Тихий уход с урока

Осенние каникулы, пахнущие свободой, опавшей листвой и сладкой ватой с площади, закончились так же внезапно, как и начались. Первый учебный день ноября встретил ребят серым, низким небом и пронизывающим ветром, который гнал по асфальту последних, позолоченных инеем листьев. Школа №3, погружённая на неделю в подобие летаргического сна, снова ожила, наполнившись грохотом захлопывающихся дверцей шкафчиков, перешёптыванием на переменах и властными звонками, разрывающими время на строгие отрезки уроков. Для каждого возвращение за парту было своим, отдельным испытанием. Для Минхо эти каникулы стали странным промежутком затишья в вечном шторме его семьи. Отец, вышедший из своего бесконечного отпуска, словно подменился. Исчез запах перегара, сменившийся привычным ароматом дорогого одеколона. По вечерам не было слышно оглушительного храпа с дивана, зато слышался спокойный, низкий голос, обсуждающий с мамой планы на выходные. В один из дней он неожиданно привёз две большие пиццы и новый конструктор для Джиу. Сидя за ужином, он улыбался, шутил и даже спросил Минхо, как его танцы. — На выходных обязательно куда-нибудь выберемся, — сказал он, разливая по бокалам газировку. — В аквапарк, например или в кино. Надо же как-то компенсировать...прошлое. Минхо молча кивал, чувствуя, как внутри него всё сжимается от неловкости. Эти резкие перемены вводили в ступор. Он привык к отцу-разрушителю. К отцу, который кричал и бил посуду. К этому же, спокойному, улыбающемуся человеку в чистой рубашке, он не знал, как подступиться. Это была та же самая эмоциональная качель, только теперь её раскачивали в противоположную сторону. Вчера он крушил дом, сегодня привозит вкусности и строит планы. Минхо ловил себя на мысли, что ждёт подвоха, ждёт, когда маска идеального семьянина треснет и наружу вырвется знакомое чудовище. От этого ожидания было не легче, чем от самой бури. В школе он старался погрузиться в учёбу, чтобы не думать о домашней неопределённости. Алгебра давалась тяжело. Валентина Ивановна, встретив его в коридоре, бросила на него сухой, ничего не выражающий взгляд и прошла мимо. Он чувствовал себя виноватым, хотя знал, что не виноват. Но эта двойка, как клеймо, всё ещё жгла изнутри. Если для Минхо каникулы были затишьем, то для Чонина они пролетели как один счастливый, яркий миг, кульминацией которого стала та самая встреча с Ариной Дмитриевной. Но возвращение в школу обернулось для него суровой реальностью в лице Валентины Ивановны. Урок алгебры в 5 «Б» был сущим адом. Чонин, окрылённый каникулами и ещё не вошедший в режим, не мог усидеть на месте. Он вертелся, ронял ручку, пытался шепнуть что-то Джисону и в итоге не смог решить простейшее уравнение у доски. — Чонин, — голос Валентины Ивановны прозвучал, как удар хлыста. — Ты абсолютно безнадёжен. Твоё место не за партой, а в цирке, на арене для клоунов. Обычно он отшучивался или делал вид, что не слышит. Но сегодня, сытый вниманием своей любимой учительницы, её слова попали точно в цель. Внутри него что-то ёкнуло, а потом взорвалось. Вся обида на несправедливость, вся злость за Минхо, которого она довела до слёз, вырвалась наружу. — А ваше место не в школе, а в морге, среди таких же холодных и бездушных людей! — выпалил он, и в классе воцарилась гробовая тишина. Валентина Ивановна побледнела, а затем побагровела. Глаза сузились до щёлочек. — Что-что ты сказал, подонок? — Я сказал, что вы не учитель! — Чонин уже не мог остановиться, его трясло от ярости. — Вы всех ненавидите! Из-за вашей дурацкой двойки Минхо из дома не выходит! Вы.. вы... Он не успел договорить. Женщина, не говоря ни слова, развернулась и вышла из класса. Через пятнадцать минут за Чонином пришла завуч. А к концу дня в канцелярии лежала докладная на его имя. Самая страшная угроза, витавшая над ним с начала учебного года, стала реальностью: в школу вызывали бабушку.

