. Но мой анализ выдаёт ошибку. Я чувствую что-то, когда вызываю память о нём. Но я не могу определить, что именно. Это как… белый шум, который причиняет боль. Или тепло. Я не знаю. — А кто сказал, что нужно определять? — фыркнула Мэй. — Мозг — тот же компьютер, только глючный и медленный. Ты просто получил апгрейд. Перестань ныть и прими это. — Я не ною. Я.… дезориентирован. Система не может классифицировать поступающие данные. Это вызывает сбой. — Вызываешь в памяти мальчика? — ухмыльнулась она. Изуку замер. Частота мерцания его глаз участилась. По его внутреннему интерфейсу пробежала серия предупреждений о скачке температуры и неопознанной нейронной активности. — Ты ищешь кнопку «отменить». Её нет. Но есть переключатель. Ты пытаешься загрузить старые данные в новую архитектуру — они несовместимы! Тебе нужно не восстановить, а перекомпилировать. Создать новый алгоритм, который будет обрабатывать старые паттерны как… метафоры. Понимаешь? Не чувства, а их математические аналоги! Изуку замер. Его светящиеся глаза мигнули, затем начали быстро менять цвет — от изумрудного к синему, затем к фиолетовому, словно процессор перебирал несовместимые протоколы. — Мета…форы? — его голос исказился, словно система боролась с абстракцией. — Это иррационально. Недоказательно. — А взлом «Ледяной Сферы» был доказательным? — Мэй скрестила руки. — Ты тогда действовал на чистой интуиции! Сейчас у тебя в сто раз больше вычислительной мощности — используй её не для симуляции логики, а для симуляции той самой иррациональности! Создай протокол «Призрак интуиции»! Внезапно свет в глазах Изуку стабилизировался. Не зелёный, не синий — глубокий ультрамариновый, цвет глубины, поглотившей и синтезировавшей все предыдущие оттенки. — Понимаю. — Его голос приобрёл новые обертона — всё ещё цифровые, но с отзвуком чего-то древнего, как оцифрованный шёпот из-за границы реальности. — Я не могу вернуть огонь… но я могу создать совершенную модель горения. И, возможно, она будет светить ярче. Не чувствовать боль… но смоделировать её эволюционную ценность. И, возможно, понять её глубже. Это… не восстановление. Это эволюция сознания. Он повернулся к разобранному модулю, и его пальцы снова задвигались — всё так же быстро, но теперь с едва уловимой плавностью, внутренней мелодией, которой раньше не было. — Системная переменная «Контекст»… не данные, а метод их обработки. Нужно не загружать старые файлы… а переписать загрузчик. Мэй наблюдала за ним, и на её губах играла странная улыбка — не безумная, а почти триумфальная, улыбка создателя, увидевшего, как его творение делает первый самостоятельный вдох. Его пальцы замерли над микросхемой. Вместо того чтобы просто собрать её оптимальным образом, он… провёл пальцем по дорожкам, словно читая невидимый шрифт. — Термопаста… не просто вещество с коэффициентом теплопроводности. Это… метафора заботы. Предотвращает «боль» перегрева. — Он аккуратно нанёс её, хотя данные говорили, что можно обойтись. Это был не расчет, а жест. ≫ СИСТЕМНОЕ УВЕДОМЛЕНИЕ: Действие неоптимально. КПД сборки снижен на 2,1%. ≫ ПРИОРИТЕТ ПЕРЕОПРЕДЕЛЁН: Критерий «Эффективность» замещён критерием «Целостность». Изуку проигнорировал предупреждение. Внезапно его голова резко поднялась. Оптические сенсоры сузились, уловив знакомые вибрации в искажённом эфире промзоны. — Присутствие. Два биометрических профиля. Бакуго Кацуки. Нейто Монома. — Он повернулся к Мэй, и в его ультрамариновых глазах вспыхнули зелёные искры — старый цвет, прорвавшийся через новый. — Они… беспокоятся. Их сердечный ритм повышен на 22%. Я.… вычисляю это. Но теперь я также моделирую отклик на их беспокойство. Это… неприятно. И.… ценно. Мэй довольно хмыкнула, возвращаясь к пайке. — Ну вот. Начинается самая интересная часть калибровки. Беги к своим хранителям. Только не пугай их — твои новые глаза светятся, как аварийный сигнал на заброшенной вышке. Прежде чем он успел сделать шаг, дверь цеха с оглушительным скрипом отворилась, будто её вырвало с мясом. Внутрь, сметая с пути ржавую банку, ввалился Бакуго. Его взгляд, острый и привыкший к мгновенной оценке угроз, пронзил полумрак и сразу выхватил Изуку в центре помещения. Нейто бесшумно скользнул за ним, растворяясь в тенях у стены, но его пальцы уже летали по интерфейсу комлинка, сканируя эфир на предмет подозрительной активности. Наступила тягучая пауза, нарушаемая лишь потрескиванием паяльника Мэй. Бакуго окинул Изуку оценивающим взглядом — от светящихся ультрамариновых глаз до новой, собранной позы, в которой угадывалась готовая к взрыву энергия. — Ну что, светлячок, — прорычал он, и его пиро-импланты ответили низким ворчанием. — Дорасширялся до состояния уличного билборда? Или в тебе ещё осталось что-то человеческое? Мэй, не отрываясь от своей работы, лишь на мгновение подняла бровь, словно регистрируя интересный, но незначительный фоновый шум. Её пальцы продолжали