Тихий уход с урока

С тех пор как ребята вернулись из кино, прошло достаточно времени, чтобы первоначальная неловкость между Минхо и Джисоном рассеялась, как дым. Вернее, она не исчезла, а ушла вглубь, превратившись в тихое, постоянное жужжание на заднем плане сознания. Они общались как обычно: Джисон шутил, Минхо отмахивался, но теперь в их взглядах задерживалось на секунду дольше, а случайные прикосновения становились более осознанными. В школе кипела подготовка к Новогоднему концерту. Актовый зал, украшенный мишурой и бумажными гирляндами, пах хвоей и детским возбуждением. Именно здесь, среди декораций из ваты и блёсток, разворачивалась своя, тихая и неловкая драма. Крис, назначенный Дедом Морозом, был воплощением ответственности. Он знал текст до последней запятой, его движения были отточены, а басовитый голос идеально ложился на роль волшебника. Но у этого железного уверенного фасада была одна-единственная брешь, его Снегурочка, Юля. Девушка из 10 «А» была его полной противоположностью. Где Крис был структурирован и прямолинеен, она пластична и иронична. Где он видел чёткий план, она импровизацию. И Крис, всегда державший всё под контролем, вдруг обнаружил, что собственная нервная система вышла из-под его власти. На очередной репетиции они отрабатывали финальный выход. Крис, в своём пока ещё обычном свитере и джинсах, должен был взять Юлю за руку и поднять её руку в победном жесте. — Ну что, дедуля, поехали, — улыбнулась Юля, её глаза, серые и насмешливые, сверкнули под светом софитов. Крис кивнул, слишком резко, и протянул руку. Пальцы вдруг стали деревянными. Он взял её руку, и по спине пробежал разряд. Ладонь Юли была прохладной и удивительно маленькой в его руке. — Ты же не фарфоровую куклу держишь, — тихо, так, чтобы слышал только он, прошептала она. — Можно чуть расслабленнее. А то дети подумают, что Дед Мороз панически боится свою внучку. — Я не боюсь, — сдавленно пробормотал Крис, чувствуя, как горит всё его лицо. — Неубедительно, — парировала она, и её пальцы слегка сжали его. — Смотри на меня, а не на суфлёра. Я тут главный магнит для твоего взгляда. Крис заставил себя поднять глаза и встретиться с её взглядом. Она смотрела на него с таким видом, будто видела насквозь его детскую нервозность, его попытки казаться взрослее и серьёзнее, его глупое, внезапное волнение. И, что самое ужасное, ей это явно нравилось. В уголках её губ играла та самая, едва уловимая улыбка. Режиссёр, учительница музыки Марина Леонидовна, крикнула из зала: — Крис, что с тобой? Лицо каменное! Ты же не на допросе, ты на празднике! Улыбнись, излучай тепло! Крис попытался растянуть губы в улыбке. Получилось жалко и неестественно. Юля фыркнула. — Ладно, ладно, не мучай себя. Представь, что я не Юля, а твой самый заклятый враг, которого ты вот-вот победишь на дебатах. Так будет проще. — Ты не похожа на моего врага, — честно выдавил Крис. — О, — её брови поползли вверх. — А на кого же я похожа? Крис почувствовал, что проваливается сквозь землю. Он не знал, что ответить, сказать правду? Что она похожа на самую красивую и загадочную девушку, которую он когда-либо видел? Что её насмешливый взгляд сводит его с ума? Он лишь сглотнул и потупился. Юля тихо рассмеялась, довольная эффектом. — Дурачок, — сказала она беззлобно, почти нежно. — Давай ещё раз, только не сжимай мою руку, как топор. Представь, что держишь микрофон. У тебя же это отлично получается. Они повторили сцену, на этот раз Крис попытался последовать её совету. Было чуть лучше, но осадочек, сладкий и тревожный, остался. Он ловил себя на том, что между репликами его взгляд самопроизвольно находит её, ища одобрения, поддержки, или просто ещё одного колкого замечания, от которого кровь снова приливает к щекам. После репетиции, когда они собирали вещи, Юля подошла к нему близко-близко. — Слушай, у меня есть идея насчёт нашего дуэта, — сказала она, заглядывая ему в глаза. — На балу, когда мы будем зажигать огни на ёлке... давай сделаем небольшую паузу. Посмотрим друг на друга, создадим... ну, знаешь, напряжение. — Какое напряжение? — тупо переспросил Крис, чувствуя, как у него перехватывает дыхание от её близости. От неё пахло чем-то холодным и цветочным, как зимний лес. — Романтическое, дурачок, — она