***

Тем временем, в школьной жизни намечалось светлое пятно, подготовка к Новогоднему балу. Педагоги-организаторы высматривали подходящих кандидатов среди старшеклассников. Роль Деда Мороза для утренника в младших классах была предложена Крису практически единогласно. Харизматичный, ответственный, с поставленным голосом и безупречной репутацией — лучшего кандидата было не найти. — Крис, ты просто создан для этой роли! — говорила ему завуч по воспитательной работе, Ольга Петровна. — Дети тебя обожают, да и авторитет среди старших непоколебим. Крис, всегда готовый помочь школе, согласился без раздумий. Сложнее было со Снегурочкой. Старшеклассницы считали эту роль «несерьёзной» и «детской». После недолгих уговоров на роль согласилась активистка из 10 «А», Юля. Высокая, стройная блондинка с умными, чуть насмешливыми глазами, она была известна своей принципиальностью и нежеланием участвовать в «глупостях». Однако на сей раз она сделала исключение. — Я буду играть Снегурочку и на утреннике у малышей, и на балу для старших, — заявила она Ольге Петровне. — Но при условии, что сценарий будет достойным, а не набором банальностей. Первая же репетиция в актовом зале показала, что Крис и Юля идеальный дуэт. Крис, в своей неизменной белой рубашке и жилетке, читал текст Деда Мороза с той же серьёзностью, с какой выступал на школьных дебатах. Юля, пока без костюма, но с уже отрепетированными лёгкими, почти воздушными движениями, парила по сцене. — Тут нужно сделать паузу, — говорила она Крису, подходя ближе. — Дать детям возможность отгадать загадку. Ты слишком быстро выдаёшь. — Согласен, — кивал Крис, внимательно изучая её лицо. Он был поражён. Обычно он сам был тем, кто всех организовывал и направлял. А тут девушка, которая не просто знала, что делать, но и делала это лучше него. — Ты...ты раньше занималась актерским? — Занимаюсь, — улыбнулась она, и в уголках её глаз собрались лучики морщинок. — В городской студии. А ты отлично держишься на сцене для «технаря». — Я не «технарь», — возразил Крис, чувствуя, как от её комплимента по спине разливается приятное тепло. — Я... разносторонний. — Вижу, — её взгляд скользнул по гитаре, прислонённой к стулу. — И на гитаре играешь, и поёшь, судя по слухам. — Чанбин поёт, я пишу, — поправил он. — Скромничаешь, — парировала Юля. — Я слышала, как ты исполнял свою песню в гараже. Сильно. Крис удивлённо поднял брови. Откуда она знает про гараж? И откуда ей известно про его песни? Он собирался спросить, но режиссёр позвал их на сцену для прогона финальной сцены. И пока они репетировали, Крис ловил себя на том, что ищет её взгляд, ждёт её одобрения, и что её близость вызывает у него странное, приятное волнение. Химия между ними была ощутимой, как запах мандаринов и ёлки, который уже начал витать в украшенном зале.