свою ювелирную работу, будто появление двух самых разыскиваемых людей в Уотсоне было рядовым событием в её лаборатории. Изуку медленно распрямился, и это движение привлекло все взгляды. — Функциональность повышена на 380%. Я готов к работе, — его голос по-прежнему был ровным, цифровым, но в нём появилась знакомая Бакуго упрямая нотка. — И да… я всё ещё помню, как ты обещал припаять мне к спине антенну, если я ещё раз «вляпаюсь в драку с айсбергом». Бакуго фыркнул, и на его лице на мгновение мелькнуло нечто, отдалённо напоминающее ухмылку. — Значит, не совсем овощ. — Всеобщее ликование по поводу возвращения в строй можно отложить, — голос Нейто прозвучал сухо, как скрежет шестерёнок. Он не сводил глаз с Изуку. — Можем ли мы доверять твоему новому железу? Или наша милая риперша вшила тебе какой-нибудь весёлый сюрприз? Из своего угла донёсся короткий, беззвучный смешок Мэй. Она так и не посмотрела на них, полностью погружённая в пайку сложной схемы. Изуку повернулся к Нейто, его светящиеся глаза сузились, сканируя. — Система чиста. Я проверил. Девятьсот семь раз. Ни скрытых процессов, ни бэкдоров. Только… — он сделал едва заметную паузу, — …новая архитектура. — Ну, если ты проверил… — Нейто скептически поднял бровь, но коротко кивнул. — Ладно, хватит болтать, — Бакуго резко развернулся к выходу, его куртка взметнулась. — Чем быстрее мы выберемся из этого сумасшедшего дома, тем быстрее я смогу проверить, на что ты теперь годишься. Изуку в последний раз оглядел цех. Его взгляд скользнул по его собственным предплечьям, где были встроены клинки-богомолы, но затем он подошёл к столу и взял тот самый сенсорный модуль — идеальный, стерильный, собранный им в состоянии бесчувственной эффективности. — Я готов, — сказал он, поворачиваясь к друзьям. Мэй наконец оторвалась от работы. Она сняла очки, и её неустанные, слишком яркие глаза встретились с его ультрамариновым взглядом. — Не забывай дышать, — сказала она неожиданно тихо, и в её голосе не было ни безумия, ни насмешки. — Даже если твои лёгкие теперь могут обходиться без этого. Это всё ещё лучший способ напомнить системе, что она живая. Уотсон. Район Кабуки. Машина Бакуго. 03:15 «Арчер» с рёвом нёсся по пустынным переулкам, разрезая своими фарами липкую, маслянистую тьму. В салоне стояла гробовая тишина, которую наконец нарушил ровный, безостановочный поток сознания с заднего сиденья. — …частота сердечных сокращений у тебя сейчас 114 ударов в минуту, Каччан, что на 28% выше твоего стандартного показателя в состоянии покоя. Вероятно, это связано с остаточным адреналином после встречи с Мэй. А нейронная активность Нейто показывает характерные всплески в зонах, ответственных за обработку травматических воспоминаний, когда мы проезжаем мимо рекламы борделя «Хрустальный лебедь». Интересная корреляция. Возможно, там… — Да заткнись ты уже! — Бакуго рявкнул так, что стекло задёргалось. — Прекрати сканировать нас, как каких-то подопытных крыс! И выключи, нахрен, этот свой радарный взгляд! В зеркале заднего вида светится, как два проклятых светодиода! Изуку на секунду замолчал. Его глаза, и вправду излучавшие ровное зелёное сияние, чуть померкли, будто система получила неожиданную команду на понижение мощности. — Но я всегда это делал, — произнёс он с лёгким искривлением головы, напоминающим сбой в калибровке. — Раньше я просто не говорил этого вслух. Я всегда вычислял углы атаки, анализировал паттерны дыхания… — Да, но ты делал это как одержимый идиот, а не как ходячий диагностический сканер! — Бакуго швырнул машину в поворот. — Раньше в твоих глазах горел огонь, блять! А сейчас — только статистика! С переднего пассажирского сиденья Нейто, до этого хранивший молчание, тихо произнёс, не отрываясь от экрана своего комлинка: — Он прав, Деку. Раньше твои вычисления были инструментом для твоей одержимости. Сейчас одержимость стала инструментом для вычислений. Это… смертельно заметно. Изуку снова замолчал. На этот раз дольше. Свет его глаз мерцал, словно процессор перегружался, пытаясь разрешить логический парадокс. — А как… как должно быть? — его голос потерял безразличную ровность, в нём появилась трещина. — Я пытаюсь найти баланс. Моя цель не изменилась. Тодороки Шото остаётся ключевой переменной. Но теперь я вижу все производные этой переменной с такой чёткостью, что это… затмевает саму цель. Я.… — он сделал паузу, подбирая слова, — …не чувствую той ярости. Той одержимости. Я вижу только данные. Они идеальны. И абсолютно пусты. Бакуго резко затормозил на красный свет, обернувшись к нему. Его собственные импланты потрескивали, отражая его раздражение и.