Нулевой День

Добрый вечер, Найт-Сити. Вы когда-нибудь чувствовали, как город задерживает дыхание перед чем-то большим? Как неон становится чуть ярче, тишина — плотнее, а каждый звук — острее? Я сижу в своей студии, смотрю на голограммы, и мне кажется, что даже воздух изменился. Или это просто предчувствие. Завтра — Неделя Возрождения. Главная сцена. И те, кто решил, что пришло время для перемен. Я не знаю, что они задумали. Но я знаю одно: они не будут молчать. И город их услышит. Я буду там. Вы — тоже. Мы все будем смотреть. А пока — дышите глубже. Завтра будет шумно. С вами был Сущий Мик. Я остаюсь на волне. Увидимся на той стороне экрана. *** Уотсон. Маленький Китай. Закулисье клуба «Райот». 17:46 Коридор узкий, с облупившейся краской и пятнами от пролитого пива, въевшимися в бетон. Единственный источник света — тусклая лампа под потолком, которая моргает через раз, отбрасывая на стены неровные, болезненные тени. Где-то в глубине гудит генератор, заглушая шаги, смешиваясь с низкочастотным гулом старой аппаратуры. Воздух пахнет пылью, старым деревом и тем особенным запахом кулис — смесью пота, чужого адреналина и синтетической наркоты, которая въедается в стены быстрее, чем краска. На одной из стен, сквозь слой облупившейся краски, на мгновение проступает чей-то призрачный нейро-след — реклама дешёвого стимулятора, просочившаяся сквозь бетон, как цифровая плесень. Киришима моргает, и видение исчезает, но осадок остаётся. Киришима идёт чуть впереди. Широкие плечи, прямая спина, но в его походке чувствуется напряжение — он перебирает пальцами по ремню разгрузки, то сжимая, то разжимая их. На костяшках блестят мелкие капли пота в тусклом свете лампы. Бакуго замечает это. Ещё бы не заметить — он замечает всё, что касается этого шипастого идиота, даже когда пытается не замечать. То, как он перебирает пальцами по ремню. Как его плечи на долю секунды поднимаются перед тем, как он оборачивается. Как в его голосе появляется эта дурацкая, счастливая интонация, от которой хочется либо закатить глаза, либо ударить его, чтобы прекратить. Бакуго выбирает первое, но кулаки в карманах уже сжаты. — Ты чего? — бросает он коротко. Голос низкий, как шорох по бетону. — Я? — Киришима оборачивается, и его улыбка выглядит чуть натянутой, словно броня, которая вот-вот треснет. — Ничего. Просто… это же он. Я был на его концерте. В Санто-Доминго. Он разбил усилитель о колонку и доиграл на голосе. Там ещё упал свет, и он заорал в темноту, и все заорали в ответ. Это было… Киришима замолкает, подбирая слово. В его глазах — не просто восторг, а что-то более острое. Тоска? Нет. Узнавание. Словно он смотрит на человека, который делает именно то, что сам Киришима когда-то хотел, но так и не решился. Или не смог. — Эпично, — наконец говорит Киришима, и в этом слове слышится почти благоговение. Он снова проводит пальцами по ремню, и пластина брони на его плече издаёт тихий, металлический скрип. Бакуго смотрит на него. Долго. С каменным лицом. Он видит, как Киришима сжимает руку в кулак, как его взгляд становится чуть острее, чуть живее при мысли о том свете, о той сцене. И внутри, где-то под слоями ярости и привычного раздражения, что-то дёргается. Неприятно. Колко. Как будто кто-то провёл лезвием по изнанке рёбер. Бакуго не знает, как это назвать, и от этого хочется взорвать что-нибудь. Или выругаться. Или просто развернуться и уйти. Вместо этого он фыркает — коротко, недовольно, разрывая возникшую паузу. — Ты ещё попроси его расписаться на теле, ушастый. — А можно? — Киришима оживляется так быстро, будто его включили. Его улыбка становится шире, настоящей, и Бакуго приходится отвести взгляд, чтобы не видеть этот свет. — Нет, — рявкает Бакуго, но в его голосе проскальзывает что-то странное — похожее на усмешку, которую он бы никогда не признал. Он отворачивается и продолжает путь, слыша за спиной довольное фырканье Киришимы. Очако, идущая чуть впереди, усмехается, не оборачиваясь. Её силуэт в полумраке кажется почти призрачным, и только розовые пряди волос мерцают, улавливая редкие блики. Она пахнет дешёвым парфюмом и озоном — как всегда перед делом. — Я смотрю, вы уже почти как настоящая семья. Ссоритесь, миритесь, снова ссоритесь. Осталось только начать вместе пить и драться с охраной на концертах. Слово «семья» повисает в воздухе. Бакуго чувствует, как в груди что-то сжимается — не боль, не злость. Что-то липкое и тёплое, от чего хочется выругаться. Он сжимает кулаки в карманах и смотрит в пол, делая вид, что не слышал. — Это уже было, — буркает Киришима. В его голосе слышится улыбка. Он чуть подаётся вперёд, и в его плечах появляется напряжение — предвкушение того, кто ждёт за дверью. Его кумир. Бакуго замечает это. Ещё бы не заметить. — Я не удивлена. Очако останавливается перед старой дверью с облупившейся краской. На уровне глаз кто-то выцарапал неровными буквами: «Здесь был…» — и дальше неразборчиво. Она стучит костяшками пальцев — не сильно, но настойчиво. Три удара. Пауза. Ещё два. Её рука опускается в карман куртки — жест, который может быть случайным, а может означать, что она готова к чему угодно. Из-за двери доносится приглушённый гул аппаратуры — низкочастотный, почти осязаемый, как будто за стеной дышит что-то большое. И поверх него — ленивый голос с хрипотцой: — Открыто. Если вы не полиция. Или если вы полиция, но пришли за автографом. Гримёрка оказывается меньше, чем ожидалось. Забитая до отказа: кофр с инструментами, стойка с гитарами, одна из них с перерезанными струнами — видимо, вчерашний концерт не обошёлся без жертв. На стенах — постеры, выцветшие и потрёпанные по краям, и на одном из них Каминари собственноручно пририсовал маркером усы себе в образе. Рядом с постером — нацарапанное на стене слово: «НЕ ЗАБУДЬ ВЫКЛЮЧИТЬ УСИЛИТЕЛЬ». Подпись: «Я себе». На столике — творческий бардак: начатая бутылка, горстка разноцветных капсул, старый нейро-шлем с треснувшим визором, из которого торчат оголённые провода. И среди всего этого — окурок сигареты, которая всё ещё тлеет, тонкая струйка дыма тянется к потолку, смешиваясь с запахом озона от старой аппаратуры. На нём нет сценического костюма. Только потёртые джинсы и майка, открывающая татуированные руки, испещрённые тонкими шрамами от старых нейро-разъёмов — карта прошлого, которую не спрятать. Оптоволоконный ирокез, который на сцене полыхал всеми цветами, сейчас тускло мерцает блёкло-жёлтым — цветом усталости. Под глазами залегли тени, а пальцы, сжимающие бутылку, слегка дрожат. Не от страха — от привычки. Поэтому когда дверь открывается без стука, он даже не поворачивает головы. — Автографы за дверью, — бросает он в потолок, делая глоток из бутылки. — Если по поводу вчерашнего перегруза — у меня есть бумажка от рипера, что я невменяемый. Если по поводу денег — идите к менеджеру, у него с собой дробовик. Я серьёзно, у него там не просто так дробовик, он им уже дважды отбивался от коллекторов. Я мог бы гордиться, но... Он лениво поднимает бутылку, делает ещё один глоток, и только потом поворачивает голову. И замирает. Бутылка застывает у губ на долю секунды дольше, чем нужно. Оптоволоконный ирокез на мгновение вспыхивает ярче — непроизвольная реакция нервной системы на узнавание. — Привет, звезда, — раздаётся знакомый голос. Каминари щурится, узнаёт Очако. На его лице мелькает смесь удивления и настороженности, быстро сменяющаяся привычной маской безразличия. — Ты… — он ставит бутылку медленнее, чем обычно. Пальцы на секунду задерживаются на горлышке, будто проверяя, реальна ли она. — Ты что здесь делаешь? Мы же в расчёте. Я тебе должен? Нет. Ты мне? Похоже на нет. Но ты здесь. Значит, кто-то кому-то должен, и этот кто-то — я. — Я не за деньгами, — Очако шагает вглубь комнаты, и под её ногами скрипит половица. Она останавливается у стены, скрещивает руки на груди, и кожа на её предплечьях на