***

Если в школе у Джисона был спасительный круг, компания друзей, то дома его ждало всё то же ледяное безразличие, сменившееся теперь откровенными упрёками. — Опять к этим своим дружкам побежал? — встречала мать, укачивая на руках Юну. — Дома бы помог, посуду помыл, с сестрой посидел. Лиам готовится к поступлению, ему некогда, а ты только и знаешь, что по подворотням шляться. Джисон молча сжимал кулаки в карманах куртки. Он видел, как старший брат готовится. Лиам лежал на диване в наушниках, уткнувшись в телефон, и что-то шептал своей девушке. До Джисона доносились обрывки пошлых шуток и обещаний: «Скоро снимем свою квартиру, будем целыми днями спать...в смысле, учиться, конечно». — Он ничего не делает! — не выдерживал Джисон. — Он просто валяет дурака! — Не завидуй брату! — огрызалась мать. — Он целеустремлённый, будущее строит! А ты непонятно чем занимаешься. И с волосами своими...как пугало огородное. Джисон хмыкал, хватал гитару и выскакивал из дома, словно из воздушной шлюзы. Он не понимал этой несправедливости. Почему Лиам, который лишь изображал бурную деятельность, был целеустремлённым, а он, с гитарой, шутками и идеями, пугалом? Он отчаянно вырывался на улицу, к тем, кто видел в нём не среднего сына, а Джисона, гения, дурака и душу компании. Феликс же в это время вёл свою, тихую битву. Он принёс домой новую медаль, завоёванную на открытом городском турнире по тхэквондо, аккуратно положил её на кухонный стол рядом с тарелкой отчима. — Это что? — равнодушно спросил мужчина, отодвигая медаль, чтобы поставить чашку. — Я занял первое место, — тихо сказал Феликс, чувствуя, как в груди замирает надежда. — Первое? — мать взглянула на медаль, затем на него. — Это хорошо, сынок, но не забывай про алгебру. У тебя там за четверть выходит твёрдая четвёрка? Или опять тройка? — Четвёрка, — прошептал Феликс. — Четвёрка — это не пятёрка, — заключил отчим. — И приведи в порядок волосы. Ты же блондин, а они у тебя паклей смотрятся. Старайся больше. Феликс молча забрал медаль и ушёл в свою комнату. Он смотрел на своё отражение в стекле награды. Он был красивым парнем, аккуратным, спортивным, творческим, но всего этого было недостаточно. Его странность, мечтательность, которые так ценили друзья, дома раздражали. «Он какой-то недалёкий», слышал он как-то разговор родителей. Он замыкался в себе, ища изъяны, но находил лишь пустоту и холод. Единственным тёплым лучом в этом холоде был Хенджин. Тот никогда не говорил лишних слов, но молчаливое присутствие, редкие, ободряющие кивки значили для Феликса больше, чем все медали мира.

***

Будни Сынмина были отлаженным механизмом притворства. Утро начиналось с идеально заправленной кровати в просторной, но безликой комнате в особняке. На завтрак полезная овсянка и свежевыжатый сок под одобрительным взглядом матери. — Не забудь, после школы у тебя репетитор по английскому, — напоминала она. — А в семь встреча с папиными партнёрами. Будешь рассказывать о своём проекте. — Хорошо, мам — кивал Сынмин, надевая безукоризненно чистые туфли. В школе он превращался в эталонного ученика: прямая спина, поднятая рука, точные ответы. Учителя им восхищались, одноклассники побаивались. Они не видели, как во время перемены, заскочив в мужской туалет, он с силой бьёт кулаком по кафельной стене, сдерживая мат. Они не слышали, как он шепчет Джисону на ухо саркастичные комментарии по поводу идиотского галстука директора. Старшая сестра, Алиса, всё так же пыталась втянуть в свой сладкий, кукольный мир. — Братишка, — ловила она его после уроков, — помоги мне выбрать платье на корпоратив! И пойдём потом на выставку котиков, я слышала, там такие милые... — Алис, у меня проект, — отмахивался он, стараясь сохранить маску безразличия, хотя внутри всё переворачивалось от раздражения. — Вечно у тебя дела! — надувала губы сестра. — Ты стал каким-то неразговорчивым. Как будто тебя подменили. «Если бы ты только знала, кем меня подменили», — думал Сынмин, срываясь с места и убегая в их гараж. Только там, в обществе Чанбина, который мог заставить смеяться до слёз, и Джисона, с чёрным юмором, он мог скинуть маску и на несколько часов стать настоящим матерящимся, язвительным, живым.