ткнула его пальцем в грудь. — Чтобы все ахнули. Чтобы девочки из младших классов потом неделю вздыхали. Думаешь, справишься? Или опять покраснеешь, как маков цвет? — Я не краснею, — буркнул Крис, чувствуя, как предательский жар разливается по шее. — Ага, конечно. Возвращаясь к друзьям в их привычный уголок в коридоре, Крис был похож на человека, побывавшего в параллельном мире. Его обычно ясный взгляд был затуманен, а на лице играла глупая улыбка. — Ну что, вождь? — встретил его Чанбин, снимая на мгновение свою оранжевую бини и проводя рукой по взъерошенным волосам. — Как репетиция с принцессой? Крис вздохнул так глубоко, что, казалось, в лёгких поместилась вся вселенная. — Она... она невыносима, — произнёс он с таким видом, будто говорил о величайшем благе. — Кто? Юля? — переспросил Минхо, прислонившись к стене. — Она всё время надо мной издевается, — продолжал Крис, не слушая. — Она специально подходит близко... и смотрит так... будто всё про меня знает. Джисон, сидевший на подоконнике и настраивавший гитару, не поднимая головы, выдал свою коронную фразу: — Волк влюбился, страдает вся стая. Мы тут слушаем твои вздохи уже неделю, Чан. У меня в ушах звенит от твоих любовных терзаний. Крис, недолго думая, легонько треснул его по затылку. — Заткнись, клоун. — Видишь! — завопил Джисон, потирая затылок, но с довольной ухмылкой. — Агрессия! Прямо как у настоящего волка, у которого отбивают самку! Натуральная, звериная! Все залились смехом. Даже угрюмый Хенджин, стоявший рядом с Феликсом, хмыкнул. Сынмин, с невозмутимым видом листая учебник, добавил: — Бл, Крис, просто пригласи её на свидание и всё, переспи с ней и успокойся. А то ты уже всех заебал. — Сынмин! — фальшиво возмутился Чанбин, хотя сам смеялся громче всех. — Он же наш духовный лидер! Он не может так! — Может, — парировал Сынмин. — Просто боится, как и всего остального, что выходит за рамки его блокнотика с текстами. Крис смотрел на них, и первоначальное раздражение постепенно таяло. Их смех, их подначки были привычной, комфортной средой. Здесь он был не объектом чьего-то садистского удовольствия, а просто Крисом. — Ладно, ладно, — сдался он. — Хватит надо мной издеваться. Лучше скажите, что по алгебре задали. А то я из-за вашего концерта совсем учёбу забросил. Компания постепенно перешла на другие темы, но образ Юли и её насмешливого взгляда продолжал согревать Криса изнутри, как маленькое, смущающее, но такое желанное солнышко.

***

Тем временем, в другом крыле школы, разворачивалась куда более драматичная и менее весёлая история. Чонин, чьи выходки на уроке алгебры не остались незамеченными, наконец-то получил по заслугам. После его дерзкой вспышки Валентине Ивановне, в школу была вызвана бабушка, Анна Степановна. Вечер того дня выдался на редкость холодным и ветреным. Чонин и бабушка шли домой молча. Обычно парень болтал без умолку, рассказывая о своих подвигах, пусть и вымышленных, но сегодня он шёл, опустив голову, и пинал носом ботинка комки грязного снега. Бабушка не говорила ни слова, именно это молчание было для него страшнее любых криков. Обычно она ворчала, читала нотации, могла и подзатыльник дать, но сейчас она просто шла, сгорбившись, и в позе была такая усталость и безысходность, что у Чонина заходился комок в горле. Они жили в старом кирпичном пятиэтажном доме, в маленькой двухкомнатной квартирке, которая всегда пахла пирогами и лавандой. Но сегодня знакомый запах не принёс утешения. Бабушка, не раздеваясь, прошла в зал и села на диван, покрытый кружевной скатертью. — Чонин, — тихо начала она, не глядя на него. — Я не знаю, что с тобой делать. Директор говорит... что ты неисправим. Что ты хам и грубиян. Что тебя, возможно, придётся переводить в другую школу. Чонин стоял посреди комнаты, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Другая школа? Это означало бы конец всему. Прощай, компания. Прощай, гараж. Прощай, Арина Дмитриевна. — Ба... — голос дрогнул. — Я не хотел... Она сама... — Молчи! — вдруг вскрикнула бабушка, и в голосе прорвалась вся накопленная боль. — Вечно ты не хотел! Вечно тебя доводят! А ты никогда не виноват! Я стараюсь, Чонин, стараюсь для тебя! Дедуля на пенсии, я подрабатываю уборкой... Всё для тебя! Чтобы ты учился, чтобы ты вырос хорошим