мгновение становится стального цвета — рефлекторная реакция имплантов на смену настроения. — Я привела гостей. Киришима появляется следом. Останавливается у входа, потому что иначе некуда — гримёрка забита под завязку. Его глаза расширяются, когда он видит Каминари. На его лице мелькает целая гамма эмоций — узнавание, восторг, почти детское восхищение. Его пальцы непроизвольно сжимаются на ремне разгрузки. — Это… Он переводит дыхание. В груди разливается странное тепло, смесь гордости и липкой неловкости. — Высоковольтный Резонанс. Я был на твоих концертах. Несколько раз. — Он делает паузу, подбирая слова, и голос его становится тише, почти благоговейным. — Ты… крутой. Реально крутой. Каминари поднимает бровь — лениво, но с любопытством. Его взгляд скользит по Киришиме: широкая фигура, алая броня, искренняя улыбка. Он задерживается на броне на долю секунды дольше, чем на лице — профессиональная привычка считывать угрозу и искренность одновременно. И что-то в этом парне кажется ему настоящим. — Фанат, значит, — говорит он и вдруг протягивает руку. Коротко, по-мужски, без пафоса. — Денки Каминари. Приятно познакомиться с преданным фанатом. Киришима сжимает его ладонь, и улыбка становится шире, почти счастливой. Его пальцы чуть дрожат, когда он сжимает руку кумира. — Киришима Эйджиро. Я… спасибо. Каминари отпускает руку, суёт пальцы в карман джинсов и достаёт сложенный вдвое листок — потёртый, с неровными краями, похожий на страницу из блокнота. Он разворачивает его, что-то быстро черкает и протягивает Киришиме. — Держи. Киришима берёт листок. Разворачивает. На нём — размашистый росчерк и короткая надпись: «Денки. Не верь никому, кто говорит, что сцена — это ложь». Он смотрит на бумажку, и в груди разливается тепло. Потом поднимает глаза на Каминари. В его взгляде — благодарность, смешанная с чем-то более глубоким. — Спасибо, — говорит он. И в голосе слышится что-то большее, чем простая вежливость. Каминари смотрит на Киришиму, на его благодарный взгляд, и на мгновение его собственная маска безразличия даёт трещину. Он видит в этом парне что-то знакомое — то же самое, что когда-то искал он сам. Но он тут же отворачивается, потому что смотреть на это слишком долго — значит признать, что оно есть. Он откидывается обратно в кресло, берёт бутылку, и его пальцы на секунду задерживаются на горлышке. В гримёрке повисает тишина, нарушаемая лишь мерцанием лампы. — Так, — он переводит взгляд на Очако, и его голос становится серьёзнее. — Это был милый сюрприз. Но я всё ещё не понимаю: зачем ты привела мне фаната? Ты могла просто передать ему автограф через барменшу и забыть. Он берёт бутылку, делает глоток, не сводя глаз с Очако. Горлышко бутылки на секунду задерживается у губ, и он чувствует, как дешёвый синт-алкоголь обжигает горло, разгоняя остатки тумана в голове. — Ты никогда не делаешь ничего просто так. Поэтому, пока я не начал догадываться и не испугался, — говори. Что тебе нужно? Очако делает шаг вперёд. Её голос становится тише, но от этого только острее. Под ногами скрипит половица, и в гримёрке повисает тишина, нарушаемая лишь мерцанием лампы. — Главная сцена на площади Корпораций. Ты главный хэдлайнер всей «Недели возрождения». Каминари замирает с бутылкой у губ. Опускает её медленно — слишком медленно для человека, который просто пьёт. Его пальцы сжимаются на горлышке, и оптоволоконный ирокез на мгновение вспыхивает тусклым оранжевым — цвет беспокойства. — Допустим, — говорит он. В голосе появляется осторожность, и он переводит взгляд с Очако на дверь, за которой только что стояли неизвестные люди. — И? — Там будет пятьдесят тысяч зрителей. В прямом эфире — полгорода. Тишина. Каминари ставит бутылку на стол. Встаёт. Медленно. Теперь на его лице нет и следа прежней лени — только сосредоточенность, смешанная с холодным расчётом. Он подходит к столу, проводит пальцами по треснувшему визору нейро-шлема, будто проверяя, что это всё ещё реальность. — Ты серьёзно? — спрашивает он, и его голос звучит на октаву ниже, с той хрипотцой, которую его фанаты слышат только на концертах. — О боги кибернетики… Он не договорил. Потому что в дверях появляется третья фигура. Бакуго стоит, прислонившись к косяку. Руки скрещены на груди. Лицо — непроницаемая маска, вырезанная из бетона и усталости. Пиро-импланты на предплечьях пульсируют тихо, мерно — как далёкий гром перед бурей, как предупреждение, которое никто не хочет слышать. Он ничего не говорит. Просто смотрит на Каминари — спокойно, тяжело, без единой эмоции. Только пальцы, сжатые на предплечьях, выдают напряжение: костяшки побелели, а под кожей пульсирует багровый свет. Каминари застывает. Смотрит на Бакуго. Секунду. Две. Три. Его взгляд скользит по знакомому силуэту, по имплантам, по лицу, которое он видел только на записях и в новостях. Он видит легенду, которая ходит по городу и оставляет после себя пепел. И в груди, там, где обычно пусто, что-то ёкает. Не страх — узнавание. Понимание того, что его жизнь только что разделилась на «до» и «после». Потом он выдыхает так, будто его ударили под дых. — Это… — он прикрывает глаза на мгновение, потом открывает, и в них уже нет привычной лени — только азарт, разбавленный вызовом. — Блять, это ты. Он встаёт из кресла не медленно, а резко — так, что стул отлетает назад и ударяется о стену. Каминари не замечает. Его пальцы дрожат, но не от страха — от возбуждения. Он делает шаг к Бакуго, сокращая расстояние между ними. Оптоволоконный ирокез вспыхивает ярче, переливаясь агрессивным оранжево-красным. — Ты… — он показывает пальцем на Бакуго, и его голос срывается на ту самую интонацию, которую его фанаты слышат на концертах — громкую, с хрипотцой, почти агрессивную. — Ты — Взрывник. Тот самый. Который разнёс эфир «Яги». Который… Он замолкает. Делает шаг вперёд. Ещё один. Останавливается в метре от Бакуго — достаточно близко, чтобы видеть, как пульсируют его импланты, как расширены зрачки, как напряжены мышцы челюсти. — Я пытался повторить твой образ, — говорит он, и в его голосе нет стыда — есть вызов, смешанный с откровенностью, которая редко появляется у людей его профессии. — На последних трёх концертах. Та же цветовая гамма, та же агрессия в подаче, те же искры. Менеджер сказал: «Денки, детка, это отличный маркетинг». А я сказал ему идти нахуй, потому что я не занимаюсь маркетингом. Я занимаюсь тем, что пытаюсь понять, как ты это сделал. Как можно выйти в прямой эфир и сжечь всё дерьмо, которое годами строили корпорации, просто сказав одну фразу. Бакуго слушает. Его лицо остаётся каменным, но внутри, под рёбрами, что-то дёргается. Он не привык, чтобы его называли вдохновением. Не привык, чтобы кто-то смотрел на него так — не как на угрозу, а как на пример. Он сжимает кулаки в карманах и ничего не говорит. — Узнал, — говорит он наконец ровно, без интонации. — Молодец. А теперь опусти глаза, пока я не решил, что ты слишком много видишь. Каминари не опускает. Он проводит рукой по своему ирокезу — резко, нервно, и оптоволоконные нити на мгновение вспыхивают ярче, словно его собственный гнев зажигает их. Пальцы его дрожат, и он сжимает их в кулак, чтобы успокоить. — Ты понятия не имеешь, как я мечтал об этом. Не о славе. Не о деньгах. О том моменте, когда сцена перестаёт быть сценой и становится… голосом. Каминари замолкает. Тяжело дышит. В груди колотится сердце, и он чувствует, как адреналин разливается по венам, делая каждую клетку тела острее. И вдруг улыбается — широко, почти вызывающе, обнажая зубы в хищном оскале. — И ты приходишь ко мне. В мою гримёрку. С этой… — он машет рукой в сторону Очако, и его голос становится мягче, но не теряет остроты, — …хитрой жопой. И, судя по её лицу, у вас есть план. И ты хочешь, чтобы я в нём участвовал. Я? Чёрт вас дери, я сейчас ебнусь от восторга. — Слышал, ты умеешь создавать шум, — говорит Бакуго наконец. Голос