Долина смерти. Постскриптум.

– … окончательным постановлением суд снимает все обвинения с капитана Кингсли и признает, что его поступки были продиктованы исключительно чувством долга. Мейбл стояла перед шерифом в центре небольшого зала с низким деревянным потолком и вспоминала, как еще несколько дней вот так же стояла в этом самом зале и заставляла себя смотреть вперед, на лица этих людей, а не на потолочные балки или на портрет Вашингтона на стене. Тогда это было непросто: ей казалось, будто это не отца судят, а ее, и вот сейчас признают виновной и арестуют. Это было не так далеко от правды: если бы отца все-таки обвинили, ей бы пришлось, наверное, куда-то уехать… Она даже не представляла себе, куда. В Мексику? А еще тогда замечательные люди, с которыми свело ее это странное приключение, не стали бы ее друзьями. Никто из них: ни Шаттерхенд, без которого их всех давно бы уже не было в живых, ни благородный вождь апачей Виннету, ни… Мейбл на секунду покосилась влево, но тут же спохватилась: шериф говорит с ней, смотреть надо на него. Нет, разумеется, все это время она была уверена в отце. Но ведь его невиновность нужно было еще доказать суду. А если бы они не справились? Теперь она уже спокойно и радостно глядела в лицо шерифу, хотя, кроме мысли о том, что отец оправдан, ей нужно было уложить в голове еще одну мысль: отца больше нет. Как ни странно, их путешествие, кажется, изменило ее настолько, что она и к этому могла теперь привыкнуть… Шериф закончил свою речь благодарностью Шаттерхенду и Виннету, и Мейбл была с ним совершенно согласна. На самом деле невиновность отца доказали эти люди, а вовсе не она – она лишь сопровождала их и, может быть, немного помогала. Совсем немного. А сделали все они. Был, правда, еще один человек, которого она хотела бы поблагодарить. О нем шериф ничего не сказал, потому что офицерам не выносят благодарностей за выполненный приказ. Это разумеется само собой. Потом, когда они уже выходили из зала суда, она снова робко посмотрела на лейтенанта Каммингса – думала, что просто посмотрит и все. А в результате встретилась с ним взглядом. Он улыбнулся, и Мейбл оставалось только улыбнуться в ответ. На сердце стало совсем легко и спокойно. Беды закончились, и теперь… А что теперь? Мейбл охватила смутная неловкость, и она заозиралась по сторонам. – Мистер Шаттерхенд! Он появился очень кстати – спустился с крыльца и задумчиво остановился, прищурившись на садящееся солнце. – Я просто хотела сказать, что вы меня спасли! Вы и ваш друг Виннету… – Мейбл из уважения чуть не сказала “мистер Виннету”, но вовремя себя остановила. Получилось бы не уважительно, а глупо. – Если бы не вы… Шаттерхенд тепло улыбнулся ей и протянул руку. Она пожала ее и почувствовала, что рука у Шаттерхенда теплая и мозолисто-шершавая. И большая: ее собственная ладонь в ней тонула. Подумалось совершенно некстати, что у лейтенанта Каммингса совсем не такие руки, что пальцы у него длинные и тонкие, и когда она держала его руку в своей… Боже, зачем она думает об этом именно теперь? Мейбл заставила себя направить все внимание на Шаттерхенда и улыбнуться ему – в конце концов думать сейчас о чем-то другом было бы просто невежливо. – Рад, что удалось помочь, – произнес Шаттерхенд. – Раз все так удачно завершилось, не буду задерживаться. Мой брат Виннету должен ехать к своему племени, а я отправляюсь с ним. Мейбл смотрела, как он садится в седло: ей внушала тревогу мысль, что он сейчас уедет, а она опять останется наедине с необходимостью что-то сказать лейтенанту Каммингсу. Она старалась на него не смотреть, но боковым зрением видела, что он все еще здесь – стоит и ждет. Ее? Она посмотрела Шаттерхенду вслед, помахала ему рукой, дождалась, пока рассеется над дорогой облако пыли, и только тогда, раз уж больше не было причин оттягивать этот момент, повернулась. – Вам нравится этот человек? – Шаттерхенд? Мейбл несколько опешила. Лейтенант Каммингс спросил это так странно, будто с какой-то потаенной тревогой… Он в чем-то подозревает Шаттерхенда, не доверяет ему? Но как это возможно после всего, что Шаттерхенд