Бессонница

      Студенты шестого курса кутались в мантии, громко обсуждали прошедшие праздники и перебирали в сумках склянки. Все сбивались в плотные группы, пытаясь согреться. Кто-то прятал нос в шерстяной шарф, кто-то шумно дышал на окоченевшие пальцы, а парочка простуженных когтевранцев у самого входа в класс то и дело заливалась глухим кашлем.       Джеймс стоял чуть в стороне, прислонившись спиной к прохладной стене, и изо всех сил старался выглядеть так, будто просто ждет начала урока. На самом деле его ладони были слегка влажными от волнения, а взгляд то и дело возвращался к повороту коридора.       «Чертовски завидую Слизнорту…» — Джеймс мысленно повторил фразу, и она показалась ему одновременно гениальной и пугающей. А вдруг она решит, что он снова паясничает? Вдруг просто проигнорирует?       Он ждал. Взгляд его круглых очков неотрывно сканировал пеструю, колышущуюся толпу шестикурсников. Каждый раз, когда в дальнем конце коридора среди черных мантий мелькало что-то теплое или светлое, сердце Джеймса делало короткий, болезненный кувырок, но это оказывался то золотистый галстук пуффендуйца, то чья-то дурацкая ярко-желтая перчатка.       Чтобы отвлечься от душного предвкушения, Джеймс прикрыл глаза. В темноте под веками тут же вспыхнул идеальный, детально прорисованный его воображением кадр. Каминный зал Горация Слизнорта, залитый янтарным полумраком. Звенят хрустальные бокалы с эльфийским вином, пахнет корицей и засахаренными ананасами. За длинным столом сидят важные слизеринцы, члены Клуба Слизней, бывшие знаменитые выпускники Слизнорта, но Джеймс не видит их лиц. Он видит только ее.       В его фантазиях Лили сидела рядом. На ней было платье темно-зеленого цвета. Ткань платья мягкая и тяжелая, а плечи раскрыты. Она смеялась искренне, запрокинув голову, так, что пара рыжих прядей выбивалась из аккуратной прически и ложились на шею. И в этой фантазии она смотрела не на Слизнорта, а поворачивалась к нему, Джеймсу, и ее пальцы на секунду касались его рукава.       От этой мысли в груди разлилось физическое тепло, что Джеймс резко открыл глаза, возвращаясь в промозглую реальность хогвартского коридора. Мимо с грохотом пронеслась стайка третьекурсников, едва не сбив с ног старосту Когтеврана, и воздух снова наполнился резкими криками и смехом.       Джеймс судорожно сглотнул. Картинка была слишком хороша, но реальность больно щелкала по носу: он не был членом Клуба Слизней. Старик Гораций ценил связи и чистокровность Поттеров, но бунтарский дух Джеймса и его вечные отработки Слизнорта отпугивали.        В голове набатом застучали вчерашние слова Римуса. Коридор внезапно стал еще громче, двери соседних классов захлопались, поток студентов уплотнился, прижимая Джеймса сильнее к каменному выступу.        До начала урока оставалось не больше двух минут, и паника начала медленно подступать к горлу.       «Где ее носит?» — подумал он, вытягивая шею.       — Поттер? Ты чего тут замер?       Этот голос он узнал бы из тысячи, даже если бы вокруг рушился замок. Джеймс резко повернул голову.       Лили стояла прямо перед ним. Ее рыжие волосы были слегка растрепаны январским ветром, на ее щеках едва заметно горел январский мороз. В руках она крепко прижимала к груди тяжелый, потрепанный учебник. А в ее зеленых глазах не было прежней ледяной враждебности, скорее, легкое, чуть лукавое любопытство.       Сохатый почувствовал, как сердце пропустило удар, а затем забилось с утроенной силой, выбивая из головы остатки отрепетированных мыслей.       — А, Лили, — он резко оттолкнулся от стены и по привычке дернул руку к затылку, чтобы взъерошить и без того беспорядочные вихры, — Жду, когда этот подвал откроют. Сегодня, кажется, будем варить что-то совершенно зубодробительное.       Лили несильно усмехнулась, — Вообще-то, сегодня по плану проверка эссе и разбор теории по растворам. Ты вообще открывал домашние задание, Поттер?       — Я был занят более важными вещами, — Джеймс попытался вернуть лицу привычную наглую ухмылку, но голос все равно прозвучал чуть тише, чем обычно, — Кстати о Слизнорте… слышал, у него намечается очередной званный ужин в пятницу?       — Даже не напоминай, — Эванс слегка нахмурилась и вздохнула, перехватив тяжелый учебник поудобнее, — Опять придется два часа выслушивать, какие замечательные связи у него в Министерстве магии и как важно «находить правильных людей».       Это был идеальный, безупречный момент.        Он сделал шаг чуть ближе к ней, перекрывая своим широким плечом Лили от кричащих неподалеку слизеринцев, и понизил голос до мягкого, почти интимного полушепота, который в этом гулком коридоре предназначался только ей одной.       — Знаешь, Эванс… при всей моей нелюбви к его посиделкам, я сейчас чертовски завидую Слизнорту.       Лили удивленно моргнула и подняла на него взгляд, — Завидуешь? С чего бы это? Из-за ананасов?       — Нет, — Джеймс посмотрел ей прямо в глаза, и за стеклами его очков не осталось ни капли привычного шутовства или высокомерия, — Из-за того, что этому старому пройдохе достанется целый вечер компании Лили Эванс.        Лили замерла. Она пристально, не моргая, всматривалась в его лицо, словно искала скрытый подвох.       Румянец на ее щеках стал ярче, и теперь это было явно не от январского сквозняка. Лили перевела взгляд вниз, на свои пальцы, лежащие на кожаной обложке книги, и тихонько, едва заметно качнула головой.       — Ты… ты ведь знаешь, что Слизнорт разрешает приглашать гостей?        Джеймс затаил дыхание так сильно, что в груди закололо. Ему показалось, что пол под ногами слегка качнулся.       — Да? И у тебя уже есть кто-то на примете?       Лили снова подняла на него взгляд, и на этот раз в самой глубине ее зеленых глаз мелькнула хитрая, чисто гриффиндорская искорка.       — Вообще-то, я еще никого не звала. Но раз уж, один парень так сильно завидует профессору… возможно, мне стоит помочь ему?       Сохатый расплылся в такой широкой, сияющей улыбке, что у него, кажется, заболели скулы. Внутри все буквально взорвалось фейерверком, а в голове крутилась только одна бешеная мысль: он обязан скупить половину «Сладкого королевства» для Римуса Люпина.       — Этот парень ради такого случая достанет лучшую мантию Великобритании, — он едва сдерживал победный возглас, — И даже причешется. Честно.       — Договорились, Поттер, — улыбнулась Лили, а в глазах завиднелось облегчение.       В этот самый момент тяжелая дубовая дверь кабинета со скрипом отворилась, и из полумрака класса донесся зычный, добродушный голос профессора Слизнорта, призывающий шестикурсников заходить.       Эванс развернулась и вместе с хлынувшим потоком студентов скрылась за дверью кабинета. Джеймс остался стоять на месте еще пару секунд. Он шумно, облегченно выдохнул, пригладил рукой волосы, которые тут же снова встали дыбом, и пошел следом, чувствуя, что этот холодный январский вторник только что стал лучшим днем в его жизни.       Картинка была слишком хороша, чтобы оказаться правдой, и от этого во рту сделалось горько.       — Подвинься, Сохатый, ты загораживаешь проход для гениев, — Сириус бесцеремонно обошел его, по-хозяйски закинув руку Джеймсу на плечо.        Шарф Бродяги болтался у него на плече, а верхняя пуговица рубашки была вызывающе расстегнута, несмотря на сквозняк.       Следом из пестрой толпы вынырнул Римус. Лунатик кутался в потертую мантию по самые уши и судорожно листал потрепанный учебник, пытаясь выглядеть нормальным человеком, хоть и чувствовал на себе приближающиеся полнолуние.       Замыкал шествие Питер, который то и дело шмыгал носом и пытался удержать в руках стопку пергаментов, норовившую рассыпаться.       — Ты чего застыл, как изваяние Мерлину? — Сириус заглянул Джеймсу в лицо, и в его карих глазах мгновенно вспыхнул опасный азарт.       — Отвали, Бродяга, — буркнул Джеймс, но руку с плеча не сбросил. Он поспешно глубже засунул ладонь в карман, — Просто задумался, о Слизнорте.       — О Слизнорте? — Римус оторвался от учебника и скептически приподнял бровь, — Ты сделал все, как я говорил? Подошел к Лили?       Сириус тут же оживился, переволакивая свою руку с плеча Джеймса ему на шею и едва не удушая друга в дружеских объятиях.       — Нашел кого слушать, Сохатый, — громко фыркнул Сириус, но продолжал ухмыляться, — Человека, который при виде противоположного пола утыкается в учебник.       Джеймс, наконец, высвободился из захвата Блэка и яростно взъерошил свои и без того растрепанные волосы. На его лице блуждала абсолютно безумная, шальная улыбка.       Мародеры за разговором уже успели дойти до кабинета Зельеварения и сразу же приземлились к своим привычным местам в кабинете. Сириус, который как раз усаживался на стул, картинно схватился за сердце и чуть не грохнулся на пол вместе с сумкой. Питер, шедший следом, прыснул в кулак.       — И что Эванс в итоге-то? — сквозь смех выдавил Сириус, закидывая ноги на соседнюю табуретку, — Посчитала тебя извращенцем? Сдала Макгонагалл?       — Она согласилась, — выпилил Джеймс.       В конце класса повисла оглушительная тишина. Сириус замер с открытым ртом. Римус, который уже доставал из сумки серебряный нож для нарезки ингредиентов, едва не выронил его на каменный пол. Питер так и остался стоять со съехавшими набок пергаментами.       — Что? — переспросил Сириус, решив, что у него со слухом проблемы.       — Она. Согласилась, — веско, с расстановкой повторил Джеймс, усаживаясь между друзьями и сияя.       Сириус резко опустил ноги на пол и со всей силы бабахнул ладонью по столу, заставив весы Римуса жалобно звякнуть.       — Лунатик, твоя книжная заумь впервые принесла реальную пользу человечеству.       На лице Римуса тоже расплылась гордая улыбка. Под глазами у него залегли тени от приближающегося полнолуния, но сейчас он выглядел по-настоящему довольным, — Я же говорил, что с такой, как Эванс, это сработает.       — Я твой должник до гроба, — Джеймс схватил Римуса за плечи и шумно потряс, — Проси все, что твоей душе угодно. Написать за тебя эссе? Выгулять твоих лаборантских жаб?       — Просто не опозорь гриффиндорскую сборную по квиддичу, когда будешь жрать засахаренные ананасы, — хмыкнул Римус.       Сириус вовсю пихал Питера в бок, его карие глаза горели азартом, — Нам нужно срочно составить список тем, о которых Поттеру запрещено говорить с Эванс, иначе она превратит его в слизняка прямо посреди десерта.        Сам Блэк конечно же помнил, как изначально был категорически против всей этой затеи. Ему этот план казался хождением по тонкому льду, недостойным настоящих гриффиндорцев. Он битый час доказывал Джеймсу, что действовать нужно исключительно по-мародерски — напористо, уверенно и чертовски быстро, не оставляя девчонке ни единого шанса на размышления.       Он до последнего ждал, что Джеймс с треском провалится, и они, как в старые добрые времена, перейдут к плану «Б» — с похищением официального спутника Лили, Оборотным зельем или грандиозным саботажем самого ужина.       Но Эванс согласилась. Эта ненормальная староста, которая обычно на любой шаг в его сторону реагировала порцией отборных сглазов, просто взяла и засмущалась перед дурацкой репликой, которую посоветовал Лунатик.       Сириус скользнул взглядом по лицу Джеймса, который сейчас выглядел так, будто выиграл Кубок школы по квиддичу в одиночку, и мысленно признал поражение. Мир определенно сошел с ума, если тактика Люпина сработала лучше, чем проверенный годами мародерский нахрап.       Впрочем, карие глаза Блэка снова блеснули привычным азартом, если Сохатый все-таки идет на этот чертов ужин, Сириус просто обязан был сделать так, чтобы это событие Гриффиндор запомнил навсегда.