человеком! А ты... — она замолчала, закрыв лицо руками. Её плечи затряслись от беззвучных рыданий. Для Чонина это было хуже любого наказания. Он видел, как плачет бабушка, самый сильный человек в его жизни. Он подошёл и неуверенно потянулся к ней. — Ба, прости... — запинаясь, прошептал он. — Я больше не буду, честно. Я исправлюсь. — Ты это не в первый раз говоришь, сыночек, — выдохнула она, вытирая слёзы уголком платка. — Я уже не верю. Я устала. Она поднялась и, не глядя на него, пошла на кухню. Чонин остался стоять один в центре комнаты. Внутри него всё перевернулось. Он не был злым. Он не был хулиганом по натуре. Он был просто гиперактивным, одиноким ребёнком, который отчаянно жаждал внимания. Любого, даже негативного. На других уроках он дурачился, потому что не мог усидеть на месте, и потому что скучная математика или русский язык не могли конкурировать с бурей эмоций и мыслей в его голове. И только на истории... только с ней он мог быть другим. Потому что она разговаривала с ним не как с ребёнком, а как с личностью. Он услышал, как на кухне звякнула посуда, бабушка готовила ужин механически, без души. Чонин почувствовал себя самым ужасным человеком на свете. Он подошёл к окну и смотрел, как на улице зажигаются фонари, а снег продолжает свой неторопливый танец. Ему хотелось выбежать на улицу, убежать в гараж, к ребятам, где его поймут и, возможно, посмеются над драмой, но тем самым сведут её на нет. Но он не мог оставить бабушку одну в таком состоянии. Решив сделать хоть что-то полезное, он пошёл в магазин за хлебом. Вышел, не одеваясь как следует, в лёгкой куртке. Мороз сразу же обжёг щёки. Он шёл, опустив голову, и не смотрел по сторонам. На углу их тихой улочки и чуть более оживлённой дороги он почти столкнулся с кем-то. — Осторожнее, — раздался мягкий женский голос. Чонин поднял глаза и обомлел, перед ним стояла Арина Дмитриевна. В тёплом бежевом пальто, с шарфом, накинутым на голову, она выглядела как ангел, явившийся из его самых светлых грёз. — Чонин? — удивилась она. — Что ты тут делаешь в такой мороз без шапки? Он не мог вымолвить ни слова, просто смотрел на неё, чувствуя, как предательские слёзы наворачиваются на глаза. Всё, что случилось сегодня, вся его вина, всё отчаяние нахлынуло разом. — Чонин, с тобой всё в порядке? — голос стал тревожным, и она присела перед ним, чтобы быть с ним на одном уровне. — Почему ты плачешь? Он молча замотал головой, но слёзы текли сами, оставляя ледяные дорожки на щеках. Он вытер лицо рукавом, стараясь выглядеть взрослее, но это только усугубило ситуацию. В этот момент из-за угла появилась его бабушка, увидев, что внук убежал без шапки, накинула пальто и пошла за ним. Увидев его с молодой девушкой, она замедлила шаг. — Чонин? — позвала она. — Что случилось? Арина Дмитриевна выпрямилась и повернулась к ней. — Здравствуйте. Вы, наверное, бабушка Чонина? Я Арина Дмитриевна, его учительница истории. Лицо женщины омрачилось. — А... Здравствуйте. Он что, опять набезобразничал? — Нет-нет! — поспешно сказала Арина Дмитриевна. — Мы просто случайно встретились. Мне показалось, что мальчик чем-то расстроен. Бабушка тяжело вздохнула. Вся её усталость и горечь вырвались наружу. — Расстроен... Да он у меня сегодня весь педагогический состав довёл до белого каления! Директор говорит, что он неисправим! — её голос снова задрожал. — Я не знаю, что делать... Извините, что гружу вас своими проблемами. — Ничего, — мягко сказала Арина Дмитриевна. Её взгляд перешёл с плачущего Чонина на убитую горем бабушку. — Может, пройдёмся? Поговорим. Они медленно зашагали по заснеженному тротуару. Чонин шёл между ними, чувствуя себя одновременно и виноватым, и странно защищённым. — Анна Степановна, — начала Арина Дмитриевна, — я не знаю, что именно произошло сегодня. Но я хочу сказать вам кое-что о вашем внуке. Бабушка скептически хмыкнула. — Наверное, что он сорванец и не может усидеть на месте? — Нет, — твёрдо сказала молодая учительница. — На моих уроках Чонин самый порядочный и внимательный ученик. Женщина остановилась как вкопанная. — Что? — Это правда, — Арина Дмитриевна улыбнулась, глядя на Чонина, который смотрел на неё с обожанием и надеждой. — Он сидит на первой парте, слушает, не вертится, не отвлекается. Он