для них сделал? Мейбл приняла тот холодный тон, которым часто говорила с лейтенантом с самого первого его появления – когда он без спроса вторгся в их небольшой отряд. – Разумеется, мне нравится этот человек. Он помог мне обелить имя отца, он спас мне жизнь… И не только мне. Вам, между прочим, тоже, лейтенант. Он отступил на шаг, словно подчеркивая расстояние между ними, и выражение его лица сделалось непроницаемым. – Да, вы правы. Разумеется. Мейбл сложила руки на груди. Конечно, можно было закончить разговор прямо сейчас, но голову подняло извечное ее упрямство. Отец тоже никогда не успокаивался, пока не добирался до истины. – А вам что, этот человек чем-то не нравится? Лейтенант приподнял ладонь, словно заслоняясь от ее предположения. – Что вы! Нравится, конечно. Просто… Он замолчал и отвел глаза. Мейбл поняла, что он начал говорить что-то такое, о чем немедленно пожалел, но она уже летела вперед, как напуганная выстрелом лошадь, и ее было не остановить даже ей самой. – Просто?.. Лейтенант тихо вздохнул и шагнул вперед, возвращаясь на то расстояние, на которое прежде отступил. – Просто я, в отличие от вас, не девушка и в слово “нравится” не вкладываю ничего, кроме уважения. А вы… Мейбл ахнула. Когда исчез первый секундный испуг, она поняла, что чувствует горячую обиду, как если бы лейтенант Каммингс обвинил ее в чем-то постыдном. – Вы… Вы подумали, что я… Мейбл едва не задыхалась от гнева, но в глазах ее собеседника, если ей не показалось, мелькнула радость. На несколько мгновений это разозлило Мейбл еще больше, и она вполне успела бы сказать лейтенанту какую-нибудь гадость, прежде чем ее накрыло осознанием, если бы не услышала за спиной стук копыт. К ним приближались двое в синих мундирах – Мейбл их не знала, но лейтенант Каммингс выбежал им навстречу и приветственно махнул рукой. Разговора снова не вышло, подумала Мейбл, но зачем-то осталась стоять, где стояла. Солдаты соскочили с лошадей и повели их в поводу. – Жив все-таки, – заметил один из них другому, лениво кивая на Каммингса. – С меня два доллара. – Два доллара?! – Каммингс вскинул брови. – Два доллара, Джек, серьезно? – Врет он, – отозвался второй солдат. – Спорили на пять. – Ну то-то же. Хотя для ставок дело слишком пустячное, как по мне. Прокатились, постреляли всякий сброд… Прогулка. – Главное так вперед ногами не прогуляться, – заметил Джек. Он улыбнулся с немного недоверчивым облегчением и вдруг сильно, с размаху хлопнул лейтенанта Каммингса по спине. Мейбл ахнула так громко, что зажала себе рот руками, а лейтенант даже не дернулся, только коротко сомкнул губы и тут же их расслабил, возвращая лицу прежнее невозмутимое выражение. На Мейбл он успел бросить взгляд, в котором читались мольба и предостережение. Солдаты только теперь заметили ее. – Мисс Кингсли! Ваш отец был настоящим героем. Соболезную вашей утрате. – Благодарю вас. Долг вежливости был выполнен с обеих сторон, и солдаты повели лошадей на конюшню. Как только они скрылись за углом салуна, лейтенант Каммингс снова подошел к Мейбл. – Мисс Кингсли, я прошу вас хранить в тайне… те неприятности, которые произошли с нами по пути. – Хорошо, – ответила Мейбл почему-то шепотом. Она и не собиралась привлекать внимание к тому, что он пережил, просто отреагировала быстрее, чем успела подумать. Она слишком отчетливо представила, что должен почувствовать человек, которого ударили по незажившим ранам. Лейтенант Каммингс кивнул, подождал несколько секунд, как если бы надеялся, что она скажет что-то еще, и развернулся, чтобы уйти. Мейбл окликнула его в последний момент – еще чуть-чуть и пришлось бы догонять. – Лейтенант Каммингс, – тихо позвала она. Он обернулся. – Скажите… а как вас зовут? Я все еще не знаю вашего имени… Он поглядел на нее слегка удивленно, кажется, он не ожидал такого вопроса. – Роберт. – Спасибо, – сказала Мейбл. Роберт. Теперь она знала. – Завтра утром я возвращаюсь в форт, – произнес лейтенант Каммингс, отчего-то избегая на нее смотреть. – Капитан ждет нас как можно скорее, но ночью мы не поедем. Небезопасно. Только патроны тратить. – Да, я