***

      На вершине Астрономической Башни январский ветер завывал, обжигая лицо, но Аида даже не думала спускаться в теплую гостиную Гриффиндора. Откинувшись спиной на ледяную каменную кладку, волшебница лениво перевернула страницу небольшой книги «Джейн Эйр».       Маггловский роман странно успокаивал, резко контрастируя с бесконечными формулами сложных зелий, которые она до этого чертила в кабинете Слизнорта под его восхищенные вздохи.       Главное, чтобы Нотт никогда не застал ее с этой книгой в руках. Иначе она больше не сможет насмехаться над ним за его любовь к романам, оказавшись не лучшего него.       Между пальцами Аиды тлела вишневая сигарета, а рядом лежала уже почти опустевшая пачка сигарет, которую она нагло украла. Тонкая струйка сладковатого, терпкого дыма поднималась вверх, растворяясь в морозном воздухе Хогвартса. Она сделала затяжку, зажав сигарету между губами, и ее бледная кожа на мгновение окрасилась в теплый янтарный свет от огонька.        Длинные черные волосы растрепались от порывов ветра. Серые глаза изредка прищуривались, когда ветер неприятно обжигал глаза. Или когда табачный дым попадал в них.       В темном небе сияла огромная луна. До полнолуния оставались считанные часы, и серебряный свет заливал Запретный лес, делая его контуры угрожающе четкими.        Как забавно выглядит эта идеальная ночь. Пока вся школа видит десятый сон, она нарушает правила, дымит контрабандным табаком и чувствует себя абсолютно живой в этом ледяном спокойствии.       В январе замковая высота превращалась в ледяной алтарь, отрезанный от тепла жилых этажей сотнями крутых ступеней. Огромные кованые телескопы, застывшие в безмолвном карауле, поблескивали от инея, а каменные горгульи на парапетах казались живыми стражами ночных тайн Хогвартса. Воздух был настолько чистым и разреженным, что каждый вдох отзывался в груди покалыванием сотен мелких игл.       Каждая затяжка Аиды на мгновение выхватывала из полумрака ее сосредоточенное, спокойное лицо, точеные скулы и льдистый блеск в глазах. Дым, который она медленно выпускала из губ, не рассеивался сразу, он закручивался причудливыми спиралями, похожими на призрачные зелья, и лишь затем уносился резким порывом ветра к звездам.       Шорох переворачиваемой страницы «Джейн Эйр» звучал в этой тишине оглушительно громко.       Аида чувствовала себя абсолютной хозяйкой этой высоты.        Ее взгляд замер на строках, которые она перечитывала уже третий раз. Лунный свет падал на пожелтевшую и тонкую страницу, помогая девушке читать.       «Чем больше мое одиночество без друзей и поддержки, тем больше я хочу уважать себя… Я не отступлю от нравственных начал, которые были мне внушены до того, как я обезумела, как схожу с ума сейчас.»       Эти строчки не просто отозвались в ней, а ощущались физически. Именно поэтому Аида перечитывала три раза эти слова, примеряя их на себе. Она не могла объяснить почему, но Джейн сейчас понимала ее лучше, чем большинство живых людей.       — Ну надо же, Шарлотта, — тихо хмыкнула в пустоту брюнетка, а затем снова затянулась, стряхивая пепел в стометровую пустоту под ногами.        Магглы не знали ни о магии, ни о заклинаниях, ни о волшебных войнах. Они не могли исчезнуть с хлопком аппарации, не могли взмахом палочки защитить себя от опасности. И все же иногда их книги говорили о человеке куда больше, чем толстые фолианты по истории магии. Аида никогда не понимала тех, кто считал маггловскую литературу скучной.       Она усмехнулась, когда подумала, что половина девушек посчитали бы Джейн глупой, ведь любимый человек буквально умолял ее остаться. Не бросать. Не уходить. Но она выбрала не его. И когда Аида дошла до этой главы, то была чертовски рада такому исходу.       Тем не менее, она понимала и Рочестера. Понимала даже слишком хорошо. Он отчаянно цеплялся за единственное, что делало его счастливым. Любой человек поступил бы так же.       Брюнетка откинула голову назад, дав глазам отдохнуть от мелких строк мягкого переплета книги, ведь она забыла свои чертовы очки. Серые глаза устремились на луну, помогая ей думать.       Если же когда-нибудь Адриан и поймает Аиду с поличным в руках с романом, то она, разумеется, найдет что ответить. Эта книга явно не очередной роман для нее, любовь лишь следствие всего происходящего.       Как легко, оказывается, позволить чужой воле стать собственной. Как незаметно можно начать жить жизнью, которую выбрали за тебя. Ей хотелось понять, откуда у Джейн бралась эта удивительная внутренняя опора.       Она задумчиво выпустила дым, наблюдая, как тот растворяется в серебристом свете луны. Уже через мгновение она медленно затушила сигарету о холодный камень парапета и сразу достала следующую. Дурная привычка. Адриан бы сейчас непременно закатил глаза и прочитал очередную лекцию о том, что она однажды заработает себе драконью чахотку или еще какую-нибудь выдуманную болезнь.       Ветер вновь усилился. Он швырнул несколько темных прядей ей на лицо, заставив ту недовольно поморщиться. Где-то далеко, за стенами замка, тревожно ухнула сова.       Казалось невозможным, что где-то там, за пределами школьных стен, люди уже убивают друг друга. Будто существовало два разных мира. В одном спорили из-за домашних заданий, опаздывали на трансфигурацию и тайком курили на башне. В другом исчезали семьи, приходили письма с черными печатями, а имена некоторых людей все чаще произносили вполголоса.       Аида захлопнула книгу, оставив между страницами указательным палец, и после этого совсем близко послышался приглушенный смех. Гриффиндорка замерла.       Смех был мужским, и принадлежал не одному человеку. Не на другом конце башни, а где-то под самой площадкой. Еще несколько секунд назад ветер заглушал любые звуки, но теперь он будто нарочно стих, позволяя голосам подниматься по узкому каменному колодцу лестницы.       Кто-то негромко выругался, другой вновь рассмеялся, и Аида медленно поднялась на ноги, прижав к груди закрытую книжонку и пачку сигарет.       Она не издала ни единого лишнего звука. Шаг за шагом двигаясь, стараясь наступать только на середину плит, где старый известняк меньше скрипел под подошвами, Аида бесшумно приблизилась к лестничному проему. Теперь голоса стали отчетливее. Она наклонилась вперед настолько, чтобы видеть происходящее этажом ниже.       Макмиллан узнала посторонних почти сразу. Темные длинные мантии с серебристыми змеями на воротниках. Мальсибер, Эйвери и Уилкис. Все трое стояли у узкого стрельчатого окна, куда почти не попадал лунный свет. Их лица тонули в полумраке, зато голоса отчетливо поднимались вверх по каменной шахте.       — Говорю тебе, отец теперь возвращается только под утро, — негромко произнес Эйвери, — Мне мать написала.       Короткий смешок. Мальсибер лениво прислонился плечом к стене.       — Да ладно тебе, он ведь не по кабакам ходит, а… делом занимается, — Мальсибер запнулся на полуслове, прежде чем закончить свою мысль.       Аида невольно нахмурилась, не отводя взгляда, заправила черную прядь волос за ухо, дабы лучше рассмотреть и услышать все. Зачем? Она понятия не имела. В ней бушевал прямо сейчас лишь чистой воды гриффиндорский интерес.       — Отец говорит, Министерство совсем ослепло, — Уилкис плюнул через плечо, уверенно продолжая, — Они до сих пор считают, что это отдельные нападения. Будто между ними нету ничего общего.       — Пусть считают, — саркастично усмехнулся Мальсибер, лениво смотря по сторонам, — Так даже удобнее.       Эйвери усмехнулся, — Долго это не продлится. Наших становится больше.       Снова молчание. Ветер свистнул в бойнице. Эта фраза прозвучала совсем тихо. Почти шепотом. Но именно она заставила Аиду крепче сжать пальцы на холодном камне.       Она медленно перевела взгляд с одного слизеринца на другого. На их лицах не было страха. Не было даже тревоги. Лишь спокойная уверенность людей, выросших в семьях, где подобные разговоры давно стали частью повседневной жизни.       — Говорят… некоторые семьи до сих пор выжидают, — задумчиво заметил Уилкис, а затем горько усмехнулся, — Но долго сидеть на двух стульях не получится.       Никто из троих не возразил. Они молча посмотрели в темное окно, за которым над Запретным лесом висела почти полная луна.       — Сидеть на двух стульях удел слабаков, — в голосе Мальсибера скользнуло пренебрежение, — Когда придет время, придется выбирать.       — Не так давно мракоборцы зажали Блэков. Если Министерство начнет копать под миссис Блэк, это заденет и нас.       Эйвери нервно сглотнул, но попытался придать своему голосу максимальной уверенности и строгости, — Беллатриса не даст этому случится.       Уилкис громко и жалобно простонал, — Бесит, что нам не доверяют ничего и не дают поручений.       — Развлекайся, пока можешь, — ухмылка едко натянулась на лице Мальсибера, — Флиртуй с девчонками, подумай о квиддиче. Кажется, ты запал на нашу Вэнити, да?       Внутри Аиды, вопреки ожиданиям, не было паники. Аида мысленно повторила последние слова Мальсибера с отчетливым отвращением. Парни. Глупые, пафосные мальчишки, играющие в тайные общества, как первокурсники в плюй-камни. Они рассуждали о Беллатрисе Лестрейндж и Министерстве с таким видом, будто сами вершили историю, а секунду спустя скатывались к обсуждению интрижек с Эммой Вэнити.       Это было бы смешно, если бы за их пафосом не стояла вполне реальная, осязаемая угроза. То, как Уилкис жалобно простонал от того, что им не дают каких-то поручений было самым неприятным. Чертовски неприятно и настороженно было от того, что она стоит на одной башне с будущими маньяками и Пожирателями Смерти, о которых без умолку пишут в «Ежедневном Пророке», в каждом новом выпуске.       Гриффиндорка стала быстро размышлять, продолжая нагло подслушивать. Дамблдор не обратит на нее внимания, если она пойдет к нему и все расскажет. Или примет к сведению ее рассказ, но он ничего не сможет сделать. Как и все в этой школе. Отчислить их? Нету причины. Есть причина только наказать Макмиллан за то, что она блуждала после отбоя по Астрономической Башне.       Аида так глубоко ушла в свои мысли, что на секунду потеряла бдительность. Попытавшись бесшумно переступить, она случайно задела подолом тяжелой мантии шероховатый выступ каменной стены.       В тишине башни этот резкий, сухой шорох ткани о гранит прозвучал как выстрел.       Слизеринская троица внизу замерла мгновенно.       — Кто здесь? — громко прокричал Мальсибер грубым тоном.       Звук их ленивых шагов тут же сменился стремительным, тяжелым бегом. Слизеринцы всей толпой бросились вверх по винтовой лестнице, на ходу выхватывая палочки.       Паника, готовая затопить сознание, наткнулась на глухую стену ледяного, гриффиндорского упрямства. Аида лишь крепко зажмурилась на долю секунды.       В ту же секунду, когда тяжелые шаги парней загремели на предпоследнем пролете, воздух над площадкой странно дрогнул. Вещи, которые Аида до этого прижимала к боку, выскользнули и с грохотом полетели на каменный пол.       Шлепок.       Тяжелый том и прямоугольная коробочка с глухим стуком ударились о плиты смотровой площадки и покатились по камню. Слизеринцы отчетливо услышали этот звук падения.       — Там! — крикнул Эйвери своим приятелям, вытягивая руку и опережая их, почти поднявшись по закругленной и темной лестнице.       — Люмос Ребелио! — Уилкис грациозным взмахом вытащил свою палочку из кармана мантии и взмахнул ею.       Яркий, холодный свет из палочки Уилкиса мгновенно залил всю смотровую площадку. Магия волной прошлась по стенам, но не обнаружила ни одного человека. На башне гулял только сквозняк, шевеливший подол брошенной мантии.       — Какого черта? — Уилкис непонимающе огляделся по сторонам, переводя палочку из угла в угол.        Мальсибер, тяжело дыша, сделал несколько шагов вперед. Его взгляд упал на пол прямо, куда только что прилетел звук. Он наклонился и поднял с пола увесистую книгу в темном переплете.       — «Джейн Эйр», — прочитал он вслух, брезгливо кривя губы при виде магловского названия на обложке, — Маггловское чтиво. Сюда притащилась девчонка.       Рядом с местом, где лежала книга, Эйвери заметил второй предмет. Он присел и подобрал небольшую картонную упаковку.       — Глядите, пачка вишневых сигарет, — Эйвери покрутил ее в пальцах и принюхался. Кисловато-сладкий, терпкий ягодный аромат еще не успел выветриться в ночной прохладе, — И кто в Хогвартсе курит эту маггловскую дрянь?       Мальсибер с яростью швырнул книгу обратно на пол. Та с глухим стуком раскрылась на середине, зашуршав страницами. Морозный ветер быстро завыл, шумно перелистывая страницы.       — Без понятия, но эта дрянь нас подслушивала.       — Надо найти ее на нижних ярусах! — яростно процедил Уилкис и сразу же принялся бегом обратно к лестнице.       Слизеринцы, шумно переговариваясь и стуча тяжелыми ботинками, бросились обратно вниз по лестнице, надеясь перехватить беглянку в коридорах.       Они так и не подняли головы вверх. А прямо над ними, на узком декоративном карнизе под самым куполом башни двигалась едва заметная, текучая угольно-черная тень. Тень бесшумно перемахнула через выступ, грациозно и мягко, словно для нее не существовало законов гравитации, и скользнула к противоположному спуску, дрогнув хвостом.