… что-то ещё, похожее на беспокойство. — Так верни её, блять! — его голос был хриплым, но без привычной злобы. — Используй свои новые мозги, чтобы злиться умнее! Ты же всегда хотел быть сильнее! Нейто повернулся, его бледное лицо было серьёзным, а взгляд — острым, как всегда, когда он видел корень системной ошибки. — Вопрос не в силе, малыш Деку. Вопрос — зачем она тебе. Раньше ты горел, чтобы дотянуться до него. А теперь… зачем тебе его догонять, если ты и так всё про него просчитал? Ты выиграл гонку, но потерял трассу. Изуку смотрел на них, и в его светящихся глазах мелькали зелёные искры— воспоминания о пожаре, тлеющие в глубине холодного озера данных. — Я… не знаю. — Это прозвучало на удивление по-человечески, как признание в беспомощности, которое его старая система никогда бы не допустила. — Система даёт ответы, но не даёт причин их искать. Это… пусто. Бакуго фыркнул и снова тронулся с места. — Ну вот, сдвиг. Хоть что-то, кроме процентов и коэффициентов. Ладно, — он мотнул головой в сторону приближающейся подстанции. — Разбирайся со своими чувствами потом. Сначала — безопасность. Машина с визгом тормозов остановилась перед ржавыми воротами. Бормотание прекратилось. Но зелёный свет в его глазах не погас — он просто приобрёл новую, пока ещё неясную цель. Возможно, впервые за весь вечер Изуку думал не о данных, а о самом себе. Уотсон. Кабуки. Заброшенная подстанция. 03:25 Бакуго заглушил двигатель. В наступившей тишине повисло лишь шипение его остывающих имплантов, похожее на змеиное предупреждение, отдающееся эхом в металлическом гробу подстанции. — Ну, прибыли. В наш новый шикарный особняк, — он вылез из машины, с такой силой хлопнув дверью, что «Арчер» жалобно качнулся на амортизаторах. — Надеюсь, внутри хоть не пахнет плесенью, как на том складе. Нейто вышел следом, его взгляд, острый и привыкший читать угрозы как открытую книгу, за секунду просканировал тёмный силуэт подстанции, отмечая тени, возможные точки обзора, следы присутствия. Изуку вышел последним. Его движения были пугающе плавными, бесшумными, как у хищника, но в них не было прежней, знакомой им нервной энергии — только холодная, выверенная эффективность. Он замер и поднял голову, его светящиеся глаза выхватывали из темноты то, что остальным было не под силу. — На крыше установлена система пассивного наблюдения. Три камеры с углом обзора 270 градусов. И.… датчик микроволнового сканирования, — его голос прозвучал как тихий голос самого здания. — Любопытно. У Айзавы доступ к военным образцам. Я предполагал менее… профессиональный подход. — Просто не ломай его, пока мы тут живём, — проворчал Бакуго, подходя к почти невидимой в ржавой стене двери. — Мне не хочется, чтобы старик выставил нам счёт за взлом. — Я не собираюсь её ломать, — возразил Изуку, и в его голосе послышалось лёгкое недоумение. — Я собираюсь её… улучшить. Пропускная способность явно ограничена устаревшим шифрованием, я могу… — НЕТ! — почти хором рявкнули на него Бакуго и Нейто. Эхо покатилось по пустому ангару, словно сама подстанция была шокирована такой наглостью. Изуку замолчал, его светящиеся глаза мигнули, выдавая внутренний конфликт протоколов. — Но это нерационально. Я могу повысить её эффективность на 40%, снизив при этом вероятность обнаружения на… — Деку, — Нейто повернулся к нему, и в его голосе, обычно полном язвительности или льда, впервые за вечер прозвучало не раздражение, а усталое, почти отцовское понимание. — Первое правило в новом укрытии, особенно в укрытии Айзавы: не трогать работающие системы. Мы не знаем, какие сюрпризы он оставил. Один неверный провод — и мы останемся не только без связи, но и без дыхания. Мы и так в долгу перед ним по уши. Изуку смотрел на них, и в его взгляде читалась настоящая, пусть и выраженная через призму данных, борьба. Его процессор предлагал десятки вариантов апгрейда, кричал о неэффективности. Но новая, неотлаженная прошивка его сознания анализировала их реакцию: мимика — раздражение, тон — категоричный, приоритет — сохранение статус-кво. Цель: социальная интеграция. Риск: изгнание из группы. — Понял, — наконец сказал он, и его плечи чуть опустились — едва заметный, но первый за вечер нерасчётный жест, сбой в безупречной осанке машины. — Я.… воздержусь от модификаций. Пока. Бакуго фыркнул, вводя код доступа. Дверь бесшумно отъехала, открывая тёмный проход, и пахнувший на них холодом стали, остывшего металла и старого страха. Изуку переступил порог последним. Его светящиеся глаза, как прожекторы, выхватывали каждую деталь укрытия: толщину стен, расположение розеток, состав воздуха. Но теперь он анализировал не только это. Поведение Бакуго и Нейто, их маршрут, сама необходимость скрываться — все данные складывались в тревожную картину. — Обстановка изменилась, — констатировал он, и его голос прозвучал тише, приглушённый звукопоглощающими стенами. — Вы оба находитесь в состоянии повышенной боевой готовности. Уровень кортизола зашкаливает. И я видел граффити по дороге. Много граффити. С твоим лицом, Каччан. — Он посмотрел на Бакуго. — Ты стал… публичной фигурой. Это увеличивает риски для всех нас на 300%. Бакуго, снимая куртку, грубо