задаёт умные вопросы, у него нестандартное мышление. Он делает мне потрясающие подарки, бумажные кораблики, такие сложные и красивые... Это требует недюжинного терпения и сосредоточенности. Бабушка смотрела на неё с недоверием, словно та говорила на неизвестном языке. — Но... как? — растерянно спросила она. — Все другие учителя... — Я знаю, — кивнула Арина Дмитриевна. — Я не могу говорить за других, но я просто с ним разговариваю. Я вижу в нём не проблемного ребёнка, а личность. Очень творческую, очень эмоциональную, требующую понимания, а не окриков. Она повернулась к Анне Степановне, и её лицо стало серьёзным. — Ему не хватает внимания. Не того, когда его ругают, а настоящего. Ему нужно, чтобы его слушали, чтобы его странности и драматизм не осуждали, а принимали и направляли в нужное русло. Он не глупый мальчик, он очень даже умный, просто его энергия ищет выход. Анна Степановна молча слушала, и постепенно напряжение стало уходить из её плеч. Она посмотрела на Чонина, который, затаив дыхание, ловил каждое слово своей учительницы. — Он... он у меня и правда мастер на все руки, — тихо сказала бабушка. — И кораблики эти... всю квартиру ими заставил. — Вот видите, — улыбнулась Арина Дмитриевна. — Он способен на глубокую концентрацию, когда ему интересно. Попробуйте найти к нему подход не через упрёки, а через его увлечения. Поговорите с ним не как с непослушным ребёнком, а как с взрослым. Вы удивитесь, какой он у вас смышлёный. Она положила руку на плечо Чонина. — И он совсем не безнадёжен, наоборот, у него большое сердце. Я это вижу. Чонин почувствовал, как слёзы снова наворачиваются на глаза, но на этот раз это были слёзы облегчения. Кто-то встал на его защиту. Кто-то его понял. Анна Степановна вытерла слезу и кивнула. — Спасибо вам, Арина Дмитриевна. Большое спасибо. Я... я попробую. — И вы не одиноки, — добавила учительница. — Если что, всегда можете ко мне обратиться. Чонин мой любимый ученик, и я хочу, чтобы у него всё было хорошо. Попрощавшись, они разошлись. Чонин и его бабушка пошли домой. Молчание между ними было уже не гнетущим, а задумчивым. Заходя в подъезд, Анна Степановна положила руку на его плечо. — Прости, ба, — снова прошептал он. — Ничего, сыночек, — ответила она, и в её голосе впервые за весь вечер прозвучала теплота. — Давай попробуем по-новому, только ты мне помоги, ладно? Не заставляй моё старое сердце так болеть. — Обещаю, — сказал Чонин, и в этот раз он действительно это почувствовал. Дома, за ужином, они впервые за долгое время не просто ели, а разговаривали. Бабушка расспрашивала его об Арине Дмитриевне, об истории, о том, какие ещё кораблики он хочет сделать. Чонин оживился, рассказывал, жестикулировал. Он чувствовал, как камень вины и стыда понемногу сдвигается с его души. Он не был плохим, он был просто другим и, возможно, в этом «другом» было что-то хорошее. Позже, лёжа в кровати, он думал о Арине Дмитриевне. Она была его ангелом-хранителем и он поклялся себе, что никогда не подведёт её. Он станет лучшей версией себя ради неё, ради бабушки и ради себя самого. А за окном снег продолжал идти, укутывая город в белое одеяло, словно давая всем и Крису в его любовном смятении, и Чонину в обретённом покое шанс начать всё с чистого листа. Зимние каникулы были уже на носу, неся с собой обещание чуда, перемен и, возможно, новых откровений. Актовый зал школы №3 преобразился до неузнаваемости. Казалось, всё самое волшебное и сияющее из детских снов собралось здесь, под высоким потолком с бумажными гирляндами и мишурой. В центре сцены стояла огромная, пушистая ель, увешанная самодельными игрушками, блестящими шарами и гирляндами из разноцветных лампочек. Воздух был густым и сладким, пахло мандаринами, конфетами и хвоей. Зал был полон до отказа. Малыши из пятых, шестых и седьмых классов, наряженные в карнавальные костюмы зайчиков, снежинок, пиратов и супергероев, сидели, не в силах усидеть на местах, перешёптываясь и показывая пальцами на сцену. В первых рядах устроились самые маленькие. За кулисами царила предпраздничная суета, пахнущая гримом и нервным потом. Крис, уже облачённый в костюм Деда Мороза, длинную, отороченную белым мехом шубу и такую же шапку, с наклеенной бородой из ваты, делал последние глубокие вдохи, пытаясь