***

      В одном из темных тупиков третьего этажа, прямо за гобеленом с изображением танцующих троллей, эта тишина нарушалась очень странными, приглушенными и откровенно сердитыми звуками.       Там, с трудом помещаясь в узком пространстве, теснились трое гриффиндорцев. Со стороны казалось, что там нет никого, кроме пустого воздуха, но на самом деле под серебристой, струящейся тканью мантии-невидимки происходила настоящая борьба за выживание.       Мантия, которая идеально скрывала их на первом курсе, теперь, на шестом, трещала по швам. Мародеры вытянулись, раздались в плечах, и совместные вылазки превратились в изощренную пытку. Они были похожи на трех разъяренных гиппогрифов, которых силой попытались запихнуть в один тесный чемодан.       — Сохатый, убери свое копыто от моей ноги! — яростно, но шепотом прошипел Сириус, пытаясь отодвинуться, но лишь сильнее впечатался спиной в лицо Питера.       — Это не мое копыто, а локоть Хвоста, — в ответ огрызнулся шепотом тот, — И перестань вертеться, у меня мантия с левого плеча сползает!       Питер вдруг прерывисто задышал, — Мне кажется… парни, мне кажется, я сейчас чихну.       Сириус молниеносно, вслепую протянул руку назад и нащупал нос Питера, намертво зажимая его пальцами.       — Только посмей, Хвост.       От крепкой хватки Блэка у Петтигрю и вправду пропало неконтролируемое желание чихнуть от пыльной мантии.       В свободной руке Сириус с трудом удерживал старый, потрепанный кусок пергамента. Кончик его волшебной палочки едва теплился тусклым, едва заметным огоньком «Люмоса», чтобы свет не пробивался из-под подола мантии.       Черные, растрепанные пряди волос падали Сириусу на лоб, и он раздраженно дергал головой, вглядываясь в Карту Мародеров. Из-за тесноты его глаза находились буквально в паре сантиметров от пергамента. Его взгляд быстро скользил по нарисованным коридорам, проверяя, где находятся патрули.       Но пальцы парня слегка подрагивали, и вовсе не от холода. Внутри Сириуса, за маской привычной дерзости и шуток, росло глухое, тяжелое беспокойство, которое всегда накрывало их в такие ночи. Полнолуние.       Он перевел взгляд на самый край пергамента, туда, где за пределами школьных границ, глубоко под корнями Гремучей ивы, тянулся длинный потайной ход. Там, в самом конце, внутри маленького контура Визжащей Хижины, замерла одинокая чернильная точка с надписью «Римус Люпин».       Мадам Помфри увела его туда еще пару часов назад, когда солнце только начинало садиться за горизонт. Сириус физически ощущал, как их другу сейчас страшно и больно. Римус сидел там, в темноте заколоченного, промерзшего дома, дрожа от январской стужи и с ужасом ожидая, когда первые бледные лучи полной луны коснутся ночного неба.       С каждой минутой, пока они препирались под мантией в коридоре, Лунатик приближался к своему личному кошмару. Каждая задержка стоила другу лишней боли, лишнего шрама, нанесенного самому себе в зверином безумии. Веселье испарилось из глаз Сириуса, уступив место мрачной решимости.       — Чисто, — коротко и резко бросил Сириус, туша палочку. Карта мгновенно погасла, погрузив их маленькое убежище в абсолютную темноту.       — Живее, Хвост, — Джеймс подтолкнул Питера в плечо, чтобы тот шел быстрее, — Лунатик ждет нас.       Словно единый, крайне неуклюжий многоногий организм, они слаженно двинулись по направлению к выходу во внутренний двор. Скоро они сбросят эту душную ткань, вдохнут морозный ночной воздух и обратятся в зверей, оставив человеческие проблемы позади.       Ночной январский воздух ударил в лицо сотнями ледяных игл, едва Мародеры выскользнули из тяжелых дверей замка во внутренний двор. После удушливой тесноты под мантией-невидимкой этот морозный глоток показался спасением, но расслабляться было некогда.       Времени оставалось мало.       Теперь трое парней, утопая по колено в пушистом январском снегу, сломя голову бежали по направлению к опушке Запретного леса. Ветер свистел в ушах, дыхание вырывалось изо ртов густыми белыми клубами пара. Снег хрустел под их ботинками слишком громко, но паника перед опаздыванием заглушала любой страх быть пойманными.        Впереди, на фоне серого неба, зловещим великаном выросла Гремучая Ива. Зимой, лишенная листьев, она казалась еще более жуткой. Ее узловатые, голые ветви походили на уродливые костлявые пальцы, застывшие в ожидании жертвы. Стоило парням приблизиться к границе ее досягаемости, как дерево, словно почувствовав чужое присутствие, глухо зарычало.       Тяжелые, толстые сучья с оглушительным свистом рассекли морозный воздух, взметая вверх тучи искрящегося снега. Ива приготовилась к бою, закрывая собой единственный проход к их другу.       — Давай, Хвост, — тяжело дыша скомандовал Поттер, резко затормозив в паре шагов от бьющей по земле ветки.       Питер, тяжело дышавший от быстрого бега и дрожащий то ли от холода, то ли от адреналина, согласно кивнул.        Он зажмурился всего на секунду. В следующее мгновение школьная форма становилась все больше и больше на теле гриффиндорца. Кончики его ушей неестественно начали вытягиваться, заостряясь, а голова быстро уменьшилась. Когда Питер раскрыл глаза, то они уже были полностью покрыты черной пеленой.       Из-под складок ткани выскользнула маленькая, юркая крыса. Для Хвоста наступил самый опасный момент. В облике человека пробраться через этот живой смертоносный механизм было невозможно, но для крошечного грызуна это была игра на выживание.       Питер прижал уши и рванул вперед. Он двигался с поразительной, отчаянной ловкостью. Прямо над его головой с грохотом обрушился огромный сук, едва не раздавив его в лепешку, но Хвост успел сделать обманный маневр и проскочить под ним.       Он петлял между взрывающимся от ударов снегом, ловко перепрыгивая через шевелящиеся, словно змеи, корни. Серая молния пронеслась по замерзшей земле и, наконец, взлетела на самый толстый, узловатый корень у основания ствола.       Питер прицелился и изо всей силы прыгнул вперед, нажимая крошечными передними лапками на едва заметный, твердый сучок — главный выключатель этого бешеного дерева.       Раздался тяжелый, щелкающий звук, и Ива мгновенно замерла. Огромные ветви, только что готовые убивать, бессильно повисли в воздухе, погрузив пространство в абсолютную, мертвую тишину.       Хвост, тяжело перебирая лапками, бросился обратно по затихшему снегу. Джеймс, не теряя ни секунды, шагнул вперед, наклонился и бережно подхватил маленькую серую крысу в свои широкие ладони, поднося ближе к груди, чтобы согреть.       — Красавчик, — выдохнул Сириус, чьи карие глаза в этот момент лихорадочно блестели от волнения.       Они подошли к чернеющему провалу между корней дерева. Внутри лаза царила кромешная тьма, оттуда пахло сыростью, старой землей и пугающим, едва уловимым запахом крови.       Джеймс, покрепче прижав к себе Питера, первым прыгнул вниз, в узкий земляной туннель. Сириус скользнул следом за ним. Они быстро спускались по наклонному, грязному подземному ходу, едва не задевая головами низкий потолок.        