низкий, хриплый, с той интонацией, которая не терпит возражений. — Нам нужен шум. Самый громкий в твоей жизни. Такое выступление, от которого у всех вокруг искры посыпались из глаз и ушей. Слова повисают в воздухе. Каминари перестаёт улыбаться. Его лицо становится серьёзнее, и он смотрит на Бакуго так, будто пытается понять, шутит ли он. Но в этих глазах нет шуток. Только сталь. — Ты понимаешь, что это значит? — тихо спрашивает Каминари. — Если я сделаю это, меня не простят. Меня сотрут. Не посадят — сотрут. Я стану цифровым призраком, о котором никто не вспомнит. Он замолкает. Потом его улыбка возвращается — не широкая, а тонкая, почти опасная. — Блять, это лучший день в моей жизни. Он переводит взгляд на Очако, на Киришиму, который всё ещё держит автограф и смотрит на него с благоговением, смешанным с надеждой. На дверь, за которой, возможно, ждёт будущее. — Смерть в лучах славы, м? Он откидывает голову назад и смеётся — громко, искренне, почти безрассудно. Смех разносится по тесной гримёрке, отражаясь от стен, заставленных аппаратурой. Очако чувствует, как её импланты на мгновение реагируют на вибрацию — кожа на предплечьях становится стального цвета, прежде чем она заставляет её вернуться к нормальному состоянию. Киришима улыбается — не широко, а тихо, почти про себя. Бакуго стоит неподвижно, и только его пальцы, сжатые в кулаки, выдают напряжение. — Боги, я всегда знал, что рано или поздно сцена перестанет быть просто сценой, — говорит Каминари, и в его голосе больше нет смеха. Только ровный, уверенный огонь. — Просто не думал, что это случится так. И что я буду стоять на ней не один. Он смотрит на Бакуго. В упор. В глазах — азарт, смешанный с вызовом. И тихая, почти неслышная надежда, которую он сам не готов признать. — Хорошо, — говорит он, и голос его становится тише, но от этого только тяжелее, острее, как лезвие, которое только что достали из ножен. — Я согласен. Но с одним условием. Тишина в гримёрке становится густой и вязкой, как техническая смазка. Только гул генератора проникает сквозь бетонные стены, да лампа под потолком мерцает, отбрасывая на лица неровные, нервные тени. Киришима переводит взгляд с Каминари на спину Бакуго. Он видит, как напряглись его плечи. Видит, как едва заметно дрогнула рука, спрятанная в кармане куртки. И внутри у него кольнуло холодом — он знает это напряжение. Он сам чувствует его, когда нужно сделать шаг в неизвестность. — С каким? — спрашивает Очако. Её голос тих, но в нём слышится не насмешка, а неподдельный интерес. Каминари медленно переводит взгляд с Очако на Бакуго. Его пальцы, лежащие на столе, сжимаются в кулак, и оптоволоконный ирокез на мгновение вспыхивает агрессивным оранжево-красным. — Он выйдет на сцену, — говорит Каминари, и его голос, усиленный встроенным модулятором, прозвучал вдруг жестче, резче, словно он уже стоял на сцене. — Со мной. Не просто будет стоять за кулисами, не просто зажжёт пару искр. Он должен выйти в свет. Показать себя. Всё, что он есть — этот гром, эта ярость, этот… — он запнулся, подбирая слово, и на его лице мелькнула тень уязвимости, которую он быстро спрятал, — …этот огонь, который выжигает ложь. Пусть это будет самое громкое шоу в истории этого ебаного города. Он замолкает. В груди колотится сердце, и он чувствует, как капли пота стекают по спине. Он сделал свой ход. Теперь всё зависит от того, как на него ответят. Бакуго смотрит на него. Долго. Очень долго. Его челюсть напряжена, пальцы в карманах сжаты так, что ткань натягивается, грозя порваться. Пиро-импланты под кожей предплечий зашипели — громче, тревожнее, будто система сама отреагировала на что-то, что разум ещё не успел обработать. В груди, там, где обычно пусто, разрастается тяжесть — не ярость, что-то другое. Что-то, что он не хочет признавать. — Ты ебнулся, — говорит Бакуго. Не вопрос. Констатация. Голос низкий, ровный, без привычного рыка. Это страшнее крика. — Давненько, — Каминари не отводит взгляда. На его губах — улыбка, но не та, театральная. Другая. Настоящая. В ней — вызов, смешанный с надеждой. — Но ты понял, о чём я. Бакуго молчит. Секунды тянутся, превращаясь в вечность. Киришима переводит взгляд с одного на другого — чувствует напряжение, которое висит в воздухе, как перед взрывом. Он делает шаг вперёд, готовый сказать что-то, разрядить обстановку, но слова застревают в горле. Он сжимает в руке автограф, чувствуя, как край бумаги впивается в ладонь. Очако застыла у стены, и её лицо — редкое для неё — становится серьёзным, почти встревоженным. Бакуго медленно, очень медленно переводит взгляд с Каминари на Киришиму. Видит, как тот сжимает автограф. Видит, как в его глазах светится что-то тёплое, почти детское. И внутри, под слоями ярости и привычного раздражения, что-то дёргается. Неприятно. Колко. Он отводит взгляд, смотрит на Очако. Та встречает его взгляд ровно, без напряжения — она ждёт. И в этом ожидании нет ни страха, ни сомнения. Просто вера. Он смотрит на Каминари. Долго. Очень долго. В его глазах — в обоих — нет ни ярости, ни удивления. Только тяжелая, темная вода, скрывающая глубину. Пиро-импланты пульсируют алым, и воздух вокруг них слегка дрожит от жара. Кажется, ещё секунда — и он взорвется, разнося эту тесную комнату в щепки. — Ты думаешь, я твоя ебучая голограмма, которую можно включить за бабки? — голос Бакуго режет воздух, как нож. — Вышел на сцену, сказал пару слов, попозировал. Мне насрать на твои концерты. И на твою сцену. И на тебя. Каминари закатывает глаза — театрально, с таким видом, будто слышит это в сотый раз. Оптоволоконный ирокез на мгновение вспыхивает ярче, но он не даёт ему разгореться, гасит усилием воли. — О, боги, какая свежая мысль, — тянет он. — Я не твоя голограмма. Я не буду танцевать под твою дудку. Я сам себе хозяин. — Он изображает Бакуго, пародируя низкий голос и сжатые кулаки. — Слушай, Взрывник, я тебя умоляю. Я не предлагаю тебе стать моей марионеткой. Я предлагаю тебе выйти на свет и сделать так, чтобы у всех, кто там будет, вылетели мозги от того, что ты — настоящий. Без фильтров. Без сценария. Такой, какой ты есть. Бакуго сжимает челюсти. — Я не выйду на твою ебаную сцену, чтобы ты потом продавал записи и рассказывал, какой ты крутой, потому что уговорил Взрывника. Каминари фыркает, откидывается на спинку кресла, закидывает ноги на стол. Бутылка в его руке описывает ленивый полукруг. — Серьёзно? Ты думаешь, мне нужны деньги? — Он смеётся — коротко, хрипло, без капли веселья. — У меня есть деньги. У меня есть слава. Мне не нужны твои записи. Мне нужен ты. Настоящий. Тот, кто сказал «Шоу окончено» и послал всю эту систему нахуй. Не для того, чтобы продать. Чтобы увидеть. Чтобы знать, что такое возможно. Он поднимает взгляд на Бакуго. В глазах — не вызов. Что-то другое. То, что он не прячет за театральностью. — И вообще, — Каминари лениво крутит бутылку в пальцах, и оптоволоконный ирокез на мгновение вспыхивает ярче, подчёркивая его слова, — ты сказал, что тебе нужен шум. Самый громкий в моей жизни. Ты сам это сказал. Я просто предлагаю тебе вариант, после которого у всех, кто там будет, задницы отвалятся. Буквально. Охрана, зрители, менеджеры, может быть даже пара дронов — все будут сидеть и переваривать то, что увидели. Ты этого хотел, нет? Так может быть, не ссы и сделай это по-настоящему? Он смотрит на Бакуго в упор. — Ну что, Взрывник? Моя идея тебе не нравится. Окей. Тогда предложи свою. Но ты не можешь просто взять и уйти, потому что я тебя раздражаю. Ты пришёл ко мне. Ты, блять, пришёл ко мне. Значит, я тебе нужен. А если я тебе нужен, значит, ты готов идти на компромисс. Или хотя бы выслушать то, что я тебе говорю. Бакуго молчит. И в этом молчании — тяжесть, которую не измерить. — Слышь, звезда, — говорит он наконец. Голос — ровный, без эмоций. — Я не выйду на твою сцену. Ты меня понял? Нет. Никогда. Он разворачивается и выходит. Дверь за ним захлопывается с глухим стуком. Киришима смотрит на дверь, за которой только что исчез Бакуго. — Я пойду, — говорит он, и голос его звучит твёрже, чем он ожидал. — Спасибо. За всё. Он разворачивается и выходит следом, не оглядываясь. Дверь за ним закрывается — тише, чем за Бакуго, но с той же финальностью. В гримёрке остаются двое. Гул генератора за стеной заполняет тишину, и лампа под потолком мерцает ровнее, будто выдыхает вместе с ними. — Я свяжусь с тобой, — говорит Очако. — Когда всё будет готово. Объясню детали. Каминари кивает, откидываясь в кресле. Оптоволоконный ирокез тускло мерцает блёкло-жёлтым, и в этом мерцании — уверенность человека, который знает, что его услышали. Очако выходит. Каминари остаётся один в тесной, пропахшей озоном и табаком комнате. Он смотрит на пустой дверной проём, потом поднимает бутылку в коротком, почти ритуальном жесте. Уэстбрук. Джапан-таун. Кукольный дом и ночной клуб «Облака». 