унять дрожь в коленях. Не от холода, а от того, что происходило у него внутри. Рядом, поправляя свой изящный кокошник и лёгкое, серебристое платье Снегурочки, стояла Юля. Она казалась воплощением спокойствия. — Ну что, дедуля, готов нести добро и свет? — её голос прозвучал насмешливо, но в её глазах, подведённых блестящими тенями, читалась поддержка. — Я стараюсь, — сдавленно пробормотал Крис, чувствуя, как под горячим гримом его лицо заливается краской. — Не старайся, а просто делай, — она легонько ткнула его в бок жезлом, обвитым мишурой. — Ты же лидер, веди за собой. И смотри на меня, а не в суфлёрскую будку, там никого нет, кроме пауков. Крис кивнул, сглотнув комок в горле. Мысленно он перебирал все свои роли: староста, ответственный ученик, лидер компании, автор текстов. Но роль доброго волшебника, который должен дарить радость, казалась ему самой сложной. Он боялся не оправдать ожиданий этих сотен пар глаз, смотрящих на него с безграничной верой.    Зазвучала торжественная музыка, и занавес медленно пополз вверх. Заржавевшие механизмы скрипели, но для детей это был волшебный гром, возвещающий о начале сказки. Свет софитов ударил в глаза, и Крис на секунду ослеп, но потом взгляд нашёл в первом ряду улыбающееся лицо мамы, а рядом спокойное, одобрительное лицо отца. Они пришли, как и обещали. И в этот момент что-то щёлкнуло внутри. Он выпрямил спину, и голос, низкий и уверенный, прозвучал на весь зал: — Здравствуйте, дорогие ребята! Здравствуйте, уважаемые взрослые! С Наступающим Новым годом! Зал взорвался аплодисментами и восторженными криками. Дальше всё пошло как по маслу. Юля была безупречна, её лёгкость, заразительный смех, умение импровизировать и парировать его, иногда чуть занудные, реплики всё это создавало на сцене настоящую химию. Они были идеальным дуэтом. Когда они зажигали огни на ёлке, Крис, как и договаривались, задержал взгляд на Юле. И она смотрела прямо на него. В её глазах не было насмешки, только тёплый, одобрительный огонёк и тот самый, обещанный, намёк на романтическое напряжение. В зале повисла тихая, завороженная пауза, а потом кто-то из малышей прошептал: «Вау...». Крис почувствовал, как его сердце готово выпрыгнуть из груди. Это был не страх, а восторг, чистый, детский восторг от того, что он часть этого чуда. Пока Крис и Юля творили магию на сцене, их друзья помогали за кулисами и в зале. Чанбин в своей оранжевой бини, которую он не снял даже для такого случая, вместе с Чонином и Феликсом отвечал за раздачу подарков, маленьких сладких наборов, завёрнутых в блестящую бумагу. Чонин, наряженный в костюм рыжего лисёнка, что было иронично и вполне ему шло, старался изо всех сил быть полезным, но его постоянно отвлекали блики от гирлянд и восхищённые вздохи детей. Феликс, в простом, но нарядном свитере, с волнением следил за происходящим, веснушчатое лицо озаряла улыбка. Он ловил каждый жест Хенджина, который, стоя у дальней стены в своей привычной спортивной куртке, следил за порядком и помогал учителям с младшими классами. Их взгляды иногда встречались, и Феликс чувствовал прилив тепла. Хенджин был его скалой. Минхо и Джисон устроились на галёрке, в самом верху зала, откуда было видно всё. Минхо, в своей тёмной толстовке, казалось, пытался раствориться в тенях, но его глаза были прикованы к сцене. Он наблюдал за Крисом, за его преображением, и ему было странно видеть своего всегда собранного друга в такой, казалось бы, нелепой, но почему-то очень подходящей ему роли. — Смотри, наш Батя-то как разошёлся, — прошептал Джисон, светлые волосы отливали серебром в полумраке. — Прямо настоящий Дед Мороз. Только борода ему мешает, я бы на его месте её оторвал. — Ему идёт, — тихо ответил Минхо. — Он... справляется. — Ага, не то что я на той репетиции, — усмехнулся Джисон, вспоминая свой провал с танцами. — Ладно, посмотрим, что там дальше. Говорят, после утренника для старших дискотека с конкурсами. Минхо лишь кивнул, чувствуя, как знакомое напряжение снова сковывает его плечи. Шумная толпа, даже радостная, всегда была для него испытанием. Утренник для малышей прошёл блестяще. Крис и Юля получили шквал аплодисментов и букет цветов от директора. Дети были в восторге, учителя довольны. Казалось, праздник удался на славу.