Туннель оборвался крутым подъемом, и Сириус с Джеймсом буквально вывалились наружу сквозь пролом в гнилых половицах. Они оказались в просторной, заброшенной комнате Визжащей Хижины. Здесь было темно, грязно и так же холодно, как на улице, январский ветер свистел сквозь щели заколоченных окон, шевеля обрывки старых обоев на стенах.       В самом дальнем углу, сжавшись в комок на полу среди обломков сломанного стула, сидел Римус. Он тяжело, прерывисто дышал. Его школьная мантия была брошена в сторону, он остался в одной рубашке, несмотря на мороз. Его била крупная, непрекращающаяся дрожь.       Кожа казалась бледной, почти прозрачной в блеклом свете луны, пробивающемся сквозь доски, а под глазами залегли глубокие, черные тени. Он уже обхватил себя руками за плечи, словно пытался удержать собственное тело от того, что должно было с ним произойти.       — Лунатик, — Джеймс тут же бросился вперед, опустившись на колени прямо в пыль рядом с другом. Питер послушно выскользнул из его ладони, отбежал чуть в сторону и снова превратился в человека, растерянно переминаясь с ноги на ногу у стены.       Римус вздрогнул от голоса Джеймса и медленно поднял голову. Его взгляд был затуманен болью, зрачки то расширялись, то сужались.       — Еще пара минут, и я бы… я бы подумал, что вас поймал Филч.       Сириус опустился на корточки с другой стороны, крепко сжав плечо друга, — Ты как? Держишься?       Люпин судорожно втянул сквозь зубы морозный воздух. Его пальцы так сильно впились в собственные плечи, что побелели костяшки. Внутренний огонь трансформации уже подступал к горлу.       — Все сильнее с каждым месяцем, Бродяга, — прошептал Римус, и его тело пробила короткая, болезненная судорога, — Меня пугает, что мои человеческие мысли все больше путаются.       — Не спутаются, — резво отрезал Джеймс и накрыл горячую руку друга своей, — Мы не дадим. Помнишь, как мы в прошлый вторник заколдовали доспехи Слизерина, чтобы они пели гимн Гриффиндора каждый раз, когда мимо проходит Малфой? Помнишь?       Римус слабо, хрипло усмехнулся, не открывая глаз, — Помню… Сириус тогда еще перепутал заклинание, и они начали кукарекать.       Блэк улыбнулся, хотя внутри у него все переворачивалось от вида мучений друга. В любой другой ситуации он бы дерзко, со своей ухмылкой ответил Люпину на его замечание. Но сейчас это замечание принесло Сириусу лишь смесь расслабления и радости.       — Вот видишь, твой занудный мозг старосты помнит все до последнего, — поддерживающие зашептал Блэк, сильнее сжимая плечо Римуса.       Римус открыл глаза, и Сириус с содроганием заметил, как в их привычном шоколадном цвете на секунду вспыхнул жуткий, неестественный желтый огонек.       Время человеческих слов стремительно иссякало.       — Если… если я не сдержусь, — хотел начать Люпин, но слова давались все труднее.       — Мы не дадим тебе выть на луну в одиночестве, — широко улыбнулся Джеймс, хоть и его голубые глаза судорожно бегали по телу приятеля.       — Я, между прочим, тоже люблю повыть на луну, помнишь? — Сириус пытался также, как и Джеймс поддержать Римуса шутками, воспоминаниями, но гребанная тревожность выдавала их с потрохами.       Римус слабо, вымученно улыбнулся, опираясь спиной о полусгнившую стену Хижины. Пыльные обои за его головой лопнули, обнажая старые доски. Под потолком сиротливо покачивалась паутина, а заколоченные наглухо окна едва сдерживали напор январского ветра, который завывал в щелях не хуже дикого зверя.       — Идиоты, — почти ласково буркнул Люпин, — Бродяга, тебе завтра идти сдавать долг по Чарам… ты завалишь все к чертям.       — Флитвик переживет, — расслабленно фыркнул тот.       — Ага, особенно учитывая, сколько отработок ты нахватал за эту неделю, — подал голос Питер за их спинами, сидевший на корточках в самом углу комнаты, у разбитого камина.        Сириус закатил глаза, раздражаясь, что его друзья каким-то образом даже в такой ситуации рашили отчитать его.       — Заткнись, Хвост.       Чем больше рука Джеймса лежала на руке Римуса, тем больше он замечал, как тело приятеля разогревалось, словно внутри него разжигали костер.       Поттер заметил, как неуверенно Люпин открыл рот и явно хотел прогнать друзей, как и каждый раз, каждый год, от того опередил его, крепче сжимая руку в своей.       — Мы не уйдем, Лунатик, — голос Джеймса стал тише и грубее, когда он серьезно нахмурился, — Мы уже чертовы профи в этом деле. Просто держись за нас.       Лунатик резко сжал челюсти, зажмурившись так сильно, что на лбу проступили вены. Когда через несколько секунд он снова открыл глаза, Сириус невольно подобрался, а его шутливая маска окончательно сползла с лица.       Глаза Римуса менялись первыми, и это всегда было самым жутким зрелищем. Его привычный, мягкий янтарно-карий взгляд, в котором обычно читались ум и бесконечная усталость, начал стремительно блекнуть.       Человеческая радужка словно растворялась, затапливаемая чужеродным, ядовито-желтым пигментом. Зрачки судорожно расширились, поглощая остатки белка, а затем резко сузились в тонкие, вертикальные хищные щели. В этих глазах больше не было Римуса Люпина. Из глубины сознания наружу выбиралось существо, голодное и яростное.       — Уходите к лесу, — прохрипел Римус. Голос изменился, стал глухим, вибрирующим, словно шел из глубокого колодца.       Сириус не мог отвести взгляда от друга и замер на месте, судорожно наблюдая за медленными изменениями Лунатика. Он даже не сразу почувствовал руку Джеймса на своем плече. И только когда Поттер рывком потянул назад Блэка, тот быстро заморгал и встал с корточек.       Бродяга и Сохатый попятились назад не торопливыми шагами, когда Римус рухнул вперед, на четвереньки, тяжело впечатав ладони в гнилые половицы. Старый дом жалобно скрипнул.       — Началось… — тихо прошептал Джеймс, скорее для себя. Встревоженным и дрожащим голосом.       Послышался первый страшный, влажный хруст — это ломались и заново срастались кости предплечий, удлиняясь и перестраиваясь под анатомию зверя. Римус изогнулся дугой, его позвоночник неестественно выгнулся вверх, ломая человеческую осанку. Каждый позвонок сдвигался с глухим, леденящим душу треском.       Рубашка на спине Римуса с треском лопнула по шву. Мышцы под кожей перекатывались тяжелыми, уродливыми узлами, раздуваясь втрое против его обычного худощавого телосложения. Из-под ногтей, ломая их до крови, с тихим зловещим щелканьем начали выдвигаться длинные, изогнутые черные когти, которые тут же с визгом впились в деревянный пол, оставляя глубокие борозды.       Челюсть Римуса судорожно распахнулась. Было видно, как хрящи носа и скул ломаются, вытягиваясь вперед и формируя угловатую, страшную волчью морду. Кожа на лице натянулась так сильно, что стала почти прозрачной, и сквозь нее тут же начала расти жесткая, клочковатая серая шерсть.       Сириус медленно вытянул руку куда-то вбок и на ощупь схватил Джеймса за локоть, начиная слегка дергать его.       — Пора, Сохатый.       Джеймс лишь коротко, тяжело кивнул.       Густой белый пар от бешеного дыхания Лунатика заполнял холодную комнату.       Магия анимагии, в отличие от проклятия ликантропии, не ломала кости с хрустом и не приносила физической боли, но она ощущалась как мощный, мгновенный сдвиг внутри самого существа волшебника.        Стоило Блэку с Поттером быстрее попятится назад и обернуться через плечо, они увидели, что Петтигрю уже перевоплотился в свою форму маленькой крысы, которая едва заметно дрожала, маленькими глазами наблюдая за медленно растущим оборотнем.       Глубоко выдохнув, первым дрогнул Джеймс. Его тело словно потеряло четкие человеческие контуры, размываясь в полумраке комнаты. Он резко подался вперед, и его силуэт начал стремительно увеличиваться, вытягиваясь ввысь. Школьная мантия гриффиндорца растворилась, превращаясь в жесткую, благородную шерсть глубокого орехового оттенка.        Круглые очки Поттера словно вплавились в структуру его новой головы, оставив после себя лишь характерные, едва заметные светлые отметины вокруг огромных, теперь уже карих и абсолютно животных глаз.        Стоило Хвосту увидеть знакомого ему мощного оленя, он сразу же маленькими коготками затоптался по полу и подбежал к зверю. Его крохотные лапки хватались за короткую шесть оленя, умело забираясь выше и наконец добравшись до головы между длинными и извилистыми рогами. Питер явно не впервые делал такое.       Сириус трансформировался последним, задержав человеческий взгляд на оборотне на долю секунды дольше остальных. Сириус почувствовал, как его грудная клетка мощно расширяется, плечи раздаются вширь, наливаясь тяжелой, звериной силой. Его позвоночник гибко и плавно перестроился, заставляя парня встать на четыре лапы. Человеческое лицо вытянулось в крупную, хищную псовую морду с мощными челюстями. Черные губы приподнялись, обнажая ряд острых белых клыков, с которых сорвалось первое глухое, вибрирующее рычание.       Его шерсть была настолько темной, что казалось, будто она впитывала в себя скудный свет, проникающий сквозь щели заколоченных окон. Бродяга встряхнул массивной головой, его длинные уши прижались к черепу, а хвост замер в напряжении.        Животные инстинкты мгновенно обострили все чувства, комната наполнилась сотнями новых запахов, от острой гари ликантропии до застарелой гнили старого дерева.       Сохатый и Бродяга переглянулись. Человеческий разум внутри звериных тел продолжал четко координировать их действия. Бродяга сделал тяжелый шаг вперед, намеренно громко шаркнув когтями по доскам. Он залаял оглушительно, хрипло, заставив оборотня резко обернуться на него и позабыть о маленьком Хвосте.       Первые минуты после обращения всегда были самыми опасными. Разум Римуса в этот момент напоминал выжженную пустыню, где бушевал голодный зверь.       Оборотень еще не до конца осознавал пространство вокруг себя. Замкнутые стены Визжащей Хижины давили на него, вызывая приступы удушающей паники и агрессии.       Он издал оглушительный, вибрирующий рык, и резко взмахнул лапой. Острые когти с визгом прошлись по старым доскам пола, вырывая щепки.       За два года Джеймс и Сириус уже научились работать по плану и отточенному механизму. Им нужно было подавить ярость волка, не причинив другу вреда.       Сохатый двинулся первым, используя свое главное преимущество — массу и огромные рога. Он тяжело переступил копытами, заставив половицы жалобно скрипнуть, и глухо, предупреждающе фыркнул. Олень намеренно перегородил собой комнату, отрезая оборотню путь к углам, где тот мог забиться в собственной панике. Когда волк, оскалив пасть, попытался броситься вперед, Сохатый резко опустил голову.       Ветвистые костяные рога с глухим стуком врезались в грудь оборотня, мягко, но непреклонно оттесняя его назад, к стене.       Черный пес задвигался на удивление бесшумно для своих размеров. Конечно, он не был таким, как Сохатый, но больше обычной собаки. Он низко припал к полу, его шерсть на загривке встала дыбом, а из пасти вырвалось тяжелое рычание, от которого задрожал воздух. Сириус знал, что волку нужен сильный соперник, который заставит его подчиниться себе подобному.       Бродяга сделал молниеносный выпад. Он не кусал, чтобы пролить кровь, но его массивные челюсти с глухим стуком сомкнулись на густой шерсти на загривке Римуса, чуть выше лопаток. Это был классический жест доминирования, понятный любому хищнику. Сириус всем весом навалился на оборотня, прижимая его к гнилому полу Хижины.       Волк яростно забился под ним. Он извивался, клацал клыками в сантиметрах от морды Бродяги, пуская густую, горячую слюну, и пытался достать пса задними когтями.       Стены Хижины ходили ходуном от этой бешеной потасовки. Олень аккуратно, но крепко прижал массивное копыто к задней лапе оборотня, лишая его точки опоры и возможности перевернуться. Два сильных анимага буквально распластали беснующегося монстра по полу, сковывая его движения своей тяжестью.       Рычание пса медленно начало меняться с угрожающего на мирное, почти успокаивающее. Прошло несколько изнуряющих минут, прежде чем судорожные рывки оборотня начали слабеть. Его бешено колотящееся сердце стало замедлять свой бег. Хриплый, яростный рык Лунатика постепенно перешел в глухое, обиженное поскуливание.       Волк обмяк, признавая силу Сохатого и Бродяги, и покорно уткнулся носом в пыльные доски. Сириус медленно, аккуратно разжал челюсти и отстранился, шумно фыркнув, чтобы очистить пасть от серой шерсти. Джеймс убрал копыто, но остался стоять над другом.       Римус тяжело, хрипло вздохнул, пустив струю пара. Первичная вспышка безумия угасла. Теперь его сознание зверя приняло их. Они больше не были для него врагами или добычей.       Бродяга не спеша подошел к голове волка и коротко, ободряюще ткнулся мокрым носом в его щеку. Лунатик в ответ лишь вяло повел ухом.       Теперь Хижина казалась им слишком тесной. Звериная природа требовала простора, бега и воли.       Сохатый первым вскинул голову и издал короткий звук, похожий на свистящий выдох, призывая остальных двигаться. Джеймс подошел к полусгнившим половицам в самом углу комнаты, под которыми скрывался лаз. Он аккуратно, но сильно поддел край массивной доски своим копытом. Дерево протестующе заскрипело.       Блэк чуть двинул боком, давая понять, чтобы Поттер отошел и не мешал ему. Черный пес вклинился носом в образовавшуюся щель и мощным толчком головы отбросил крышку люка назад. Она с глухим стуком упала на пол, обнажая непроглядную темноту подземного хода.       Оборотень, привлеченный движением и свежим воздухом, глухо зарычал и поднялся на все четыре лапы. Бродяга, не теряя времени, первым прыгнул в темноту колодца, увлекая Лунатика за собой. Замыкал шествие огромный олень, которому приходилось сильно пригибать голову, чтобы не задевать рогами низкий земляной потолок тоннеля.       Путь по узкому подземному коридору под Гремучей Ивой был быстрым и безмолвным. Звери двигались в темноте, ориентируясь на слух и обоняние. Тоннель заканчивался у самого подножия Гремучей Ивы, прямо между ее исполинских, узловатых корней.       