Встретимся в Звёздном лесу

      В глуши, отрезанной от мира Лиловым лесом, затаилась деревушка. Жители её были суеверны, и не без причины: то скот пропадёт, то хижина вспыхнет, а то и егеря, с детства знавшие эти тропы, заплутают. Казалось, лес обрел злую душу и не желал выпускать людей из своей ловушки.       Единственная дорога, отсыпанная корой, была лишь обманом. Старики знали: никуда она не ведет. Оборвётся, запутает и вернет путника назад — бледного, дрожащего. Но молодых разве остановишь? Запрягут коней, выменянных родителями на последнее добро, попрощаются... а под вечер возвращаются пешком. И рассказывают, как один: всё шла кора под копытами, всё мелькали те же стволы, и вдруг — конь на дыбы, вопит как проклятый, сбрасывает седока и кидается в чащу. А в лесу тьма, кроны свет застилают. Идешь следом — тишина, будто растворился скакун. Холодом повеет, чьи-то глаза мелькнут в кустах... А когда чужое дыхание, ледяное, как сама смерть, коснется шеи — тут уж бежишь так, что пятки сверкают. «Извините, мамка, папка! Последнее вложили, а всё так получилось! Говорила бабка, не езжай по тропе этой, так ведь нет! Теперь и не поверит никто, у виска покрутят и всё тут». Так и возвращались с опущенной головой, давая самому себе клятву: ни ногой за деревеньку эту. Уж больно впечатляли молодых эти похождения.       Тем не менее опытные егеря, несмотря на то, что и они порой терялись, продолжали по этому самому лесу ходить и даже выходили с другой стороны, к поселениям соседним. Незваная связь с лесом, что, как правило, не приветствовалась местными, не мешала им пользоваться уважением в деревне. Пользы от них было много — люди отдавали многое за списки того, что надобно привезти из внешнего мира. Привозили. Возвращались. Казалось, с самим лесом егеря были в ладах, словно душу ему продали. Если и терялись, то точно возвращались к вечеру. А неугомонная молодёжь, не веря в байки про душу, подойдёт к бывалому леснику, спросит робко: «А что ж вы, дядя, во внешнем мире-то не остались? Это ж свобода какая...» — а тот молчит, бороду густую перебирает да ухмыляется.       Была в этой деревушке одна из немногих семей, что жили не богато и не бедно, на жизнь всегда хватало. Мужчина был искусным столяром, а девушку кличали травницей. Уж больно косо на неё смотрели в поселении, сторонились, будто ведьмы, злыми языками клеветали за тягу её к Лиловому лесу. И всё равно, как хворь — так сразу к ней бежали. А лес она и вправду любила, манил её, притягивал своей листвой, запахом, травами... Будь её воля, так и она бы в егеря заделалась. Но не положено женщине лесничем становиться, нечисть в дом тащить. Приходилось лишь по ночам выбираться за травами лечебными, давило на неё осуждение стариков. Сколько она за эти годы повидала в лесу всякой мистики, и всегда возвращалась, ни разу не пропадала надолго.       Но один случай оставил самый яркий след в её памяти. Тайком сбегая через окошко заднего двора, она по привычной тропке вышла на небольшую поляну, куда днём падали солнечные лучи. Многие растения, устав от вечной лиловой тени, предпочитали расти именно там. Но в ту ночь на опушке оказалась не только она. Множество невиданных ранее огоньков парили в воздухе! Словно отражая лунный свет, они тускло светились голубеньким, играя друг с другом в догонялки, как весенняя пыльца от дуновения ветра. Только вот ни ветра, ни цветков каких поблизости не было, а эти огоньки, словно духи пугливые, разлетелись кто куда, как только девушка решилась подойти поближе. На границе между лесом и поляной мелькнул силуэт. Огоньки, словно мотыльки на свет, устремились к нему, а леший, одним взмахом собрав их в кулак и убрав за пазуху, исчез ровно так же, как и появился. Вопреки всему, девушка ничуть не испугалась, но вслед бежать не осмелилась. Первый раз в своей жизни она видела что-то настолько волшебное и прекрасное.       После встречи той лес в узких кругах получил новое имя — Звёздный, так уж эти огоньки на звёздочки походили... День ото дня она полянку караулила, в надежде свидеться хотя бы ещё разок, но огоньков всё не было и не было.       А вскоре оказалось, что она ждёт малыша. Новость быстро разнеслась по округе: травница беременна. «К беде это, нехорошее предчувствие!» — перешёптывались пожилые между собой, поддакивая друг другу. В избе же супругов царил праздник. Вот только муж от беспокойства напрочь запретил ей дом покидать ночью. Он и раньше её журил, говорил: «Беду притянешь, не ходи ты в лес этот». А жители, подливая масла в огонь, наслышанные о ночных похождениях его супруги, нередко бранили: «Что ж ты за мужик такой, раз бабу в узде удержать не можешь? Всех нас, глядишь, погубит. Помяни слова мои». А вдруг и впрямь беда какая настигнет?       Девушке было очень тоскливо в четырёх стенах. Как только не просила она мужа разрешить ей сходить в лес, а он, отказав, всё рубил с плеча. Сам в лес соваться он желанием не горел, как-никак это забота лесничих. Коли простолюдин в лес надумает бегать — его сразу в недобрых помыслах обвинят, а там уж и до изгнания недалеко. Бывали уже случаи, когда мужей, жён и даже детей изгоняли в лес, да никто так и не вернулся. Поэтому всем было страшно казаться странными. Не хотел супруг такой судьбы для своей любимой.       