рассмеялся — звук был похож на скрежет металла. — «Яги» попытались на нас надавить, — холодно пояснил Нейто, его пальцы уже летали по интерфейсу серверной стойки, будто искали утечки в самой реальности. — Устроили гладиаторские бои с Бакуго в главной роли. Пришлось… публично разобрать их корпоративный фасад по швам. В прямом эфире. Изуку медленно кивнул, свет его глаз мерцал, переваривая не просто данные, а новый контекст их существования. — Понятно. Масштабный скандал. Отсюда и наша внезапная популярность, и необходимость в этом месте. — Он окинул взглядом стальное подземелье. — Логично. Эффективно. И абсолютно предсказуемо со стороны Каччана. Как всегда. Тяжёлая бронированная дверь бесшумно закрылась за ними, отсекая последнюю связь с внешним миром. Внутри остались только они — трое киборгов, банда цифровых призраков, затаившихся в стальном коконе, чтобы переродиться для новой войны. Энджи Тауэр. Апартаменты Тодороки. 04:00 Багровый свет восхода окрашивал стерильные стены апартаментов, будто сам город истекал кровью за стеклом. Шото стоял у панорамного окна, но видел не просыпающийся город. Его взгляд был обращён внутрь — на схему, висящую в его нейроинтерфейсе. Переменная «Изуку»: Состояние — НЕИЗВЕСТНО. Последнее известное местоположение: фабрика «Циклон». ≫ УРОВЕНЬ НЕОПРЕДЕЛЁННОСТИ: 86%. КРИТИЧЕСКИЙ. ≫ РЕКОМЕНДАЦИЯ: ПРЕКРАТИТЬ ОПЕРАЦИЮ. Он не мог позволить себе потерю. Не сейчас. «Протокол Хаос-теория» был одобрен отцом, но это была пустая оболочка. Ему нужен был хаос. Живой, непредсказуемый, идеально подходящий хаос по имени Изуку Мидория. Но как установить контакт? Прямой канал был слишком рискован. Энджи наверняка отслеживал все исходящие подключения. Нужно было что-то… элегантное. Что-то, что прошло бы через фильтры отца как безобидный шум, но привлекло бы внимание самого Изуку. Его взгляд упал на сводку новостей, прокручивающуюся на периферии зрения. Беспорядки. Граффити. Взрывник. Взрывник… Идея возникла мгновенно, холодная и отточенная. Он не знал, где именно скрывается Изуку. Но он знал паттерны. После такого публичного скандала команда Бакуго будет искать укрытие в самых грязных, забытых районах. В местах, которые старый, опытный фиксер посчитал бы достаточно надёжными. Шото вызвал интерфейс и начал писать код. Не взлом. Не сигнал. Манифест. Стихотворение. Набор строк, где каждая буква, каждое слово было частью сложного шифра, замаскированного под неуклюжие попытки уличного поэта воспевать хаос. Символика была проста: снежинка (он), искра (Изуку) и буря (предстоящее действие). Он не отправлял его напрямую. Вместо этого он вшил этот код в цифровой мусор — в автоматически генерируемые отчёты о вандализме в трёх наиболее вероятных районах Уотсона: Кабуки, Норт-Оук и заброшенной промзоне. В отчёты о новых граффити, которые неизменно появлялись после вчерашних событий. Сообщение было послано в уличный цифровой шум. Оно не было адресовано кому-то конкретно. Оно было приманкой, рассчитанной на одержимость. Если Изуку жив, функционален и всё ещё… горит, его разум рано или поздно наткнётся на этот скрытый сигнал в море данных. И он его расшифрует. Шото откинулся назад. Вероятность успеха: 18,5%. Неприемлемо низко. Но это был единственный способ, не раскрывая своей осведомлённости. Он запустил в мир искру, позволив вероятности сделать свою работу. Осталось ждать, воспламенит ли она ту бурю, что ему была нужна. И тут он почувствовал это — крошечный, но отчётливый сбой. Не в системе, а в себе. Лёгкое, почти болезненное сжатие в груди при мысли, что Изуку может быть мёртв, сломан, стёрт. Это был не расчёт рисков. Это был страх. Он тут же подавил его, заморозил, как и всё остальное. Но трещина уже была там. Парадокс был невыносим: Изуку, где бы он ни был, отчаянно пытался декодировать свои чувства в данные, чтобы вновь обрести к ним доступ. А он, Шото, напротив, обнаруживал в себе всё новые изъяны — сырые, нефильтрованные данные, которые настойчиво требовали стать чувствами. Они двигались навстречу друг другу из противоположных концов спектра — один теряя человечность, другой неумолимо обретая её. Уотсон. Кабуки. Бункер. 07:30 Прошло несколько часов. Бакуго, раздражённый бездействием, с остервенением разминал в руке брикет старого, безвкусного синтезированного протеина, от которого пахло пылью и одиночеством. Нейто мониторил эфир, его пальцы порхали над интерфейсом. Ингалятор лежал на столе, но он касался его всё реже — лишь изредка подносил ко рту для короткого, шипящего вдоха. Изуку сидел перед сервером, его светящиеся глаза бесстрастно сканировали потоки данных. — Деку, — наконец не выдержал Бакуго, швыряя смятый брикет в угол. — Можешь перестать выглядеть как терминал вокзала? Хоть слово скажи. Не данные, а просто… слово. — Я анализирую, — ровно ответил Изуку. — Мы видим, — Нейто не глядя протянул руку к ингалятору, но передумал и отпихнул