понимаю. – До свидания, мисс Кингсли. – До свидания. И теперь он уже больше не оборачивался. * Мейбл стояла у окна, обхватив себя за плечи. В этой комнате ей стало неуютно с тех пор, как Мердок чуть не убил ее здесь, чтобы заполучить то злополучное письмо. Но теперь Мердок погиб, а дверь надежно закрыта на железный крюк… В дверь постучали. Сердце в груди у Мейбл подскочило. На миг ей показалось, что все начинается сначала. Может быть, не отзываться вовсе, чтобы они подумали, что ее здесь нет? Глупости, сказала Мейбл себе. Это не может быть враг, откуда им здесь взяться? Все бандиты остались там, в Долине смерти, а те, что уцелели, еще долго в город не сунутся. А еще бандиты так не стучат. Стук был тихий и несмелый, как будто стучали шепотом, если только можно так выразиться. – Да? Голос Мейбл немного дрожал, но она попыталась взять себя в руки. Это, должно быть, хозяин гостиницы или его жена… Ведь это не может быть ни кто-то, кого ей следует бояться, ни… – Мисс Кингсли, вы еще не ложились? Если при мысли о бандитах сердце Мейбл забилось чаще, то теперь едва не вырвалось из груди. Подступила тошнота, и Мейбл подумала, что не знает, радоваться ей или жалеть, что целый день она почти ничего не ела. Она поднесла пальцы к горлу и почувствовала, как пульсирует кровь. – Нет, нет… Я сейчас открою! Она бросилась к двери. Лейтенант Каммингс перешагнул порог и остановился, его лицо выражало что-то, что Мейбл было не до конца понятно. – Мисс Кингсли, – начал он, прервался, встряхнул головой, решаясь, и продолжил. – Мисс Кингсли, вы не могли бы посмотреть, на что сейчас похожа моя спина? Просто я… Рубашка, кажется, прилипла, я не смог ее снять, а у меня нет зеркала, и я… Он отвел взгляд, но тут же снова посмотрел ей в глаза, будто бросая самому себе вызов. В животе у Мейбл начал скручиваться странный узел, который она сперва приняла за одну только тревогу. – Да, хорошо, я посмотрю… – голос почему-то перестал дрожать, хотя чувствовала она себя еще более напуганной, чем когда услышала стук. – Но завтра вы будете в форте, и я думаю, что гарнизонный врач поймет лучше меня… – Я не хотел бы обращаться к врачу по этому вопросу. Это прозвучало жестко и ультимативно, как если бы он боялся ее возражений и хотел их предупредить. Но Мейбл все равно спросила: – Почему? Лейтенант Каммингс тихо вздохнул и посмотрел ей в глаза совсем прямо, так что ей стало даже немного не по себе. – Потому что порка кнутом – это не тот опыт, которым офицеру следует хвастаться. Как вы полагаете, мисс? – Но врач… – пролепетала Мейбл. Она хотела сказать, что врач – это не то же, что другие люди, он, наверное, не будет задавать лишних вопросов и просто поможет… Но не решилась. – Он будет лечить меня, когда меня ранят в бою, – отозвался лейтенант Каммингс. – А так… я не хочу. И в этих словах уже не было металла, а была только усталость. Мейбл захотелось сделать для него хоть что-то, но ее так сковало неловкостью, что она едва могла пошевелиться. Лейтенант Каммингс принялся расстегивать мундир, и теперь это было не то, что тогда, в индейской деревне, когда она снимала с него лохмотья изорванной и окровавленной одежды. Тогда это было правильно, она делала то, что была должна, потому что никто, кроме нее, не мог помочь ему, а теперь… – Вы можете сесть сюда, – она указала на край своей кровати, – я сейчас принесу свечу… Мейбл взяла со стола свечу и вернулась. Лейтенант Каммингс держал спину прямо и не шевелился. Мейбл решилась и коснулась его рубашки кончиками пальцев. – Свежая кровь вот здесь и здесь. Больше я не вижу. – Значит, я мог бы справиться и сам… Простите, что побеспокоил вас. Мейбл не знала, что на это отвечать, поэтому решила не отвечать ничего. – Можно попытаться размочить. Если согреть воды… – Не надо, не ходите никуда. – Тогда я попробую той водой, которая у меня есть. Но она холодная, и может не получиться… – Тогда просто дергайте. – Но… – Я потерплю. Мейбл встала и огляделась в поисках подходящей ткани. Рвать гостиничные простыни не хотелось, хозяин бы ее не понял, даже если намерения у нее самые благие. Рубашка Каммингса