21:32 Улица перед «Облаками» была залита розовым и синим неоном, который стекал по мокрому асфальту, как краска. Где-то вдалеке выла сирена — далёкая, почти не слышная за гулом города. Воздух пах влажным бетоном, дорогими духами, вытекающими из вентиляции, и тем особым запахом Уэстбрука — чистотой, которая стоила денег. Здание было из стекла и чёрного металла. Никакой вывески — только название, выведенное голографией над входом. Оно мерцала, переливаясь мягким розовым, и казалась почти живым. Стеклянные двери бесшумно разъезжались в стороны, впуская и выпуская редких посетителей. Охрана стояла у входа — двое, в идеальных костюмах, с идеальными улыбками и пустыми глазами. Типичные продукты корпоративных тренировочных программ. Они не смотрели на прохожих — сканировали. Изнутри, сквозь матовые стены, пробивался приглушённый бас. Он был слишком тихим, чтобы разобрать мелодию, но достаточно плотным, чтобы чувствовать его в грудной клетке — ровный, убаюкивающий ритм, обещающий, что внутри всё иначе. Команда остановилась в тени старого фонаря, метрах в десяти от входа. Изуку уже запустил сканирование — его глаза мерцали зелёным, считывая тепловые сигнатуры, углы обзора камер, патрули охраны. Нейто лениво прислонился к стене, разглядывая вывеску с притворным интересом. Очако стояла чуть поодаль, закуривая. Бакуго застыл в шаге от них. Он не смотрел на клуб. Не смотрел на вывеску. Он смотрел в пустоту, и в его глазах — тёмных, тяжёлых — не было ничего, кроме усталости и того самого напряжения, которое он носил в себе с гримёрки Каминари. Пиро-импланты под кожей предплечий пульсировали неровно — то ярче, то тусклее, как будто внутри всё ещё кипело что-то, чему он не давал выхода. Он выдохнул. Громче, чем нужно было. Не кашель, не вздох — просто выдох, который сорвался с губ против его воли, будто он держал его слишком долго и наконец позволил себе отпустить. Импланты на мгновение вспыхнули алым и снова потускнели. Он молчал. Слишком долго. Слишком тихо. Нейто покосился на него, потом перевёл взгляд на Очако. — Он всегда был такой молчаливый после знакомства с новыми людьми, или это только для особых случаев? Очако выпустила струйку дыма, не сводя глаз с Бакуго. — Высоковольтный резонанс выдвинул ему условие…. Бакуго дёрнул плечом, будто услышал, но не обернулся. Изуку оторвался от сканирования и посмотрел на него. Коротко. Понимающе. — Каччан, — тихо сказал он. — Мы можем уйти отсюда, если ты не хочешь. Бакуго моргнул. Раз. Два. Словно слова доходили до него с задержкой. — Мы сюда пришли отрываться или стоять? — ответил Бакуго, и голос его был ровным, без привычного рыка. Слишком ровным. Усталым. — Вы хотели оторваться перед операцией?, — ответил Бакуго, и голос его был ровным, без привычного рыка. Слишком ровным. — Так может, хватит трепать языками? Нейто присвистнул. — Это что-то новое. Я думал, твой процессор работает только в режиме «взорвать» или «заорать». Бакуго резко повернул к нему голову. На мгновение в его глазах вспыхнула знакомая ярость — но она погасла так же быстро, как и появилась. Он снова отвернулся, засунул руки глубже в карманы. — Заткнись, Призрак, — сказал он. Беззлобно. Устало. Нейто поднял руки в примирительном жесте. — Ладно-ладно, молчу. Но если ты взорвёшься прямо перед входом, я буду говорить всем, что это из-за меня. Очако затушила сигарету и шагнула вперёд. — Киришима сказал, что встретится с нами позже, — сказала она. — У него дела. Часть плана. Так что мы вчетвером. Нейто хмыкнул, лениво поправляя воротник куртки. — А, ну да. Пошёл договариваться со своей уличной братией, чтобы они устроили шумиху, когда станет совсем жарко. — Он скосил взгляд на Бакуго. — У «Алой Скалы» есть вес в определённых кругах. Иногда полезно иметь в команде того, кто может собрать толпу не только на ринге, но и на улице. Изуку убрал сканирование, и его глаза вернулись к нормальному цвету. Он сделал шаг к входу, но задержался рядом с Бакуго. — Он сказал что-то, что задело тебя, — сказал он. Не вопрос. Утверждение. — Каминари. Бакуго молчал. Секунду. Две. Три. Он смотрел в пустоту, и в этом молчании было больше сопротивления, чем в любом крике. Его пальцы в карманах сжались в кулаки, и пиро-импланты под кожей на мгновение вспыхнули ярче. — Он просто ебанутый, — сказал он наконец. — Думает, что может указывать мне. Изуку посмотрел на него. В его глазах — не вопрос, не оценка. Просто принятие. — Хорошо, — сказал он. — Тогда идём. Нейто обещал, что здесь можно расслабиться. — Я ничего не обещал, — возразил Нейто. — Я сказал, что здесь можно выпить. Расслабляться — опционально. Дверь перед ними бесшумно разъехалась, и изнутри хлынул приглушённый гул — басы, голоса, звяканье бокалов. Всё слилось в ровную, убаюкивающую волну, которая на мгновение заглушила шум улицы и позволила сделать вдох глубже, чем за последние часы. Внутри было тихо, мягко, почти уютно. Как в другой реальности. Как в той, где можно на время забыть, кто ты и что тебя ждёт за порогом. Приглушённый свет лился откуда-то сверху, падая на тёмный полированный пол и обтянутые бархатом диваны. Воздух пах дорогим деревом, сладким ароматизатором и стерильной чистотой — той самой, за которую платят большие деньги. Идеальные улыбки персонала, идеальные позы, идеальная тишина. Ничего лишнего. Ничего настоящего. Нейто первым шагнул вперёд, с наслаждением оглядывая зал. — Если умирать, — провозгласил он, — то с шиком. И потратив все эдди. Он потянулся к карману куртки, будто собираясь достать кредитный чип, но на полпути остановился и усмехнулся, убирая руку обратно. Жест был почти незаметным, но Очако, кажется, его заметила. Очако остановилась, уперев руки в боки. Её взгляд скользнул по мягким диванам, по идеальным улыбкам персонала, по полумраку, который умело скрывал то, что происходило в глубине зала. — Ты привёл нас в бордель, Призрак? — В элитный кукольный дом, — поправил Нейто с лёгкой обидой в голосе. Он прижал руку к груди, изображая оскорблённое достоинство. — Тонкое технологическое обслуживание самых сокровенных желаний. Разве мы не заслужили? После всего, что было? Он обвёл рукой зал, словно показывал им произведение искусства. — Посмотри на это. Диваны, мягкий свет, пахнет деньгами и… — он принюхался, — …ванилью? Или это просто моя фантазия? В любом случае, это лучше, чем пить дешёвый синт-виски в подвале у Шинсо, пока он угрожает тебе скальпелем. — Место обрабатывает данные клиента через нейроинтерфейс, — пробормотал Изуку. — Протокол неинвазивный, но глубже, чем я думал. Вероятность утечки данных — 4.7%. Приемлемо. Они не хранят информацию дольше сеанса. Технически безопасно. Он замолчал, переводя взгляд с одного элемента интерьера на другой. Ни одной камеры. Ни одного датчика движения. Только мягкий свет и тишина. Это неправильно. Но, возможно, именно это и есть правильное место для того, чтобы хотя бы на час перестать ждать