***

В то время как у других дома кипели страсти или царил лёд, дом Чанбина был наполнен шумным, бедным, но искренним теплом. Возвращаясь из школы, он первым делом забегал в маленький продуктовый магазинчик на первом этаже их хрущёвки, чтобы купить хлеб и молоко. Дома встречал хаос, пахнущий жареной картошкой и детством. Младшие брат и сестра с визгом бросались ему на шею. — Бинни-Бинни! Помоги с уроками! — кричал мальчик, размахивая прописями. — Поиграй в куклы! — тянула за рукав сестра. — Потерпите, оболтусы, — смеясь, отнекивался Чанбин, снимая свою оранжевую бини и вешая её на крючок. — Сначала маме помогу. Мать, уставшая, но неизменно добрая, стояла у плиты. Тени под глазами стали ещё темнее, но улыбка оставалась тёплой. — Сынок, разбери вещи в прихожей, там коробка с вахты от отца пришла. И брата послушай, он стихотворение учит. Чанбин кивал и принимался за работу. Он был тем, кто скреплял их маленький мир. Помогал младшим с уроками, рассказывал им на ночь сказки, которые сочинял на ходу, смешил маму своими историями из школы. Вечерами, когда все засыпали, он садился за старый стол, отодвигая учебники, и писал тексты. Не такие глубокие и философские, как у Криса, но наполненные энергией, надеждой и верой в лучшее. Он писал о том, как здорово, когда вся семья вместе, о том, как пахнет жареная картошка, о том, как его оранжевая бини согревает в самый холодный день. Тексты были простыми, как и он сам, но в этой простоте была сила, которая затягивала душевные раны, словно бинт. Он был сердцем своей семьи и сердцем своей компании, тем, кто всегда знал, как поддержать и согреть.