***

Вечерняя дискотека для школьников с пятого по девятый класс была совершенно иным миром. Актовый зал преобразился ещё раз. Ёлку отодвинули в угол, основное пространство освободили для танцев. Свет погас, остались лишь разноцветные прожекторы, выхватывающие из темноты лица, руки, улыбки. Громкая, ритмичная музыка сотрясала стены, и воздух стал густым от смеси парфюмов. Компания собралась в своём привычном углу, рядом со сценой, где диджей, старшеклассник из физмат-лицея, ставил треки. Чанбин, скинув куртку и оставшись в футболке, уже пританцовывал, подпевая знакомому хиту. Сынмин, сохраняя маску безразличия, тем не менее слегка покачивался в такт, взгляд блуждал по залу, отмечая «зашквары» в одежде одноклассников. Феликс и Хенджин стояли рядом, и блондин что-то оживлённо рассказывал на ухо Хенджину, жестикулируя. Спортсмен слушал, лицо было смягчено тенью улыбки. Крис, наконец-то снявший душный костюм Деда Мороза и вернувшийся в свою привычную рубашку и жилетку, чувствовал странную опустошённость и одновременно эйфорию. Он сделал это, всё прошло идеально. Его взгляд искал Юлю и нашёл её в центре зала, окружённую подругами. Она поймала его взгляд и подмигнула, Крис снова почувствовал, как у него горят уши. Минхо и Джисон прислонились к стене. Младший, казалось, впитывал энергию толпы, пальцы отстукивали сложный ритм по собственному бедру. Минхо же чувствовал себя как в аквариуме, он видел всё, слышал музыку, но был отделён от происходящего невидимой стеной. Внезапно музыка стихла, и на сцену поднялась завуч по воспитательной работе, Ольга Петровна. — Дорогие ребята! Чтобы наша дискотека стала ещё веселее, мы объявляем конкурс импровизаций! По залу пронёсся возбуждённый гул. Ольга Петровна объяснила правила: участники по жребию вытаскивают карточку с забавной бытовой ситуацией и должны её разыграть. Лучших определит аплодисменты зала. Первыми вышли несколько пар из восьмых классов. Ситуации были смешными: «родители застали за поеданием торта в три часа ночи» или «пытаешься объяснить коту, почему ему нельзя на стол». Ребята отыгрывали их с комичным надрывом, зал хохотал. Атмосфера накалялась, заряжаясь всеобщим весельем. Этой энергией зарядился и Чонин. Его хитрющие глазки блестели, он подпрыгивал на месте, хватая Джисона за рукав. — Джисон, давай выйдем! Давай! Это же так весело! Мы сможем! Ты же король импровизации! Джисон скептически посмотрел на младшего. С одной стороны, он действительно обожал быть в центре внимания и развлекать публику. С другой, Чонин в состоянии возбуждения был непредсказуем, как граната с выдернутой чекой. — А что, лисёнок, испытываешь судьбу? — ухмыльнулся Джисон. — Уверен, что готов к последствиям? — Абсолютно! — заверил его Чонин, хвост от костюма нервно подрагивал. — Мы будем лучшими! Я чувствую! Джисон пожал плечами. Мысль о том, чтобы пошутить на всю школу, была заманчивой. — Ладно, пошли, но если что — я тебя не знаю. — Ура! Они вытащили карточку. Ситуация была такая: «Два друга находят на улице кошелёк с деньгами и спорят, что с ним делать: вернуть владельцу или потратить на что-то крутое». Джисон мгновенно вошёл в роль скептика-искусителя. — Смотри, Барсик, — начал он, давая Чонину тут же придуманное прозвище и похлопывая по воображаемому кошельку. — Здесь целое состояние! Мы можем купить себе по новому игровому гаджету! Или гору пиццы! Зачем нам этот анонимный владелец? Может, он олигарх-нефтяник, ему не жалко! Чонин, войдя в раж, изображал борца за мораль. — Но это нечестно, Джерри! — его голос звенел фальшивым пафосом. — Это же чужие деньги! Мы должны найти хозяина! Может, это последние сбережения старой бабушки! — Бабушки, — парировал Джисон, строя гротескную гримасу, — уже на небесах, Барсик. А мы тут, в суровой реальности, где пицца стоит денег! Зал смеялся. Импровизация была живой и забавной, но Чонин, как и боялся Джисон, пошёл в отрыв. Увлёкшись, он начал добавлять всё больше драмы, отходя от исходного сценария. — ...