удара. — Но архитектура кода… интересная. Старые протоколы «Энвиро», десятилетней давности. Неэффективно, но… эстетично. Визуальный ряд рассчитан на создание иллюзии безопасности. Умный ход. Клиент чувствует себя защищённым, даже когда его сканируют. — Ты сейчас перечислишь нам их бизнес-план по пунктам? — уточнил Нейто, приподнимая бровь. — Или мы всё-таки займём столик, пока я не начал рассказывать анекдоты, от которых у охраны начнётся нервный тик, а у менеджера — искреннее желание вызвать нам такси до самого дальнего района Уотсона. Они подошли к стойке. Та была выполнена из чёрного полированного камня, в котором отражался мягкий розовый свет. За ней стояла администратор — молодая женщина с приятной улыбкой, одетая в строгий, но облегающий костюм. Её синие волосы были убраны в идеальный пучок, а глаза — тёплые, карие — смотрели на них с профессиональным интересом. Никаких лишних движений. Никакой суеты. Всё было выверено до миллиметра. — Добро пожаловать в «Облака», — произнесла она. Её голос был мягким, ровным, как у диктора в рекламном ролике. — Вижу вы здесь впервые. Сейчас я вам обьясню суть работы нашего клуба. Администратор жестом пригласила их подойти ближе. Её рука, бледная и ухоженная, описала плавный полукруг, словно приглашая вступить в невидимый круг. — Наша система сканирует ваши нейрофизиологические данные, чтобы подобрать идеальный опыт. То, о чём вы даже не смели мечтать, станет реальностью. Буквально — идеальный опыт, а на основе полученных данных система подбирает подходящую для вас куклу. — Звучит как реклама дешёвого брейн-данса, — не удержался Нейто. Он лениво облокотился о стойку, изучая администратора с притворным интересом. — Это реклама того, — мягко поправила администратор, и её улыбка не дрогнула, — чего вы сами себе никогда не купите. Всё, что вам нужно — добровольно подключиться к нашему порту. Процесс абсолютно безопасен и анонимен. Ни один ваш личный данные не покинут эти стены. Изуку моргнул. Его нейроинтерфейс на мгновение дёрнулся — короткий, почти незаметный импульс резонанса с системой «Облаков». Она сканировала его. Не агрессивно, не навязчиво — просто как часть процесса. Он мог бы заблокировать это. Не стал. Изуку поднял руку, указывая на потолок. Его глаза мерцали зелёным — сканирование работало на фоне, даже когда он не говорил. — В помещении установлены дополнительные датчики. Магнитные, инфракрасные. И, вероятно, психо-эмоциональные. — Он повернул голову, прослеживая невидимые линии. — Семь штук. Три скрыты за панелями, четыре — в светильниках. Хорошая маскировка. Большинство бы не заметило. — Для улучшения качества обслуживания, — кивнула администратор, ничуть не смутившись. Её улыбка осталась идеальной. — Мы заботимся о том, чтобы каждый гость получил именно то, что ему нужно. Даже если он сам не знает, чего хочет. — Добровольно подключиться к порту, — повторила Очако, и в её голосе мелькнула тень скепсиса. — И что мы там увидим? — Всё зависит от вас, — администратор чуть наклонила голову, и в её улыбке появилась едва заметная искра — не насмешка, но лёгкое превосходство. — Кто-то приходит за тишиной в компании идеального собеседника. Кто-то — за разговором, который не нужно продолжать. Кто-то хочет вспомнить то, чего никогда не было. Мы просто создаём пространство, где можно забыть, что ты — это ты. Бакуго не сказал ни слова. Он просто смотрел на администратора — слишком долго для случайного взгляда. В его глазах не было угрозы. Только тяжёлое, усталое любопытство. Как будто он пытался разглядеть за её идеальной улыбкой ту самую трещину, которая делает человека реальным. Администратор на секунду задержала на нём взгляд — на долю мгновения дольше, чем на остальных. Её улыбка не дрогнула. — И всё это за деньги, — Нейто усмехнулся, но в голосе не было привычной лёгкости. — Как и всё в этом городе, — мягко парировала администратор. — Разница лишь в том, что здесь вам не придётся притворяться. Куклы не судят. Они просто отражают. Луч скользнул по каждому из них по очереди: по Очако, по Изуку, по Нейто. Когда он дошёл до Бакуго, тот дёрнулся — коротко, почти незаметно — и его пиро-импланты на мгновение вспыхнули ярче, прежде чем погаснуть. Администратор посмотрела на свой интерфейс, затем перевела взгляд на Бакуго. В её глазах — ни удивления, ни страха. Только профессиональный интерес. — Интересно, — сказала она тихо. — Высокий уровень агрессии. Глубоко подавленные желания. Сложный профиль. — Она перевела взгляд на Изуку. — Вы уверены, что хотите остаться? Наши куклы могут интерпретировать агрессию по-разному. Мы можем настроить параметры, но… — Он остаётся, — перебил Нейто, усмехаясь. — Мы все остаёмся. Мы же здесь, чтобы расслабиться, а не чтобы меняться. — Я, пожалуй, пас, — сказала Очако. Она оттолкнулась от стойки и поправила волосы. — У меня нет желания выкладывать свои нейрофизиологические данные незнакомой системе. Даже если они обещают не сохранять. Она бросила короткий взгляд на Бакуго, потом на Нейто. — Я посижу в баре. Посмотрю, как ваш «идеальный опыт» скажется на вас, когда вы выйдете. Если кто-то из вас выйдет в состоянии киберпсихоза — буду первым, кто заснимет это на камеру и продаст Сущему Мику. Нейто прижал руку к груди с притворной обидой. — Ты не веришь в нашу способность расслабиться, малышка Очако? Мы же почти нормальные люди. — Почти, — усмехнулась она. — Вот именно поэтому я и остаюсь в баре. Встретимся через час. Если не выйдете — я сама пойду вас вытаскивать. Она развернулась и направилась в сторону барной стойки, оставляя их у стойки с администратором. Администратор кивнула, принимая её решение без лишних вопросов. — Как пожелаете. После сканирования вас отведут в отдельные боксы. Там вас будет ждать ваша кукла — полностью настроенная под ваш профиль. Каждый бокс изолирован, абсолютно приватный. Что произойдёт внутри — останется внутри. Это главное правило «Облаков». Она нажала кнопку, и из ниши рядом со стойкой бесшумно выдвинулись три двери — полупрозрачные, матовые, с мягкой подсветкой. — Кто готов пройти в свой бокс? Нейто уже шагнул вперёд. — Я готов. Я первый. Но его остановил голос — низкий, хриплый, с тем самым рыком, который он приберегал для особых случаев. — Нет. Все обернулись. Бакуго стоял, прислонившись к стене, и его взгляд был прикован к дверям. Пиро-импланты под кожей предплечий пульсировали — не неровно, а ровно, но слишком часто. — Я пойду первым. Нейто приподнял бровь. — Ого. Каччан, ты уверен? Я думал, ты вообще не хочешь здесь находиться. — Я хочу, чтобы это кончилось, — сказал Бакуго. Голос его был глухим, приглушённым. — Быстрее. Нейто замолчал. Впервые за весь вечер. Он смотрел на закрывающуюся дверь, и его лицо — обычно подвижное, насмешливое — на мгновение стало пустым. Как будто он только что понял что-то, чего не понимал раньше. Изуку перевёл взгляд с двери на администратора. Его глаза всё ещё мерцали зелёным — сканирование работало. Он заметил, что система «Облаков» задержалась на профиле Бакуго на 0.3 секунды дольше, чем на его собственном. Он ничего не сказал. Просто запомнил. Администратор тоже смотрела на закрывшуюся дверь. На мгновение дольше, чем следовало. Её улыбка не дрогнула, но в её взгляде мелькнуло что-то — не страх, не удивление. Просто тихое, профессиональное любопытство. Она тоже заметила аномалию. Уэстбрук. Джапан-таун. Кукольный дом и ночной клуб «Облака». Вип-бокс. 21:50

N3WPORT,braev - Dark Eyes