слишком перепачкана кровью, к тому же она ему, наверное, еще нужна… Значит, оставалось одно. Мейбл приподняла подол и оторвала кусок нижней юбки, чувствуя на себе встревоженный взгляд лейтенанта. – Вам не жалко?.. – Она и так рваная. Из чего, думаете, я сделала вам первую повязку? Несколько секунд он помолчал, а потом странно усмехнулся и вдруг сказал: – А в этом есть смысл. Ну, я имею в виду, носить на себе столько ткани. – Не то слово, – серьезно кивнула Мейбл. – Между прочим, так еще и в холод теплее, а в жару – прохладнее. В полутьме она увидела, что он улыбнулся. – Нужно снабдить весь гарнизон килтами и ходить, как шотландцы. – Шотландцы не самый лучший пример, лейтенант, – Мейбл намочила ткань из кувшина и отжала. Вода была не то чтобы очень холодная, но и недостаточно теплая, чтобы быстро справиться с кровью. – Говорят, они под килтами не носят совершенно ничего, так что перевязочного материала не наберется. – У вас… обширные познания, мисс. Мейбл села на постель рядом с ним и осторожно прижала ткань к пятну свежей крови на его плече. Она почувствовала, как напряглись его мышцы от этого прикосновения, но он не пошевелился. Он снова замер с неестественно прямой спиной, и Мейбл поняла, что теперь тревожится о нем даже больше, чем когда в первый раз обрабатывала его раны. Постепенно ткань поддавалась, отходила от тела, и наконец Мейбл удалось окончательно стянуть рубашку с его плеч. От ощущения воздуха на коже лейтенант Каммингс вздрогнул, и Мейбл услышала в тишине его короткий рваный вдох. – Как вы думаете, мисс Кингсли… у меня останутся шрамы? Мейбл подняла свечу. Полосы на спине лейтенанта Каммингса выглядели теперь не так устрашающе, как в самом начале. Многие из них сделались тоньше, и кожа вокруг на вид казалась менее воспаленной, а на ощупь – была уже не такой горячей. Но все же исчезать они и не думали, и при первом взгляде на них любому сделалось бы ясно, что это – следы от кнута. – Вот здесь, наверное, останется, – произнесла Мейбл, бережно проводя пальцами вдоль яркого следа на ребрах. От этого нового прикосновения лейтенант Каммингс дернулся опять. – Вам больно? – Нет… За все это время вы еще ни разу не сделали мне больно, мисс Кингсли. – Ну уж не думаю. Когда я сдирала с вас все, что они на вас порвали… – Тогда я не чувствовал ничего. А когда пришел в себя… мне становилось только лучше. – Это заслуга вашего сильного организма, а не моя. Он не ответил. Мейбл стирала запекшуюся кровь с его кожи и думала о том, что все, что она может, – только промыть, а у гарнизонного врача, должно быть, есть мази и все необходимое, и если бы лейтенант Каммингс все-таки попросил у него помощи… – Значит, шрамы, – глухо произнес он вдруг. – Всю жизнь теперь помнить… От тревоги Мейбл охватило раздражение, совладать с которым она не сумела. – А так бы вы забыли? – поинтересовалась она едко. – Теперь увидите шрамы, почешете в затылке и начнете гадать – что же такое случилось… ах да, то-очно! – Мисс Кингсли… – Что “мисс Кингсли”? Это вы за нами увязались, я вас не приглашала. Спасать того типа тоже не я вас толкнула! Лейтенант Каммингс обернулся через плечо и посмотрел на Мейбл. Его глаза нехорошо сверкнули, и Мейбл увидела в них отражение своей же злости, как в зеркале. – Что же, вы считаете, мисс, я получил по заслугам? – Нет! Я… я никогда такого не думала! Нет, нет, господи… – Не кричите. Вы же не хотите, чтобы кто-нибудь прибежал вас спасать? – Простите меня… Он не отозвался. Мейбл притихла, тоже не шевелилась и вслушавалась в его дыхание – это был теперь для нее единственный способ понять, что он чувствует. Лейтенант Каммингс дышал странно ровно и глубоко, как будто каждый раз заставлял себя делать вдох. Мейбл заглянула ему в лицо, и он тут же отвернулся, но она успела заметить, как в оранжевом свете свечи на его щеках что-то блеснуло. – Лейтенант Каммингс… вы… Он поднял руку, прося ее не продолжать, но она и сама уже замолчала. Она никогда не произнесла бы этого вслух. Еще несколько секунд она ждала и прислушивалась, а потом осторожно, едва прикасаясь, погладила его по голове. Наверное, этого