его. — Ты анализируешь уже пару часов. Выводы? — Вывод… что со мной что-то не так, — тихо сказал Изуку. Его цифровой голос дрогнул, словно система выдала сбой. — Я всё вижу. Но… не чувствую. Это как читать отчёт о пожаре, не ощущая жара. Бакуго фыркнул, но без привычной злобы. — А я, блять, чувствую слишком много. По-моему, мы просто поменялись местами. — Бакуго провёл рукой по лицу, и его пиро-импланты, будто в подтверждение, выпустили струйку едкого дыма. — Временный побочный эффект, — сказал Нейто, наливая себе мутную жидкость из канистры. — Его нейросети перестраиваются. А твои… — он бросил взгляд на Бакуго, — …твои просто в ступоре. Кстати, пока тебя не было, наша оперативная группа… расширилась. — Вероятность 96,3%, — голос Изуку был ровным, без единой эмоциональной вибрации. — Речь идёт о Киришиме Эйджиро. — Он повернулся к Бакуго, его светящиеся глаза замерли, сканируя микродвижения лица. — Анализ ваших упоминаний о третьих лицах за последние два часа показывает: его имя составляет 87%. Дескрипторы: «полезный», «сильный». Отрицательные модификаторы: отсутствуют. Бакуго замер, его пальцы сжали ветошь так, что сухожилия выступили буграми. — Он… вроде как прибился, — пробормотал он, отводя взгляд. — Не мешает. Уже. — Слова давались ему с таким трудом, будто он глотал битое стекло. — «Не мешает», — повторил Изуку, и его голос звучал как голосовой интерфейс, констатирующий системную аномалию. — Ты описываешь его как функциональный инструмент. Но инструменты не вызывают скачков кортизола и окситоцина. Это противоречие в данных. Объясни. Нейто, не отрываясь от своей кружки, фыркнул. Звук был сухим и язвительным. — О, наш местный вулкан внезапно обнаружил, что извергается не только лавой, но и конфетти. Шокирующе. Он просто «сильный». И его ухмылка абсолютно не вызывает у тебя желания взорвать что-нибудь. Совпадение, не иначе. Бакуго резко швырнул ветошь в угол. Она угодила в ящик с металлоломом с оглушительным лязгом. — Заткнись, Монома! — его рык был оглушительным, но лишённым настоящей ярости — скорее, паническим. Он отвернулся, уставившись в стену. — И не лезь не в своё дело. — Я.… не могу это обработать. Голос Изуку дрогнул. Не эмоцией — сбоем. Как перегруженный процессор. Он смотрел на Бакуго, но видел не друга, а набор несовместимых параметров. — Раньше я просто знал. Чувствовал контекст за твоими словами. Теперь я вижу только данные. Числа. Проценты. — Его пальцы бессознательно сомкнулись в воздухе, будто пытаясь схватить невидимые нити смысла. — Я вижу аномалию в твоих биометрических показателях. Я могу построить её график, рассчитать корреляцию. Но я не понимаю, что она означает. Это как… читать инструкцию к взрывчатке, не зная, что такое «взрыв». Он отвернулся к мерцающему экрану, его светящиеся глаза бешено скакали по строкам кода, ища в них утерянный ключ к расшифровке мира. Он был оснащён суперкомпьютером, но был слеп и глух к самой музыке реальности. И он нашёл. Не угрозу. Не аномалию. Стихи. В отчёте о вандализме. Совершенно идиотские, неумелые строки. — Нашёл что-то? — Нейто лениво повернулся, заметив его задержавшийся взгляд. — Помеха, — ровно ответил Изуку, но не отрываясь от экрана. — Стихотворение в отчёте о вандализме. — Город сошёл с ума. Теперь ещё и графоманьяки активизировались. — Бакуго фыркнул. Изуку не ответил. Его глаза, сузившись, пробегали по строчкам. Зрачки мерцали, перебирая алгоритмы. Это была не просто помеха. Это был шифр. И он знал только одного человека, способного на такую… элегантную дерзость. — Нет… Это не помеха. Это… наш старый глиф. Снежинка и искра. Он повернул монитор. На экране светились кривые строки. — Шифр. Примитивный, но эффективный. Он вшит в цифровой шум. Координаты. Время. Периферийный узел безопасности «Энджи». В бункере наступила тишина. Первым нарушил её Нейто, медленно подходя к экрану. — Ультрапримитивный шифр, — констатировал он, пробежавшись глазами по коду. — Как будто он уверен, что ты расшифруешь это даже в полусонном состоянии. Или ему просто плевать. — Ловушка, — коротко бросил Бакуго, усаживаясь рядом. — Очевидная. Он тебя выманивает. — Нет, — Изуку покачал головой, его светящиеся глаза были прикованы к строке «буря спит в проводах». — Это не ловушка. Это… запрос. Он проверяет, жив ли я. Функционален. И.