Дверь закрылась за ним с тихим, почти ласковым шипением. Звук был приглушённым, как будто мир снаружи перестал существовать. Бакуго стоял неподвильно, вглядываясь в полумрак, и его пальцы в карманах сжались в кулаки. Бокс оказался не комнатой — пространством. Стены растворялись в темноте, и единственным источником света был мягкий, пульсирующий неон, стекающий по вертикальным панелям. Розовый, синий, фиолетовый. Они перетекали друг в друга, создавая иллюзию движения. Пол был тёмным, гладким — в нём отражались огни, как в спокойной воде. В центре комнаты стояла низкая платформа, на которой лежал широкий матрас — тёмный, почти чёрный, покрытый мягкой тканью. Рядом с ним — два кресла, обтянутых той же тканью, и небольшой столик между ними. На столике — Бутылка с жидкостью изумрудного цвета. Воздух пах чем-то сладким — тем самым ароматизатором, который маскировал всё остальное. Бакуго сделал шаг вперёд. Его ботинки бесшумно ступили на гладкий пол. Неон на стенах на мгновение вспыхнул ярче, реагируя на движение, и снова погас до ровного, спокойного свечения. Из ниоткуда раздался голос. Женский. Ровный. Спокойный. — Добро пожаловать в «Облака». Бакуго дёрнулся. Пиро-импланты под кожей предплечий на мгновение вспыхнули ярче, прежде чем он заставил себя расслабиться. Он задержал дыхание на секунду. Потом выдохнул. — Говорит система персонализации. Ваш профиль проанализирован. Настройка завершена. — Я не просил анализировать, — сказал Бакуго. Голос его был низким, хриплым. — Для качественного обслуживания требуется персонализация, — ответила система. — Ваши данные не сохраняются. Вы можете прервать сеанс в любой момент. Пауза. Голос стал чуть мягче. — Пожалуйста, выберите стоп-слово. В любой момент сеанса вы можете произнести его вслух, и связь будет немедленно прервана. Дверь разблокируется. Никто не войдёт, пока вы не произнесёте это слово. Ваша приватность — наш приоритет. Бакуго смотрел на кровать. На кресла. На столик между ними. Потом снова на стены, где пульсировал мягкий неон. — И не надо мне тут с приватностью, — сказал он. — Я сам решу, когда мне выходить. — Безусловно, — система не спорила. — Пожалуйста, выберите стоп-слово. Это необходимо для начала сеанса. Бакуго усмехнулся — коротко, беззвучно. В его голове всплыло имя. Человек с оптоволоконным ирокезом. Его слова. Его настырная, бесячая уверенность. — «Обнулись», — сказал он. Система повторила: — Стоп-слово установлено: «обнулись». Подтвердите. — Подтверждаю, — сказал Бакуго. — Принято. Пожалуйста, займите место в кресле или на платформе. Сеанс начнётся автоматически. Бакуго стоял неподвижно. Секунду. Две. Он сделал глубокий вдох — резкий, судорожный, как перед прыжком в тёмную воду. И шагнул вперёд. Остановившись около одного из кресел. — Вы уверены, что хотите продолжить? — спросила система. В её голосе — ни намёка на давление. Просто уточнение. Бакуго прикрыл глаза и выдохнул — шумно, почти с хрипом. Тишина давила. Не той тяжестью, которая бывает перед боем, а другой — пустой, вязкой. Бакуго почувствовал, как его пальцы, начинают неметь. Он заставил себя разжать их. Несколько секунд он просто смотрел в потолок — там, где неон переливался фиолетовым. Его собственное дыхание казалось слишком громким. — Это всё ебаный бред, — сказал он. — Начинай уже. Я хочу знать, на что вы там способны. Он не видел, как в углу комнаты — там, где за мгновение до этого была только пульсирующая тьма — начал формироваться силуэт. Медленно. Плавно. Как будто неон сам собирал его из света и теней. Силуэты на стенах дрогнули. Розовый, синий, фиолетовый — они смешались, превратившись во что-то тёплое, почти золотое. И из этого золотого свечения, из этой мягкой, обволакивающей подсветки, начала рождаться музыка. Низкая. Тягучая. С медленным, пульсирующим ритмом, который отдавался не в ушах — в груди. Где-то далеко, почти на грани восприятия, слышался тихий, едва различимый голос — не мелодия, скорее дыхание, переходящее в звук. Бакуго открыл глаза. Его взгляд скользнул по комнате — и замер. В углу стоял силуэт. Человеческий. Неподвижный. Окутанный тёплым золотистым светом, который делал его контуры мягкими, почти нереальными. Лица не было видно — только очертания плеч, фигуры, рук, опущенных вдоль тела. Бакуго не шевельнулся. Не моргнул. Просто смотрел, чувствуя, как внутри, под слоями ярости и усталости, что-то начинает смещаться. Свет стал мягче. Силуэт начал обретать черты. Его дыхание на мгновение замерло — там, в груди, где только что пульсировала музыка. Он смотрел на этот силуэт, и в его голове, вопреки всему, всплыло одно слово. Одно имя. Которое он не произносил вслух. Он знал эти плечи. Он видел их сотни раз — в бою, в темноте, в свете неона. Он знал их лучше, чем свои собственные. — Что это за херня? — спросил Бакуго. Голос низкий, хриплый. Он не сдвинулся с места. — Ваша кукла, — ответила система. — Настроена под ваш профиль. Желаю приятного отдыха. Свет в комнате дрогнул. Голос системы растворился в битах музыки. Остались только он и она. Кукла стояла неподвижно. Смотрела на него. И в этом взгляде не было ни сканирования, ни анализа — только тихое, тёплое присутствие. Как будто она ждала его столько, сколько нужно. Как будто время здесь не имело значения. Она чуть заметно наклонила голову — не вопрос, не приглашение. Просто жест, который говорил: «Я здесь. Я не уйду». Она сделала шаг. Один. Не в его сторону — вбок, к краю платформы. И остановилась, будто ждала разрешения приблизиться. Или будто знала, что он не выдержит первого шага. Бакуго смотрел на неё. И в груди, там, где обычно пульсировала ярость, что-то дрогнуло. Не тепло. Не боль. Что-то, чему он не мог дать названия. Он сжал кулаки. И не сделал шага. Но и не ушёл. Бакуго стоял на месте, вжавшись в пол, и чувствовал, как под кожей предплечий пульсируют импланты. Он знал, что это не настоящий Киришима. Знал, что это просто программа, код, набор данных, настроенных под его профиль. Знал. Но его ноги не двигались. Будто он прирос к этому полу, к этому тёплому свету, к этому взгляду. Он чувствовал, как его дыхание начинает подстраиваться под ритм музыки. Как свет кажется теплее. Как будто тело решает расслабиться раньше, чем он даст на это разрешение. Она медленно сделала шаг к нему. Бакуго не отступил. Не потому что не хотел — просто ноги не слушались. Киришима остановился в шаге. Свет упал на лицо, и он увидел глаза. Тёплые. Без осуждения. Без ожиданий. — Привет, Бакуго, — сказала она. Тихо. Бакуго сглотнул. Пальцы в карманах сжались — и разжались. Он не мог контролировать это. Она медленно подняла руку. Пальцы замерли в миллиметре от его щеки. Он почувствовал тепло. Даже не касаясь. Просто — рядом. Иллюзия, созданная системой. Но это не имело значения. Он чувствовал. Он не отшатнулся. Она ждала. Три удара сердца. Пять. Бакуго закрыл глаза. В темноте, под веками, он видел её — не куклу, а ту, кого она копировала. Улыбку. Голос. Присутствие, которое не требовало ничего взамен. Он сжал челюсти так, что хрустнули зубы. И открыл глаза. Когда он открыл их, она всё ещё стояла перед ним. Рука опущена. Просто — смотрела. — Почему это именно ты? — сказал он. Голос низкий, хриплый. Она не ответила сразу. Тишина длилась секунду — или вечность. Свет вокруг неё чуть дрогнул, будто система перестраивалась, подбирая ответ. Или просто давала ему пространство. Потом она чуть наклонила голову — тем же жестом, что и в начале. И сказала: — Потому что ты хотел, чтобы это был я. Слова упали в тишину, как камни в тёмную воду. Бакуго не нашёл, что ответить. Потому что она была права. Он смотрел на неё. Долго. Так долго, что свет вокруг них начал казаться теплее, а музыка — тише, будто система подстраивалась под его молчание, давая ему пространство для выбора. Он чуть наклонил голову. Не в знак согласия — в знак того, что он рассматривает её. И в этом взгляде не было ни ярости, ни вызова. Только то, что он не мог назвать. Только вопрос, который он задавал себе сотни раз и на который так и не нашёл ответа. Она не отвела взгляда. Не опустила глаз. Просто стояла и принимала его молчание. Потом она сделала шаг. Не к нему — в сторону. Медленно, плавно, как будто двигалась под воду. Бакуго не повернулся — но он чувствовал её движение. Слышал, как ткань мягко