делать не стоило… Лейтенант Каммингс отстранился. Мейбл тоже отдернула руку, но зачем-то сказала: – Раньше вы мне позволяли. – Тогда мне было очень больно. Я едва сознавал, что делаю. – А теперь, когда вы сознаете… вам не нравится? Он ответил сквозь стиснутые зубы, как будто силой вырвал сам у себя это признание. – Нравится. Но вы не обязаны… Он оборвал фразу, и его плечи совсем уже недвусмысленно вздрогнули. А потом еще раз. И снова. Он прижал ладонь к лицу. – Простите, – прошептал он очень тихо. – Это сейчас прекратится, я не знаю, что это… – Все в порядке, – сказала Мейбл. – Вы имеете право. Здесь только я. – Вот именно, что здесь вы… Это Мейбл услышала только потому, что изо всех сил напрягла слух. – А вы бы предпочли, чтобы я думала, будто у вас нет чувств? – Нет… я не знаю… С его губ сорвался совсем уже жалобный всхлип, и он нервно дернул рукой, как если бы пытался перехватить его на лету. – Если хотите, ложитесь, как тогда, – предложила Мейбл. Это все, что она могла для него сделать. Он снова не ответил, и она дотронулась до его плеча. – Роберт. И тогда он кивнул. Мейбл помогла ему лечь и положить голову ей на колени. Она гладила его по волосам – так бережно и осторожно, как, наверное, никогда не касалась никого и ничего, она смотрела на его склоненную голову, на дрожащие обнаженные плечи, на следы чужой жестокости на его спине и ребрах, и нежность накрыла ее как-то разом, такой оглушительной и сокрушительной волной, что ей показалось, будто ее сердце вот-вот разорвется и она умрет прямо здесь, держа его в объятьях. Что-то сделать нужно было прямо сейчас, немедленно – не для него, для нее самой. И Мейбл поняла вдруг, что именно. Это была старая песня, не то колыбельная, не то стихотворение неизвестного поэта, положенное кем-то на незамысловатую музыку; Мейбл не знала даже, где услышала ее – казалось, что эта песня была с ней всегда, сколько она помнила себя. Она даже не запела, она шептала слова, шептала сквозь горячее биение собственной крови, шептала, держала и гладила. И знала, что ее слушают. Прекрасен, но так краток путь у нас на этом свете, И все, что составляло суть, легко уносит ветер – Уносит ветер за собой в туманное “туда”, Но я с судьбой вступаю в бой, готова ей ответить, Что я тебя уберегу и смерти не отдам. Да, обратятся в горсть золы все те, кто строил планы: Умрет индеец от стрелы, умрет больной от раны, И воина сразит свинец, а старика – года, Ведь каждый встретит свой конец, кто поздно, а кто рано, Но я тебя уберегу и смерти не отдам. И каждый верит, что он сам дорогу выбирает: Взлетит паломник к небесам, войдет в ворота рая, Уходит краснокожий вождь к пасущимся стадам, Язычник превратится в дождь, когда дойдет до края, Но я тебя уберегу и смерти не отдам. Ты знай – я отведу беду, как только будет надо, Я хоть в аду тебя найду и выведу из ада, На все отважусь, все смогу, и отойдет беда, Смогу согреть тебя в снегу и заслоню от града, Найду на дальнем берегу, по тающим следам. Найду тебя, уберегу и смерти не отдам. Его руку в своей она почувствовала еще на середине песни, но не замолчала, а только переплела пальцы с его пальцами – теперь было можно. – Роберт… – начала Мейбл. Она еще не придумала, что хочет сказать, и так и не сказала ничего: лестница вдруг скрипнула, раздались шаги, и, быстрее, чем она бы успела подумать “кто-то идет”, Роберт вскочил на ноги и натянул рубашку. Она тоже встала, и они прислушивались, встревоженно глядя друг на друга, пока шаги не миновали и не стихли где-то на третьем этаже. Роберт тихо рассмеялся. – Я почему-то подумал, что это к нам. – Если честно, я тоже. Он вытер лицо рукавом и расправил плечи. – Мне, наверное, надо идти… Завтра ехать в гарнизон… Она взяла с кровати мундир и накинула ему на плечи. – Идите. Вам нужно спать. – Вы думаете, я усну? – Уснете. – Ну если вы в этом так уверены… – он обернулся в дверях. – Мейбл. Спасибо. Она закрыла за ним дверь и на секунду прижалась к ней щекой. “Роберт”, – выдохнула она. И почувствовала так ясно, что почти услышала, как где-то на лестнице он точно так же выдохнул – “Мейбл”.