и мы должны вернуть! Потому что честность — это единственное, что отличает нас от животных! — восклицал он, размахивая руками. — Ну, вообще-то, животных отличает отсутствие налогообложения, но ладно, — вставил реплику Джисон, пытаясь вернуть шутку в безопасное русло. Но Чонин уже не слышал, его понесло. Он вошёл в образ яростного защитника добродетели, его глаза горели. — Я не позволю тебе запятнать наши души этим грязным металлом! Я... я лучше сам всё это дело... — он сделал паузу для драматического эффекта, и в наступившей тишине его голос, усиленный микрофоном, прозвучал громко и чётко: — Да я пошлю его на... Время замедлилось. Джисон, стоявший в полушаге от Чонина, почувствовал это на клеточном уровне, как дикое животное чувствует приближение землетрясения. Он увидел, как губы младшего складываются для той самой, непоправимой фразы, которая навсегда загонит его в кабинет директора, вызовет новую волну проблем с бабушкой и опозорит всю их компанию. Мысль пронеслась со скоростью света: «Нет, только не это». И тело среагировало быстрее сознания. Рука Джисона молниеносно выхватила микрофон из ослабевших пальцев Чонина не давая залу и, главное, учителям осознать, что сейчас произошло, Джисон поднёс микрофон к губам, глаза встретились с широко распахнутыми, испуганными глазами Чонина, и он запел. Чисто, громко, с той самой дурашливой, но неотразимой энергетикой, что была его визитной карточкой. «Пошлю его на...небо за звёздочкой!» В зале на секунду воцарилась оглушительная тишина, полная изумления, аплодисменты? Нет. Смех? Тоже нет. Был ступор «что происходит?». Но Джисон не остановился. Он сделал шаг вперёд, к краю сцены, светлые волосы попали в луч прожектора, и он продолжил, вкладывая в старую, немного наивную песню Лолиты всю свою актёрскую харизму и юмор. И зал взорвался. Сначала это был сдержанный смешок, потом громкий хохот, а потом кто-то начал подпевать. Диджей, парень неглупый, спохватившись, тут же нашёл минусовку и включил её. Зазвучали знакомые аккорды. И это превратилось в нечто большее, чем спасение ситуации. Это стал сольный концерт Джисона. Он был в своей стихии. Он пел, улыбался, подмигивал зрителям, заводил зал. Когда песня закончилась, аплодисменты были оглушительными. «На бис! На бис!» кричали ему. Джисон, запыхавшийся и сияющий, посмотрел на диджея. — Ну что, братан, давай ещё? «Твои глаза» в нашем исполнении? Или «Титаник» для ностальгии? Диджей, ухмыляясь, кивнул и включил следующую песню, Джисон снова запел. Весь зал, от пятиклашек до девятиклассников, любил его. Чонин же стоял за его спиной, бледный как полотно. Он понял, что натворил, понял, что его снова едва не понесло в пропасть, и его спас этот странный, светловолосый гений. Он смотрел на спину Джисона, и в его глазах были и стыд, и бесконечная благодарность. Когда музыка окончательно стихла и Джисон, поклонившись под восторженные крики, сошёл со сцены, компания встретила его не аплодисментами. Они отвели его и Чонина в сторону, за декорации, в небольшой коридорчик, ведущий к подсобкам. — Ты совсем охренел, что ли? — первым начал Крис, его лицо было строгим, в нём снова был лидер, Батя. — Ты же обещал бабушке! Обещал нам! Держать себя в руках! — Я... я не хотел... — пробормотал Чонин, потупив взгляд. — Я просто увлёкся... — Увлёкся — это когда на физре лишний круг пробежал, — жёстко парировал Чанбин, обычно доброе лицо было серьёзным. — А ты чуть не послал в прямом эфире всю школьную администрацию. Ты понимаешь, что было бы, если бы Джисон не подхватил? — Я понимаю, — тихо сказал Чонин. — Слушай, лисёнок, — Джисон, уже пришедший в себя, положил руку ему на плечо. — Я тебя спасал, как умел, но ты действительно должен быть аккуратнее. Твоя драматичность — это твоя суперсила, но если ты не научишься ею управлять, она тебя сожрёт. И нас за компанию. — Я знаю, — Чонин сглотнул. Он посмотрел на Чанбина, ища у него, своего главного защитника и утешителя, хоть каплю понимания. Чанбин вздохнул, и его лицо смягчилось. Он подошёл ближе и обнял младшего за плечи. — Чонин, мы тебя любим. Все мы тут немного... с приветом. — Он кивнул на Джисона. — Но у каждого должны быть границы, которые нельзя переходить. Ты сейчас на тонком льду. Бабушка, школа... Обещай, что будешь думать, прежде чем открыть рот. — Обещаю, — Чонин вытер лицо рукавом. Он не обиделся, принял их слова. Это была не травля, а забота. Жёсткая, но честная. — Спасибо, Джисон. Я... я не знаю, что бы без тебя сделал. — Послал бы кого-то на небо, ясно что, — отмахнулся Джисон, но в его глазах не было злобы. — Ладно, проехали. Пошли