Черный пес буквально вылетел из темноты лаза, утопая лапами в глубоком, нетронутом январском сугробе. За ним выскочил и оборотень, шумно вдыхая морозный воздух.       Следом грациозно выпрыгнул Сохатый, стряхивая с рогов налипшую в тоннеле землю. Кажется, Джеймс и забыл, что на его макушке сидит Питер. Крысеныш громко и жалобно запищал, когда его заднюю часть тела закачало из стороны в сторону. Поттер сразу замер, услышав писк друга.       Свобода опьяняла. После удушливой Хижины холодная темнота Запретного леса казалась бесконечной и прекрасной. Снег под их лапами и копытами громко хрустел, морозный воздух мгновенно обжег легкие зверей, превращая их дыхание в густые, белые облака пара.       Вековые сосны и дубы-великаны стояли, укрытые тяжелыми снежными шапками. Звери замерли на мгновение, прислушиваясь к великой тишине зимней чащи. Визжащая Хижина осталась позади, как и все человеческие заботы, уроки и правила Хогвартса.       Бродяга задорно гавкнул, приглашая к погоне, и резко сорвался с места, взрывая лапами пушистый снег.       Оборотень издал согласный хриплый рык и бросился следом за черным псом, готовый мерить шагами лесные мили. Олень, взмахнув мощной головой, на этот раз осторожнее, полетел следом, легко перескакивая через поваленные обледенелые стволы.       Четверо друзей растворялись в ледяной, манящей темноте Запретного леса. Бег по ночному Запретному лесу не имел ничего общего с мирной прогулкой.       Это была безумная, пьянящая гонка, где животные инстинкты полностью вытесняли человеческие мысли, оставляя лишь чистый адреналин, скорость и бьющий в морду ледяной ветер.       Стая неслась сквозь чащу единым хищным вихрем. Впереди всех, огромными, пружинистыми прыжками летел Сохатый. Он задавал бешеный темп, увлекая за собой Римуса. Питер мертвой хваткой вцепился в шерсть на холке Джеймса, зажмурив глаза от свистящего встречного потока воздуха. Для маленькой крысы этот бег казался полетом на безумной скорости.       Бродяга держался чуть в стороне. Иногда, по настроению, Сириус обгонял всех своих друзей, маневрируя между стволами вековых дубов. А потом хвастливо вилял хвостом.       Животный азарт полностью захватил Сириуса. Он чувствовал каждое движение стаи, улавливал малейшие изменения в запахах и наслаждался этой абсолютной, первобытной свободой.       Мир Бродяги не был безмолвным. Он взрывался тысячами оглушительных запахов и звуков. Бег со стаей в полнолуние всегда был для него высшей точкой свободы. Внутри пса часто клокотал лающий, победный смех.       Но это была не просто игра ради забавы. Сириус контролировал каждый шаг. Его взгляд, теперь обладающий идеальным ночным зрением, то и дело возвращался к Римусу. Волк бежал рядом, и Бродяга чувствовал, как ярость в теле друга постепенно сменяется азартом погони.       Сириус прекрасно помнит самые первые их гонки по Запретному Лесу. И он никогда в жизни не признается никому, даже под «Круциатусом», но когда он впервые увидел искреннее веселье и свободу в глазах Лунатика, а не гнев или страх, ему хотелось плакать. В первое время, разумеется.       Бродяга намеренно забегал вперед, подрезая оборотня, заставляя его менять траекторию, кружить между вековыми соснами. Волк клацал зубами у самого хвоста пса, пуская слюну, но Сириус лишь ускорялся, уворачиваясь в последний момент. В эти мгновения Бродяга чувствовал себя абсолютно всемогущим. Весь Запретный Лес принадлежал им.       Они играли в догонялки, петляя по нетронутому насту, перепрыгивая через замерзшие ручьи и взрывая сугробы.       Джеймс сделал резкий финт вправо, увлекая за собой Римуса. Сириус уже собирался прыгнуть следом, его мощные лапы спружинили, готовые толкнуть тяжелое тело вперед, как вдруг взгляд Бродяги зацепился за силуэт. На покрытом серебристым мхом пне сидела кошка.       Прямо под бледным, струящимся лунным светом сидела маленькая черная кошка.       В первую долю секунды Сириус даже не подумал обращать внимание. В Запретном Лесу полно диких тварей, и обычная лесная кошка, выслеживающая мышей под снегом, была здесь самой безобидной мелочью.       Блэк уже дернул ухом, собираясь развернуться и броситься вслед за удравшими вперед друзьями, как вдруг эта мимолетная мысль наткнулась на резкое, интуитивное сопротивление. Внутренний колокол паранойи оглушительно зазвенел.       Он замер, тяжело и тяжело дыша, и впился глазами в силуэт.        Эта кошка была безупречна. В глубокой ночной тьме ее угольно-черная шерсть казалась жидким шелком. Она переливалась под лунными лучами идеальным, глянцевым блеском, без единой застрявшей сухой травинки или крупицы снега. Но по-настоящему Бродягу пригвоздил к месту ее абсолютный, звенящий покой.       Кошка не выгнула спину, не зашипела, не прижала уши от ужаса перед мощным псом, способным перекусить ее пополам одним движением челюсти. Она сидела спокойно, обернув изящный хвост вокруг лапок.       На Сириуса смотрели два потрясающих, кристально-серых глаза. Глубокие, пугающе осмысленные и совершенно человеческие. Сириус почувствовал, как шерсть на его загривке встает дыбом от мгновенного, леденящего осознания.       Анимаг.       В этот момент вдалеке снова послышался глухой треск. Сохатый и Лунатик сделали круг и, не замечая отсутствия Бродяги, пронеслись чуть поодаль, мелькнув между деревьями.        Кошка медленно, с легким, едва заметным изяществом повернула голову в сторону шума. На ее мордочке промелькнуло выражение, которое у человека назвали бы тонкой, высокомерной усмешкой. Она насмешливо, едва заметно склонила голову набок, провожая взглядом гигантского оленя и оборотня, которые в своем веселье даже не заметили, что за ними наблюдают.        У Сириуса все перевернулось внутри.       Словно дразня его, кошка снова перевела свои глаза на Сириуса. Он сделал осторожный шаг вперед. Кошка не шелохнулась. У нее были невероятные, большие серые глаза. Не желтые или зеленые, как у обычных кошачьих, а глубокого, грозового оттенка. В нем читался острый, холодный интеллект, мимолетное удивление и осознание. Эта кошка не просто видела пса, она понимала, кто перед ней.       В ту же секунду, словно прочитав его мысли, кошка сорвалась с пня. Она превратилась в стремительную черную тень, летящую над землей.       Бродяга издал хриплый рык и бросился за ней. Лапы мощно отталкивались от земли. Черная кошка впереди петляла с невероятной грацией, проскальзывая под низкими колючими ветками кустарников, куда огромный пес едва втискивался, обдирая бока.       Она была быстрой, но Сириус был крупнее и длинноногее. Расстояние между ними стремительно сокращалось. Лунный свет мелькал между деревьями, выхватывая то глянцевую черную спинку кошки, то оскаленную пасть пса.       Из пасти Бродяги вылетел лишь хриплый, яростный лай. Он напрочь забыл про Джеймса, Питера и Римуса. В его голове стучала только одна паническая, бешеная мысль: нельзя дать ей уйти.