Только вот кто леса не боится тому ведь и страшиться нечего, как таких запугивать? Вот и девушка на рожон лезла, после огоньков перестала бояться и осуждения общественного и изгнания, жёстко выражалась о жителях этой глуши и старостах, а муж всё шикал на нее, мол и у стен уши есть.       Супруге с каждым днём становилось всё хуже. На восьмом месяце беременности на неё напала хворь, всё обострилось до предела: она лежала, охваченная лихорадкой, лоб покрывался холодным потом. Её и рвало, и метало; из последних сил она вывела на клочке бумаги список трав, попросила мужа донести его до егерей и описать беду. Но егеря, выслушав, лишь качали головами: «Злой лес сейчас, нельзя туда. Переждать надобно».       Жизнь в девушке угасала так быстро, что муж, перекрестившись, сам отправился в чащу, которая всю жизнь его страшила. Да так и не вернулся. Егеря же, будто почуяв что-то, на следующий же день принесли нужные травы. Девушка пошла на поправку, но на лесничих обозлилась донельзя: пропал её любимый, сгинул ни за что...       Осталась она совсем одна, беззащитная. Местные жители вместо сочувствия лишь сильнее распаляли вражду. Теперь-то им никто не мешал: раньше за мужем пряталась, а теперь — баба и есть баба. Не стеснялись шептаться прямо под окнами, прежде чем «милостиво» навестить: — Девка сама виновата, кто в здравом уме в лес попрётся? — цедил один. — Нечистая она, беса в утробе вынашивает, — поддакивал другой. — Гнать её надо, а то эта дрянь по всей деревне расползётся.       Травнице на сносях ничего не оставалось, кроме как терпеть. От горя она и про лес позабыла, и про огоньки-звёздочки — лишь одна мысль билась в голове: как уберечь дитя от мерзких стариков. В панике и тоске провела она несколько дней, пока схватки не начались раньше срока. Никого в избу она не звала от греха подальше. Никто не знал, что она в муках корчится. Тяжело роды проходили: с утра и до ночи бедняжка мучилась, и лишь с восходом луны раздался первый детский плач.       Родился мальчик. Мать обтёрла его сухим полотенцем, прижала к себе и вдруг зарыдала навзрыд. Глаза его... Она отстранила его от груди, посмотрела снова: на личике вместо двух тёмных глаз-смородинок один оказался небесно-голубым, а второй — карим. А на правой пухлой щёчке красовалось маленькое пятнышко, точь-в-точь звёздочка. Нетрудно было догадаться, за что примут местные такую примету. Девушка обессиленно провела рукой по щеке сына, и тот затих, глядя на неё широко раскрытыми глазёнками. — Совершенная красота... — шептала она сквозь слёзы.       Мысли в голове путались. Изымут дитя, в лес отнесут на растерзание зверью! Как объяснить озлобленным людишкам, что нет тут злой магии?       И тут, как назло, в дверь яростно застучали. Видно, кто-то услышал плач и разнёс слух по округе. Стучали настойчиво — так не в гости приходят, так идут вершить суд над ведьмой. Малыш снова заплакал. Прятаться было негде.       Измотанная мать вскочила, побросала в сумку остатки еды и, прижимая младенца к груди, выпрыгнула в окно заднего двора, пока толпа не окружила дом. Каждый шаг давался ей с трудом. Уже у самой кромки леса жители опомнились, закричали вслед что-то невнятное, но полное такой ненависти, что оборачиваться не хотелось.       Под кронами деревьев ночь казалась ещё чернее. Тишина стояла мёртвая; даже малютка на руках притих. Пробежав немного, девушка прислонилась к стволу и сползла вниз, пытаясь отдышаться. Сердце эхом отдавалось в ушах, в глазах двоилось. Она тешила себя мыслью, что местные сюда не сунутся. Суд уже свершён, и руки марать не пришлось: обвиняемая сама ушла в пасть к лесу.       Дрожащими ногами она прошла ещё немного и снова упала. Грудь сдавило, на лбу выступил ледяной пот. Глядя на сына, она сжала кулаки и поползла — в сторону той самой поляны, где когда-то видела лесного хозяина. Припав головой к мягкой траве, она из последних сил взмолилась: — Прошу Вас... кем бы вы ни были... уберегите ни в чём не повинное дитя! Прошу Вас, прошу...       Жизнь уходила из неё каплей за каплей. Тело покидали остатки сил, а голос переходил в едва различимый, надрывный хрип. Ледяной пот застилал глаза, дрожь била истощенное тело, и вдруг — наступила внезапная, оглушительная тишина. Младенец затих рядом, прижавшись к её боку.       В этот миг, когда надежда, казалось, окончательно истлела, воздух вокруг начал мелко вибрировать, будто от тысячи невидимых крыльев. Тени деревьев, обычно пугающие и острые, вдруг смягчились, загустели и начали сплетаться над ней в неясные, но удивительно тёплые объятия. Она чувствовала, как лес медленно забирает её в себя, растворяя её боль в своем лиловом сумраке. Это не было страшно — это походило на возвращение домой после долгого и мучительного пути. Вековое упокоение накрыло её прохладным покрывалом.       Последнее, что она увидела в угасающем мареве — это глаза своего ребёнка. Теперь они не были испуганными. Малыш замер, глядя куда-то ей за плечо, в ту пустоту, где из её собственной любви, из её веры и молитвы уже соткалось нечто доброе, невыразимо древнее и печальное.       Последним вздохом, едва касаясь губами ушка младенца, мать выдохнула его имя: — Леон...