… — он на секунду замолчал, — …способен ли я ещё на нелинейное мышление. Ему что-то нужно. Что-то, ради чего он идёт на риск, используя такие… намёки. — И ты, конечно, сразу побежишь, — с усмешкой произнёс Бакуго, но в его голосе не было прежней ярости, только усталое понимание. — Нет, — ответил Изуку, и в его ровном голосе впервые зазвучали отзвуки старой одержимости, пропущенные через новый, холодный фильтр. — На этот раз я пойму, что ему нужно. И решу, дать это ему… или использовать. Он посмотрел на них — на Бакуго, сжавшего кулаки, на Нейто, оценивающе изучающего код. — Я не пойду один. Мне понадобится ваше мнение. Ваша… интуиция. Мои вычисления могут быть… неполными. В них нет переменной «иррациональность». Бакуго и Нейто переглянулись. План был безумным. Но впервые за весь вечер Изуку говорил не как фанатик или робот, а как расчётливый партнёр, осознающий свои слабости. — Ладно, — тяжело вздохнул Бакуго. — Обсудим. Но сначала — полный брифинг. Что ты теперь можешь, чего не мог раньше. Без прикрас. И без этих… — он мотнул рукой в сторону его светящихся глаз, — …демонстрационных режимов. Дай нам данные, а не световое шоу. Заброшенный тоннель. Старый терминал. 02:55 Трое фигур притаились в тени служебного туннеля. Воздух гудел от работы гигантских охладительных систем. — Напоминаю, при первых признаках засады — отход. Не геройствуй, — Бакуго бросил взгляд на Изуку. Тот не ответил. Его светящиеся глаза были прикованы к схеме. — Целевая точка — не серверный зал, — тихо произнёс он. — Это… канал слива технической воды. Заброшенный коллектор. — Что? — Бакуго сдержанно выругался. — Он назначил встречу в канализации? — Логично, — парировал Нейто. — Нулевая активность, экранирование, никаких случайных свидетелей. Идиотизм гения. Они спустились по ржавой лестнице в затхлый, поглощающий все звуки полумрак. Внизу, среди капающей воды и плесени, стояла одинокая, старая ретрансляционная стойка, мигающая единственным жёлтым светодиодом. К ней был подключен нейро-интерфейс на проводной связи — примитивный, одноразовый, абсолютно анонимный. — Время, — Изуку подошёл к стойке. — Окно — шесть минут. Он подключился. Мир вокруг него не изменился, но его светящиеся глаза закатились, зрачки расширились, поглощённые цифровым потоком. ВНУТРИ ВИРТУАЛЬНОГО ПРОСТРАНСТВА. 02:56 Изуку открыл «глаза» в абсолютной белизне. И тут же почувствовал его. Холодный, выверенный до атома контроль, знакомый как собственное дыхание. Цифровой отпечаток Шото. ≫ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: Обнаружена попытка синхронизации с нестабильным ядром. Стабильность аватара: 87%. Пространство дрогнуло. Не со стороны Шото — изнутри него самого. Контуры его собственного цифрового тела поплыли, на мгновение рассыпавшись в рой зелёных пикселей, прежде чем снова собраться в форму. Из трещин в идеальном льду, возникших непроизвольно вокруг него, пробились потоки тёплых данных — обрывки мелодий, запах синтетической лаванды, тактильная память о шершавой поверхности скамейки в парке. Изуку замер. Его новая система, всегда бесстрастная, вдруг выдала сбой — короткий, болезненный импульс в груди. Ностальгия. Из хаоса света перед ним собрался силуэт. Не идеальный двойник, а живой — с теми же тенями под глазами, с тем же напряжением в плечах. Настоящий. — Ты пришел, — голос Шото был ровным, но в его цифровом следе читались аномалии. — Твой код изменился. Стал… нестабильным. Эффективным, но с помехами. Изуку молча анализировал его сигнатуру, пытаясь игнорировать предупреждающие надписи на своем внутреннем интерфейсе. Новая система фиксировала несвойственные Шото колебания — микросбои в обычно безупречном паттерне. Он просто смотрел, чувствуя, как его машинное сердце бьётся чаще. Он всё ещё прекрасен. — В твоих процессах появились ошибки, — констатировал Изуку, его голос на долю секунды исказился цифровым эхом. — На 0,73% выше нормы. Шото медленно поднял руку, и пространство между ними заполнилось визуализацией их переплетающихся кодов. В тот момент, когда потоки данных Шото коснулись его собственных, Изуку почувствовал не синхронизацию, а короткое замыкание. В воздухе вспыхнула и погасла маленькая голограмма — тот самый глиф, снежинка и искра, вырвавшийся из-под контроля. — Наблюдательность — твоя неизменная характеристика, — заметил Шото, его глаза на секунду задержались на месте, где исчез глиф. — Даже когда ты стал больше машиной, чем человеком. Ты фиксируешь мои сбои, игнорируя свои. — Я стал эффективнее, — пальцы Изуку непроизвольно повторили жест Шото, и в этот раз они на мгновение стали идеальными, острыми как скальпель, инструментами из чистого света, лишёнными намёка на плоть. — Как и ты когда-то хотел. Пространство между ними сжалось, заполнившись невысказанным напряжением. Шото вызвал интерфейс, но его пальцы на миллисекунду задержались в воздухе. Вокруг Изуку белизна стен покрылась паутиной тончайших трещин, сквозь которые струился ядовито-зелёный свет. — Я вызвал тебя, потому что твоя новая архитектура представляет тактический интерес. И потому что… твои методы остаются непредсказуемыми. Как и твоя текущая стабильность. Изуку приблизился, его светящаяся форма отбрасывала дрожащие тени, которые не подчинялись геометрии комнаты. — Непредсказуемыми или нежелательными? — он провел рукой через визуализацию их кодов, и в месте касания данные Шото на мгновение исказились, превратившись в абстрактный, пульсирующий узор. — Ты ищешь инструмент или сообщника? — Я