***

Первая неделя после каникул подходила к концу, оставляя за собой шлейф новых тревог, обид и надежд. Чонину предстоял тяжёлый разговор с бабушкой и директором. Крис с нетерпением ждал новой репетиции с Юлей. Минхо пытался привыкнуть к «новому» отцу. Джисон и Феликс искали спасения в дружбе. А в школьном актовом зале уже пахло хвоей и детской верой в чудо, которое вот-вот должно было случиться. Ноябрь окончательно вступил в свои права, натянув над городом серое, прорезиненное небо. Школа жила по своему, неумолимому расписанию: шесть уроков, перемена в десять минут, одна большая в двадцать. Для каждого из компании это расписание наполнялось своим, особым смыслом. Для Минхо утро начиналось с тихого ритуала. Пока отец, бодрый и свежий после утреннего душа, завтракал яичницей и читал новости на планшете, а мама суетилась вокруг Джиу, собирая его в школу, Минхо стоял в своей комнате, натягивая наушники. Закрыв глаза, он погружался в бит. Ритмичные басы и резкие синкопы становились его щитом, броней против предстоящего дня. В эти минуты он не был школьником, он был танцором. Его тело, ещё не проснувшееся до конца, уже ловило ритм, пальцы отстукивали по бедру, пятка по полу. По дороге в школу, в салоне машины, он смотрел в окно, пропуская мимо ушей спокойные комментарии отца о пробках и планах на выходные. Он всё ещё ждал, когда эта идиллия рухнет. Эта напряжённая настороженность была новой нормой. Для Джисона, чьи теперь соломенные волосы были самым ярким пятном в сером ноябре, утро было квестом на выживание. Проскочить на кухню, пока старший брат не занял её с телефоном, успеть схватить бутерброд и слиться, пока мать не начала свой утренний монолог о его безответственности. Он делал это виртуозно, как настоящий ниндзя. В школе ждало спасение. Странный ум, который дома был обузой, здесь становился суперсилой. На уроке литературы он мог сразить учительницу наповал анализом мотивов Раскольникова, произведение, которое ещё не должен изучать его класс, проведя параллель с современными серийными маньяками из сериалов, а на физике получить кол за «абсурдное и ненаучное» объяснение закона Ома, сравнив электрический ток с толпой фанатов, бегущих на концерт, где напряжение — это ажиотаж, а сопротивление — буйные охранники. Перемены были священным временем, когда их компания, разбросанная по разным классам и этажам, ненадолго воссоединялась. Длинный коридор на втором этаже, возле кабинета физики. Здесь они собирались, прислонившись к стенам, окрашенным в унылый зелёный цвет. — Ну что, танцор, как настроение? — Джисон, подойдя сзади, легонько ткнул Минхо в бок, заставив того вздрогнуть и снять наушник. — Нормально, — буркнул Минхо, но уголки губ дрогнули. Присутствие Джисона всегда действовало на него как щёлочь, растворяющая внутреннюю накипь тревог. — «Нормально» — это не ответ, — парировал Джисон, снимая с плеча гитару в чехле. — Это статистическая погрешность. Вот я, например, в состоянии экзистенциального кризиса. Батя Крис заставил меня учить таблицу производных. Я пытался объяснить ему, что производная — это как скорость распространения мема в интернете, но он не оценил. Крис, стоявший рядом с Чанбином и листая конспект, вздохнул, не отрывая глаз от тетради. — Джисон, если ты не сдашь алгебру, тебя оставят на второй год, и твои мемы останутся без своего главного генератора. — Не лишай парня мотивации, — вступил Чанбин, широко улыбаясь. — Представь, какой будет траур в интернете. Целый день без новых шуток про геноцид и негров. Все засмеялись, даже Минхо. Джисон сделал вид, что обиделся. — Вы не понимаете высокого искусства! Это сатира! Чёрный юмор — это как операция без анестезии: больно, но необходимо для выздоровления общества! — Общество после твоих шуток скорее умрёт от сепсиса, — не поднимая головы, бросил Сынмин, который, прислонившись к стене, с видом невинного ангела читал учебник по истории. — О, наш интеллектуал изволил выйти из тени! — обрадовался Джисон. — Что скажешь, о личина общества? — А скажу я, бл..., что если ты не заткнёшься, я использую этот учебник не по назначению, — с убийственно спокойным видом ответил Сынмин, и все снова засмеялись. В это время по коридору проходила группа старшеклассниц из десятого класса. Их взгляды скользнули по компании, задержавшись на двух фигурах. Одна из девушек, высокая брюнетка с каре, шепнула что-то подруге, и та смущённо засмеялась, бросив быстрый взгляд на Хенджина. Тот стоял чуть поодаль, с Феликсом, и что-то тихо ему объяснял, глядя в его блокнот. Хенджин, чувствуя на себе взгляды, поднял глаза. Девушки, поймав его взор, поспешно отвели глаза и прошли дальше, оставив за собой шлейф парфюма и смущённого шёпота. — Смотри-ка, наш футболист снова в центре внимания, — заметил Чанбин, подмигивая Хенджину. — Не интересно, — отмахнулся Хенджин, но уши слегка покраснели. Он снова сосредоточился на блокноте Феликса. — Вот здесь, Феликс, перспектива не совсем верная. Если ты хочешь показать глубину, линия горизонта должна быть... — ...должна быть не здесь, а там, я знаю, — вздохнул Феликс, смотря на Хенджина с обожанием. — Спасибо, Джини. Ты всё видишь. Минхо, наблюдавший за этой сценой, поймал себя на том, что собственный взгляд наткнулся на Джисона. Тот, закончив свой комедийный монолог, смотрел прямо на него. Их взгляды встретились на секунду, и что-то ёкнуло в животе у Минхо. Было что-то в этих глазах, обычно насмешливых и озорных, что в такие моменты становилось невероятно тёплым и внимательным. Минхо первым отвёл взгляд, делая вид, что поправляет ремешок наушников. Он чувствовал, как по ушам разливается лёгкий жар. «Глупости», одёрнул он себя мысленно. — Эй, Минхо, — позвал его Чонин, подбегая и хватая за рукав. — Ты пойдёшь на танцы сегодня после школы? — А тебе-то что? — удивился Минхо. — А мы с Феликсом и Джисоном хотели посмотреть! — выпалил Чонин. — Джисон говорит, ты там как... как тот парень из клипов! В воздухе крутишься! Минхо снова почувствовал на себе взгляд Джисона. На этот раз он не обернулся. — Ладно, — кивнул он. — Только не мешайте. — Ура! — завопил Чонин и помчался делиться новостью с Феликсом. Джисон подошёл ближе. — Правда, можно? — спросил он, и в голосе не было привычной шутовской нотки. — А то я тебя в деле давно не видел. — Можно, — кивнул Минхо, глядя куда-то в пространство над его плечом. — Только, чур, не критиковать. — Я? Критиковать? — Джисон приложил руку к сердцу с видом мученика. — Я твой самый преданный фанат! Я даже песню про тебя сочинил. Называется «Танцующий мизантроп в толстовке», хочешь, сыграю? — Лучше не надо, — хмыкнул Минхо, но внутри у него снова стало тепло. Зазвенел звонок. Толпа хлынула в классы. Их компания снова распалась, чтобы через сорок пять минут снова ненадолго собраться в своём уголке. Так и текли их будни, от перемены к перемене, от шутки к шутке, от взгляда к взгляду.