шелестит. Чувствовал, как воздух вокруг неё смещается. Она обошла его и остановилась за спиной. Он не обернулся. Не потому что не хотел — просто не мог. Как будто его тело решило, что если он повернётся, то больше не сможет контролировать то, что произойдёт дальше. Её пальцы коснулись его спины. Лёгкое, почти невесомое прикосновение — через ткань куртки. Он не отшатнулся. Не потому что не хотел — потому что не мог. Или потому что не хотел достаточно сильно. — Ты устал, — сказала она. Голос был тихим, почти шёпотом. — Ты так долго носишь это в себе. Ярость. Страх. Желание быть тем, кем ты стал. Бакуго сжал кулаки. Его дыхание стало глубже — не от злости, от чего-то другого. — Ты не знаешь меня, — сказал он. Голос низкий, хриплый. Но в нём не было привычной стали. — Знаю, — ответила она. — Ты думаешь, что если перестанешь быть Взрывником, ты станешь никем. Ты боишься, что если позволишь себе почувствовать, то потеряешь контроль. Что станешь слабым. Она сделала паузу. Её пальцы едва заметно скользнули по его плечу — не настойчиво, не требовательно. Просто напоминая о своём присутствии. — Но ты уже не тот, кем был. Ты не просто ярость. Ты — человек, который готов идти в огонь за тех, кто ему дорог. Ты — тот, кто выбрал этот путь, даже когда мог уйти. Ты — тот, кто стоит здесь, смотрит на меня и не уходит. Даже когда знает, что я не настоящая. Она замолчала. Тишина стала гуще, тяжелее. Бакуго слышал, как его собственное дыхание становится ровнее — не потому что он успокоился, а потому что его тело переставало сопротивляться. — Я не сдамся, — сказал он. Голос дрогнул — всего на мгновение. — Я не позволю себе… — Не позволишь себе что? — перебила она. — Быть человеком? Чувствовать? Признать, что ты хочешь не только взрывать, но и касаться? Он не ответил. Не мог. Её пальцы на мгновение замерли на его плече. Она стояла так близко, что он чувствовал её дыхание — тёплое, ровное. Это было неправильно. Это была иллюзия. Он знал это. Но его тело не слушалось. Она замолчала. Тишина стала гуще, тяжелее. Бакуго слышал, как его собственное дыхание становится ровнее — не потому что он успокоился, а потому что его тело переставало сопротивляться. — Ты можешь уйти, — сказала она наконец. Голос был ровным, без давления. — Ты знаешь слово. Ты можешь сказать его в любой момент. И дверь откроется. Бакуго не ответил. Он стоял неподвижно, чувствуя, как её пальцы едва заметно скользят по его плечу — не вниз, не в сторону, просто оставаясь на месте. Она не настаивала. Она просто была рядом. — Но ты не уходишь, — продолжила она. — Ты мог бы. Ты уже решил, что не будешь. Ты просто не хочешь себе в этом признаться. Бакуго сжал челюсти. Её слова проникали сквозь его броню, как будто она знала, где слабые места. Как будто она была создана, чтобы знать их. — Я не… — начал он и замолк. Потому что не знал, что сказать. — Что ты не хочешь? — спросила она. Её голос был таким же тихим, почти шёпотом, но каждое слово отдавалось в его груди. — Не хочешь признать, что ты пришёл сюда не для того, чтобы отдохнуть? Что ты пришёл сюда, чтобы хоть на мгновение перестать быть тем, кем ты стал? Она сделала паузу. Её пальцы чуть заметно скользнули вниз по его плечу — едва заметное движение, которое он почувствовал через ткань куртки. — Ты не ищешь отдыха, Бакуго. Ты ищешь тишину. Место, где можно перестать быть Взрывником. Хотя бы на час. Хотя бы на мгновение. Он не ответил. Потому что она была права. Потому что он пришёл сюда именно для этого. И потому что он ненавидел, что она это знала. Её пальцы скользнули ниже — к его плечу, к краю куртки. Они коснулись кожи там, где под ней пульсировали импланты. И он почувствовал — даже через броню, через всё, что он носил в себе — как его тело на мгновение напряглось, а потом начало расслабляться. Он не хотел этого. Он не просил об этом. Но его тело слушалось её. Или слушалось того, что она олицетворяла. Она чуть подалась вперёд. Он не видел её лица, но он чувствовал её присутствие — тёплое, близкое. Её голос стал чуть тише, чуть мягче. — Ты хочешь, чтобы я остановилась? — спросила она. — Ты хочешь, чтобы я ушла? Бакуго закрыл глаза. Его пальцы, сжатые в кулаки, начали медленно разжиматься. Он не сказал «нет». Он не сказал «да». Он просто стоял, чувствуя её близость и позволяя себе быть в этом моменте. Её пальцы коснулись его шеи — лёгкое, почти невесомое прикосновение. Он не отшатнулся. — Ты хочешь этого, — сказала она. Не вопрос. Тихое утверждение, как будто она просто констатировала факт. — Ты задерживаешь дыхание, — прошептала она. — Каждый раз, когда кто-то подходит слишком близко. Он сжал челюсти. Смотрел в одну точку перед собой — не на неё. — Остановись, — сказал он. Но голос его не был резким. Она не остановилась. — Ты боишься, что если позволишь себе дышать, — продолжала она, — то не сможешь остановиться. Её пальцы скользнули по его челюсти — медленно, легко, почти гипнотически. — Что тогда всё, что ты держал внутри, вырвется наружу. Бакуго дёрнул головой. Резко, чтобы сбросить её руку. Она не сопротивлялась. Просто убрала пальцы. — Злись на меня, — сказала она. — Это легче. Я знаю. Он смотрел на неё. В груди колотилось. Пиро-импланты пульсировали в такт сердцу — неровно, сбивчиво. Она ждала. Ничего не требовала. Бакуго медленно опустил голову. Посмотрел на свои руки. На сжатые кулаки, которые он не мог разжать. — Я не могу это контролировать, — выдохнул он. Почти беззвучно. — Ты и не должен, — сказала она. — Просто позволь себе почувствовать. Она стояла рядом. Не касалась. Просто ждала. Бакуго поднял на неё взгляд. Тяжёлый. Усталый. Он не обернулся. Не сделал шаг к двери. Просто стоял, вжавшись в эту тишину, чувствуя, как тепло её присутствия заполняет комнату. Как бит пульсирует в груди. Как его собственное тело предаёт его. — Я знаю, — ответила она тихо. — Ты всегда хочешь того, чего не можешь иметь. Это твоя главная слабость. Бакуго усмехнулся — коротко, беззвучно. — А ты, значит, моя слабость? — спросил он. — Ты — программа, которая знает меня лучше, чем я сам? — Я — то, что ты хочешь, чтобы я была, — ответила она. — И я здесь. Просто здесь. Ты не должен ничего делать. Ты не должен ничего решать. Он медленно опустил руку. Пальцы разжались. Он не ушёл. Он просто стоял, глядя на дверь, и позволял себе быть в этом моменте. Без решений. Без борьбы. — Ты не он, — сказал он снова. Но в голосе уже не было уверенности. — Я знаю, — ответила она. — Но я могу быть здесь. Пока ты не будешь готов. Он сжал зубы. Сделал вдох. Глубокий. Шумный. Задержал дыхание на секунду — и выдохнул, чувствуя, как воздух вырывается из лёгких с хрипом. Потом открыл глаза. В них больше не было растерянности. Не было борьбы. Было что-то новое. Решение. Твёрдое. Холодное. То, которое он принял, стоя здесь, в этом мягком неоновом полумраке, глядя на дверь. Он повернулся. Посмотрел на куклу — в упор, жёстко. — Я не поведусь на фальшивку, — сказал он. Голос его был ровным, без привычного рыка. — С какого хера сегодня все решили, что знают меня лучше меня самого? Кукла не ответила. Просто смотрела на него. В её глазах — ни обиды, ни разочарования. Только тихое, спокойное принятие. Бакуго развернулся и взялся за ручку двери. На секунду задержался. Не оборачиваясь. — Ты — хорошая программа, — сказал он. — Но я не ищу иллюзий. Даже красивых. Он сделал паузу. Секунду. Две. Его пальцы сжались на ручке двери — и разжались. — Обнулись, — сказал он. Слово сорвалось с губ тихо. Почти беззвучно. Но система услышала. Тишина. Свет в комнате за его спиной дрогнул. Музыка оборвалась на полуноте. Дверь перед ним открылась, выпуская его в реальный мир. Бакуго вышел в коридор и остановился. Он не обернулся. Он стоял, глядя на закрывающуюся дверь, и чувствовал, как в груди, там, где только что что-то дрогнуло, снова становилось пусто. И в этой пустоте, вопреки всему, было что-то