ищу единственную переменную, которую отец не смог просчитать, — Шото не отступал, но его код выдал серию микроошибок, которые Изуку считывал как всплески чего-то острого, почти… панического. Изуку остановился в сантиметре от него. Тепло, которого не могло быть в цифровом пространстве, волнами исходило от его формы. — И ты уверен, что это я? — его голос стал тише, почти интимным в цифровой пустоте, но каждый слог сопровождался лёгким статическим треском. — А не те сбои, что я вызываю в твоей системе? Может быть, тебе нужен не я, а этот хаос? Когда Шото молчал, Изуку продолжил, и с каждым его словом по его аватару пробегала рябь, как по поверхности воды: — Ты говоришь о протоколах, но твой цифровой след ищет точки соединения. Ты сканируешь мои помехи, Шото. Ты их изучаешь. — Возможно, — Шото наконец отозвался, его форма на мгновение стала чётче, почти осязаемой. — Или проверяю уязвимости. Твои новые интерфейсы… интригующие. Они дышат. — Доступ к ним требует особых прав, — Изуку позволил мелькнуть фрагменту своего нового кода — сложному, красивому и опасному, и комната вокруг них в ответ содрогнулась, белизну на секунду сменил калейдоскоп образов — ржавые стены подстанции, неон Уотсона, холодные глаза Энджи. — Которые не предоставляются. Зарабатываются. Шото изучающе склонил голову, игнорируя хаос вокруг: — Требуй что хочешь. Но помни — каждый запрос изменяет конфигурацию обеих систем. Ты вносишь нестабильность. — Я рассчитываю риски, — Изуку намеренно вызвал в своем коде серию защитных протоколов, наблюдая, как откликается система Шото. Вокруг них поплыли багровые предупреждающие символы. — Включая риск потери контроля над собственной архитектурой. Твоей. — Контроль — иллюзия, — Шото внезапно сократил дистанцию до нуля, их цифровые формы на мгновение слились в хаосе взаимных помех, вспышке белого шума и сырых, необработанных эмоций. — Особенно когда речь идет о совместимости на уровне ядра. Ты не инструмент. Ты… катализатор. Они замерли, их системы боролись и гармонизировались одновременно, создавая новый, непредсказуемый паттерн. Когда пространство вокруг стабилизировалось, между ними осталась тонкая нить связи — не интерфейс, а что-то более глубокое, напоминающее цифровую интуицию. Аватар Изуку всё ещё мерцал, но теперь это мерцание было ровным, почти ритмичным, как дыхание. — Эта самая совместимость… — Шото медленно отступил, и белизна вокруг них начала кристаллизоваться, образуя сложную архитектуру виртуального зала с серверами. — …стала проблемой. Перед ними взметнулась ледяная стена, испещрённая мерцающими узлами защиты, живой и дышащей, как нейронная сеть. — «Феникс». Отец встроил в ядро что-то… личное. — Голос Шото потерял все оттенки интимности, став плоским и безжизненным, но их только что установленная связь передавала Изуку невысказанное — фоновый шум ярости и боли. — Система узнаёт меня. Отталкивает. Каждый раз. Она… чувствует меня. Он повернулся к Изуку, и впервые за весь разговор его цифровая форма выглядела хрупкой, почти размытой на краях. — Но тебя она не знает. Ты — переменная, которую он не рассчитывал. Хаос, который не подчиняется его правилам. — Шото сделал паузу, и следующая фраза прозвучала не как приказ, а как тяжелое, выстраданное признание, от которого дрогнула стабильность всего виртуального пространства. — Мне нужен твой хаос. Мне нужна твоя помощь. Эти слова повисли в цифровой пустоте, звонкие, как разбитое стекло. Шото никогда ни о чём не просил. Изуку почувствовал, как что-то сжимается у него внутри. Старая рана, прикрытая новыми схемами, заныла с новой силой. Его аватар, только что бывший нестабильным, на секунду стал абсолютно чётким, твёрдым, человечным. В его глазах погасли зелёные огни, уступив место знакомому, тёплому изумруду. Это длилось мгновение, но Шото это увидел. — Что… что я должен сделать? — его голос прозвучал тише, человечнее, в нём исчезла ровная цифровая сталь, осталась лишь готовая к боли уязвимость. Шото наблюдал за этой переменой. Его собственная форма на мгновение отозвалась едва заметным смягчением контуров. — Проникни в ядро. Узнай, что он там скрывает. — Шото протянул руку, и в ней вспыхнул поток данных — не просто карта, а сложная, многослойная схема, напоминающая систему кровообращения живого существа. Обходные пути, уязвимости, слепые зоны — всё, что он смог вычислить за все эти безуспешные попытки. — Я дам тебе всё, что у меня есть. Все мои расчёты. Все мои… ошибки. Он ненадолго задержал взгляд на Изуку, и в этот момент их связь передала нечто большее, чем данные — вспышку того самого «сбоя», о котором они говорили. Одиночество, выдержанное в ледяной тишине Энджи Тауэр. — Но предупреждаю, — голос Шото вновь приобрёл оттенок стали, но на этот раз это была сталь щита, а не клинка. — Это не файрвол. Это ловушка, настроенная на мой цифровой отпечаток. Она будет реагировать на тебя