***

Зал хореографии после уроков пахнет иначе, не потом и напряжением, а свободой. Минхо стоял посередине пустого зала, включив на колонке свой плейлист. Зеркальная стена отражала одинокую фигуру в тёмной толстовке и мешковатых штанах. Сначала было просто разминка: плавные, почти ленивые движения, раскачка тела. Потом ритм стал нарастать, и тело начало откликаться. Он забыл о школе, о доме, о тревожном спокойствии отца. Оставался только бит и тело, становящееся его продолжением. Резкие замки, волны, проходящие по корпусу, сложные шаги, скользящие по полированному полу. Он падал на руки, делал свечу, замирал в немыслимых позах, чтобы в следующую секунду сорваться в бешеный каскад движений. Танец был языком, на котором он мог сказать всё, что копилось внутри и злость, и страх, и ту смутную, непонятную нежность, что он начал чувствовать в последнее время. Он не сразу заметил, что за ним наблюдают. В дверях зала, притаившись, стояли трое: Джисон, Феликс и Чонин. Джисон смотрел, не отрываясь, обычная насмешливость куда-то испарилась. В глазах горел неподдельный восторг. Феликс смотрел с открытым ртом, веснушчатое лицо выражало чистый трепет. — Вау... — прошептал он. Чонин же не выдержал и, не в силах сдерживать эмоции, зааплодировал. — Браво! Ещё! Минхо замер, прервав движение. Он тяжело дышал, с него катился пот, увидев их, он смутился. — Я же сказал, не мешать. — Мы не мешаем! — возразил Джисон, входя в зал. — Мы... восхищаемся. Это было нереально, Хо. Минхо промолчал, отводя взгляд. Похвала всегда смущала, а особенно от Джисона. — Да ладно, обычная тренировка. — Для тебя обычная, для нас шоу, — парировал Джисон, подходя ближе. — Научишь какому-нибудь движению? Самому простому. Минхо скептически посмотрел на него. — Ты? Танцевать? — А что? Я многогранная личность! — Джисон принял драматическую позу. — Мозг гения, руки гитариста, а ноги... ноги пока что тупицы, но всё можно исправить! Минхо не выдержал и рассмеялся. — Ладно. Попробуем самый базовый шаг. Последующие пятнадцать минут стали для Джисона унизительными и одновременно весёлыми. Его ноги, непослушные на футболе и уверенные на сцене с гитарой, отказывались понимать простейшую связку. Путался, наступал сам себе на ноги и в итоге чуть не шлёпнулся на пол, если бы Минхо вовремя не подхватил. — Осторожно, — вырвалось у Минхо, и он почувствовал, как под пальцами, державшими Джисона за руку, проходит ток. Он быстро отпустил. Джисон, казалось, ничего не заметил. Стоял, красный от смеха и усилий. — Боже, это сложнее, чем теория струн! Ты как это делаешь? — Практика, — пожал плечами Минхо, отступая на безопасное расстояние. Сердце всё ещё колотилось. — Много практики. В это время Феликс и Чонин, позабыв про танцы, устроили свои собственные соревнования, кто дольше простоит на руках. Чонин, конечно, проиграл, кувыркнувшись на маты с громким воплем. Джисон, наблюдая за этой сценой, снова посмотрел на Минхо. — Спасибо, что разрешил посмотреть. — Пустяки, — Минхо наконец посмотрел на него прямо. И снова эта странная пауза, это напряжение в воздухе, которое, казалось, вибрировало между ними. — Эй, а помнишь, как ты сравнил мою музыку с дождём? — неожиданно спросил Джисон. — Помню, — кивнул Минхо. — Вот твой танец... он как этот дождь, только... только буря. Красивая и страшная одновременно. Минхо не нашёл, что ответить. Комплимент был слишком точным, слишком глубоким. Он снова почувствовал жар на щеках. — Пойдёмте, уже поздно, — буркнул он, направляясь к своим вещам. Джисон смотрел ему вслед, и на лице играла странная, задумчивая улыбка.