новое. Не облегчение. Не сожаление. Просто — знание. Он знал, что хотел остаться. И знал, что ушёл. И оба этих факта были правдой. Он сжал кулаки. Разжал. И пошёл по коридору, не оглядываясь. Уэстбрук. Джапан-таун. 23:55 Они вышли на улицу. Ночной Уотсон встретил их привычным гулом — где-то далеко выла сирена, в воздухе пахло влажным асфальтом. Неоновая вывеска «Облаков» мягко пульсировала за спиной, отбрасывая на мокрый асфальт розовые и синие пятна. Нейто шёл первым, и на его лице застыло выражение блаженного удовлетворения — то самое, которое появляется у человека, который только что пережил нечто грандиозное и теперь хочет поделиться этим со всеми. — Я тебе говорю, фиолетовые волосы, длинные ноги, молчаливая как рыба, — говорил он, обращаясь то ли к Очако, то ли к самому себе. — Идеал. Я даже не знал, что у меня такой вкус, пока она не появилась. — Ты уверен, что это была не галлюцинация? — усмехнулась Очако, закуривая на ходу. — Может, ты просто перегрелся на фоне того дерьма, которое вчера случилось? — Какая разница? — Нейто прижал руку к сердцу, изображая глубокую обиду. — Это чувство. Это дзен. Это то, о чём пишут в старых голографических романах. Знаешь, там где герой встречает роковую незнакомку и его жизнь меняется навсегда? — Ты встретил куклу, — напомнила Очако. — Запрограммированную под твои желания. — А у тебя нет желаний? — парировал Нейто. — Или ты просто боишься признаться, что тебе тоже хочется, чтобы кто-то смотрел на тебя с… пониманием? Она фыркнула и выпустила струйку дыма в его сторону. — Я предпочитаю, чтобы на меня смотрели с уважением. Или с деньгами. Понимание — опционально. Изуку шёл чуть позади, и его глаза мягко светились зелёным — сканирование работало на фоне, даже когда он не думал о нём. В его пальцах едва заметно подрагивал стилус, который он где-то достал. — Алгоритм подавления воли, — тихо сказал он, больше себе, чем остальным. — Они внедряют его через порт. Микроскопическая корректировка поведения, чтобы клиент не сопротивлялся. Не инвазивно, но эффективно. Тридцать секунд сканирования достаточно, чтобы система составила полный профиль уязвимостей и желаний. Это интересно. — Ты сейчас опять? — Нейто покосился на него. — Нет, — Изуку покачал головой. — Просто заметил. Он помолчал секунду, потом добавил: — Хотя любопытно, как они обходят протоколы согласия. Наверное, через тонкую настройку восприятия. Клиент думает, что выбирает сам, а система уже выбрала за него. Классическая техника. Почти искусство. — Деку, — сказал Нейто. — Заткнись. Пожалуйста. Я хочу сохранить свои приятные воспоминания нетронутыми. — Хорошо, — кивнул Изуку. И тут же, с лёгкой улыбкой, добавил: — Но если ты захочешь узнать, как именно они это делают — я могу рассказать. — Я и так знаю, — Нейто отвернулся. — Это любовь. Чистая любовь. Очако прыснула, почти подавившись дымом. Бакуго почти незаметно дёрнул уголком губ. Не улыбка. Просто — тень узнавания. Потому что этот звук, этот смех, был настоящим. В отличие от всего, что он оставил за дверью. — Каччан, а ты чего молчишь? Не понравилось? Ну, признайся, кого они тебе подобрали? Роковую красотку? Или быть может алого красавца? Бакуго сбросил его руку. — Не твое собачье дело. — Да ладно, — не унимался Нейто. Он шёл рядом, заглядывая Бакуго в лицо с притворным любопытством. — Не может быть, чтобы совсем ничего. Ты хоть минуту там просидел. Я видел, как ты вышел. У тебя даже импланты светились. Не может быть, чтобы ты просто сидел и смотрел в стену. — Сказал же — херня, — буркнул Бакуго. — И клуб идиотский, и программа идиотская, и ты идиот, раз купился на эту фигню. — Агрессия — это защитная реакция, — заметил Изуку, не глядя на Бакуго, но с едва заметной улыбкой в голосе. — Вероятно, он увидел то, что ему не понравилось. Или то, что ему понравилось слишком сильно. — Заткнись, Деку. Бакуго ускорил шаг, но почти сразу сбавил темп. Потом, не оборачиваясь, добавил: — А твоя фиолетовая, Нейто… напоминает мне одну знакомую сосульку. Нейто замер на полшага, чуть не споткнувшись о трещину в асфальте. — Какую ещё сосульку? — Молчаливую, холодную. Смотрит так, будто видит насквозь, — Бакуго почти прорычал это, и в голосе его проскользнула та самая интонация. — Не напоминает никого? Очако замерла. Потом прыснула — не сдержалась, выпустив дым через нос. Изуку чуть заметно улыбнулся — той самой улыбкой, которую он прятал от всех. — О нет... — выдохнул Нейто. Он перевёл взгляд на Бакуго, потом на Очако, потом снова на Бакуго. — Это смешно она совсем не похожа на... — Я ничего не говорил, — Бакуго ускорил шаг, пряча лицо в тени фонаря. — Я просто отметил совпадение. Ты сам придумал остальное. — Он тебя слил, — констатировала Очако, глядя на Нейто с неприкрытым удовольствием. — Слил. Так красиво, что я даже завидую. Призрак, кажется, у нас есть тема для разговора. — Нет у нас никакой темы, — отрезал Нейто. — Вообще. Он ускорил шаг, обгоняя Бакуго, и Очако с Изуку остались чуть позади. Изуку, идя сзади, тихо сказал, скорее себе, чем остальным: — Сбой в системе терморегуляции. Классический. — Я всё слышу! — рявкнул Нейто, не оборачиваясь. — Я знаю, — спокойно ответил Изуку. — Это была реплика для общего пользования. Очако фыркнула, затушила сигарету о край мусорного бака и пошла следом. *** ≫ КАНАЛ «ФЕНИКС»: АКТИВЕН ≫ УЧАСТНИКИ: 8/7 ≫ ВРЕМЯ ДО ОПЕРАЦИИ: 16:00:01 >Деку: ВСЕ НА МЕСТЕ? > >Очако: Транспорт готов. Звезда ждет сигнала. Сцена — 18:00. Всё по плану. >Очако: Каминари сказал, что если мы опоздаем, он выйдет и будет петь а капелла, пока нас не будет. > >Пинки: Спецэффекты упакованы. Завтра утром доставят. Пинки не гарантирует, что у кого-то не задымится голова. Но это не от моих составов! >Пинки: Только не взрывайте их раньше времени, а то я лично вставлю вам в нейропорты вирус. С любовью. > >Призрак: Каналы проверены. Шинсо всё такой же занудный. Завис в углу и пьёт чай. Говорит, что это «медитация». > >Рипер: Я просто сижу тихо. В отличие от некоторых, кто считает нужным комментировать каждый чих системы. > >Призрак: Не называй имён! > >Взрывник: Заткнитесь оба. > >Деку: Бакуго, вы готовы? > >Взрывник: Не твоё дело. > >Скала: Он слишком спокоен и молчалив. Это пугает. >Скала: Я его знаю. Когда он такой — он либо что-то задумал, либо уже взорвал что-то мысленно. >Скала: Я бы поставил на второе. > >Взрывник: Ушастый, не лезь. > >Скала: Видишь? Я же говорил. > >Шото: Если кто-то передумал — сейчас последний шанс. >Шото: Никто? > >Взрывник: Отвали. > >Деку: Все в деле. > >Призрак: Какой смысл отказываться? Я уже всё потратил на этот клуб. >Призрак: И, кстати, Шинсо, если хочешь обсудить мой «всплеск дофамина» — я готов. Только не здесь. И не сейчас. И вообще — не с тобой. >Рипер: Я запомню. И напомню тебе при следующей перегрузке, когда ты будешь лежать на моём столе и умолять меня не трогать твою левую руку. >Призрак: Ты не посмеешь. > >Рипер: Я рипер. Я посмею всё. Это в моей профессии. > >Деку: Следующий сеанс связи — за час до операции. Не опаздывать. >Деку: Если кто-то не выйдет на связь — я начинаю беспокоиться. А когда я беспокоюсь — я начинаю анализировать. А когда я анализирую — я нахожу ваши слабые места. >Деку: Не заставляйте меня это делать. >Деку: И, Призрак, если ты не выйдешь на связь — я буду считать, что ты перегрелся. > >Пинки: Это было угрожающе мило. >Пинки: Я записываю это в блокнот. Для будущих угроз. > >Рипер: Я бы сказал — эффективно. > >Призрак: Вы все психопаты. >Призрак: Я единственный нормальный здесь. >Призрак: Шинсо, скажи им. > >Рипер: Я бы сказал, что ты — самый ненормальный из всех. И именно поэтому я всё ещё здесь. > >Призрак: Это… я не знаю, был ли это комплимент. > >Рипер: Это была констатация факта. СТАТУС: ПОДГОТОВКА К ОПЕРАЦИИ ЗАВЕРШЕНА ПРОГРЕСС: 89% ФИНАЛЬНЫЙ ЭТАП: ОПЕРАЦИЯ Время до операции: 16 часов ВСЕ КЛЮЧЕВЫЕ УЧАСТНИКИ: НА СВЯЗИ 98% УЧАСТНИКОВ