иначе. Непредсказуемо. Возможно… болезненно. Изуку принял поток данных. Его новая система мгновенно начала анализ, но на этот раз он не позволил ей полностью поглотить себя. Часть его внимания оставалась прикованной к Шото — к тому, как дрожит его цифровая форма, отдавая последнее, что у него было. — Я привык к боли, — тихо сказал Изуку, всё ещё глядя на него. — И к непредсказуемости. В конце концов, — он сделал паузу, и в его голосе снова мелькнула тень старой одержимости, пропущенная через новый, холодный фильтр, — именно за это ты меня и ценишь, не так ли? Он уже не спрашивал. Он констатировал. И впервые за весь разговор Шото не стал это отрицать. Молчание было его ответом. Ответом, который стоил ему большего, чем любое признание. Заброшенный тоннель. Старый терминал. 03:02 — Чё он там, уснул? — Бакуго ткнул пальцем в застывшего Изуку, его пиро-импланты шипели, испаряя капли воды. — Или его уже вычислили и превратили в дорогой сувенир? Нейто, не отрываясь от портативного сканера, покачал головой. Его пальцы замерли над интерфейсом, вырисовывая в воздухе тревожные графики. — Должен признать, это либо гениально, либо самоубийственно. Наш мальчик сейчас танцует на лезвии бритвы в нейросети того, кто может стереть его личность одним импульсом. — Нейто хмыкнул, но в его глазах не было веселья, лишь холодная оценка рисков. — Прикинь, всего пару недель назад от такой встречи его бы банально закоротило, и нам пришлось бы тащить его бессознательное тело к Шинсо, пока нейроны не поджарились. Прогресс налицо: теперь если и замкнёт, то с таким фейерверком, что от него может остаться лишь цифровое эхо. Внезапно тело Изуку вздрогнуло. Не судорогой, а лёгким, рефлекторным движением, будто от близкого разрыва. Его светящиеся глаза, до этого мерцавшие ровным ультрамариновым светом, на секунду погасли, а затем вспыхнули с новой, почти болезненной интенсивностью, выбросив в полумрак короткое зарево. Он резко, почти отшатнувшись, с силой вырвал разъём нейро-интерфейса. Провод с тихим щелчком отвалился и с плеском упал в чёрную воду под ногами. Он стоял, неподвижный, спиной к ним, его плечи были неестественно напряжены, пальцы сжаты в кулаки так, что костяшки побелели. — Ну? — Бакуго нетерпеливо бросил через плечо, его голос гулко отозвался под сводами. — Кончил свой цифровой сеанс? Или нам уже бежать, пока по твоему следу не вышли терминаторы? Изуку медленно повернулся. Его лицо было пепельно-бледным, а в глазах — абсолютная, оглушённая пустота, будто он только что увидел провал в самой реальности. Он смотрел на них, но словно видел сквозь них, застывший образ виртуального пространства. — Деку? — насторожился Нейто, его рука инстинктивно потянулась к оружию. — Отчёт. Сейчас же. — Он… — голос Изуку сорвался на хриплый, сбитый шёпот, словно система синтеза речи дала сбой. Он сглотнул, пытаясь протолкнуть слова, и они прозвучали тихо, но абсолютно чётко в гробовой тишине туннеля: — Он… попросил меня о помощи. В сыром мраке воцарилась тишина, настолько полная, что слышно было, как по кабелю над головой пробежала искра. — …Что? — Бакуго произнёс это слово негромко, с полным, почти животным непониманием. Его пиро-импланты затихли, замерли в ожидании. — Он сказал… «Мне нужна твоя помощь», — повторил Изуку, и в его голосе прозвучало что-то сломанное, будто он сам не мог в это поверить. Он посмотрел на свои руки, словно впервые видя их, затем перевёл взгляд на Бакуго. — Шото Тодороки. Попросил. Меня. О помощи. Он медленно провёл рукой по лицу, и его пальцы слегка дрожали. А потом по его лицу поползла та самая, знакомая им до боли, улыбка. Но на этот раз в ней не было ни торжества, ни одержимости. Только горькое, почти истерическое недоумение, граничащее с шоком. — Он не отдал приказ. Не предложил сделку. Он… попросил. Как… как равный. Как.… человек. Бакуго и Нейто переглянулись. Все их ожидания — ловушка, ультиматум, сложная игра — рассыпались в прах перед этой простой, немыслимой фразой. Впервые за весь вечер Изуку выглядел не как киборг и не как фанатик, а просто как потрясённый человек, в чью руку только что вложили молот, способный разбить весь их мир, и попросили не размахивать им, а починить сломанную игрушку. И тут его собственная система, та самая, что должна была остудить всё в нём до состояния цифрового льда, выдала сбой. Не ошибку, не помеху. Внутренний датчик температуры зафиксировал аномальный скачок на 1.8°C в грудной клетке. В висках зазвенел забытый шум — не статика, а яростный, живой гул адреналина, который его новое железо отчаянно пыталось классифицировать и подавить. Это был не расчёт. Это был всплеск. Он даже не осознал, что его кулаки сжаты так, что дрожат, а в горле стоит тот самый, дикий и иррациональный восторг. Его логика кричала о рисках, но где-то глубоко, в обход всех новых протоколов, тлела старая, знакомая одержимость. И она только что получила кислород.