назад, на дискотеку. Я, кажется, только что стал локальной знаменитостью. Когда они вернулись в зал, музыка снова гремела. Настало время медленных танцев. Свет стал приглушённым, прожекторы погасли, остались лишь мерцающие гирлянды на ёлке. Диджей поставил какой-то романтичный балладный хит. И тут Крис, всё ещё находящийся под впечатлением от успешного утренника и всё той же, неотпускающей химии с Юлей, решился на отчаянный шаг. Он видел, как она стоит с подругами, улыбается, и что-то в нём щёлкнуло. Он подошёл к ней, чувствуя, как колени снова становятся ватными. — Юль... — начал он, голос прозвучал сипло. — Не хочешь... потанцевать? Она посмотрела на него, и в серых глазах вспыхнул тот самый, насмешливый огонёк. Она явно решила отыгрывать свой «план по созданию напряжения» до победного. — Ну, если дедушка Мороз зовёт, как я могу отказать? — улыбнулась она и положила свою руку ему на плечо. Крис взял её за талию и они закружились в медленном танце. Он был не в себе от счастья. Он чувствовал её близость, её запах, уже не зимний лес, а что-то тёплое, сладкое, как спелые ягоды. Она говорила ему что-то тихое, смешное, и он кивал, не в силах вымолвить и слова, боясь, что голос его выдаст. В этот момент он забыл про все свои обязанности, про ответственность, про обещание быть идеальным. Он был просто мальчиком, танцующим с самой красивой девушкой на свете. Чанбин, наблюдая за Крисом, ухмыльнулся. Он и сам решил не отставать, так как давно поглядывал на свою одноклассницу, Катю, милую, скромную девчонку с тёмными косами и добрыми глазами. Она стояла одна, прислонившись к стене, и смотрела на танцующих. Чанбин, набравшись смелости, ведь если Крис смог, то и он сможет, подошёл к ней. — Кать, не хочешь? — спросил он, указывая подбородком на танцпол. Девочка смущённо улыбнулась и кивнула. Их танец был менее пафосным, но не менее трогательным. Чанбин что-то тихо рассказывал ей, и она смеялась, и он чувствовал, как его сердце наполняется теплом. Может, в его не самой простой жизни тоже найдётся место для чего-то лёгкого и светлого. Хенджин же оказался в центре нежеланного внимания. Несколько старшеклассниц, впечатлённых его молчаливой аурой или просто внешностью, подходили к нему с приглашением на танец, Хенджин вежливо, но твёрдо отказывал, отмахиваясь тем, что он дежурит. Он стоял рядом с Феликсом, в их привычном, безопасном углу. — Настоящий герой, — улыбнулся Феликс, глядя на него. — Помогаешь учителям, а теперь отбиваешься от поклонниц. — Отстань, — буркнул Хенджин, но беззлобно. — Лучше скажи, что ты там такого нарисовал в своём блокноте, пока этот клоун на сцене вытворял. Феликс сиял. Ему не нужно было танцевать с кем-то, было достаточно просто стоять здесь, рядом с Хенджином, и знать, что он его крепость. Сынмин и Минхо сидели на том же самом ящике из-под декораций, где прятались после инцидента с Чонином. Они наблюдали за танцполом. — Ну, Банчан-то наш решился, — с сарказмом заметил Сынмин. — Смотри, как его развозит. Думал, он более сдержанный. — Ему это нужно, — неожиданно для себя сказал Минхо. — Ему нужно иногда быть не лидером, а просто... парнем. — Ага, а наш Бинни-то тоже не промах, — кивнул Сынмин в сторону Чанбина. — А эти двое... — он мотнул головой в сторону Джисона и Чонина. Джисон и Чонин, полностью оправившись от недавнего разговора, не танцевали медляк. Они просто носились по краю танцпола, врезаясь в других танцующих, дурачась и кривляясь под быстрые треки, которые диджей ставил в перерывах между медленными композициями. Они были живым воплощением хаоса и детской радости, и на них было невозможно смотреть без улыбки. Минхо смотрел на Джисона, на его светящееся лицо, на абсолютную, безудержную свободу. И снова это щемящее чувство сжало ему грудь. Он хотел быть там, с ним, быть частью этого безумия. Но он сидел, прикованный к своему ящику, своим страхом, своей вечной тяжестью. Музыка снова сменилась на медленную. Пары потянулись друг к другу, Крис и Юля продолжали танцевать, и теперь она положила голову ему на плечо. Чанбин и Катя о чём-то тихо разговаривали, улыбаясь. Хенджин, видя, что Феликс слегка мёрзнет в своём тонком свитере, снял свою куртку и накинул ему на плечи. Блондин вздрогнул от неожиданности, а потом уткнулся носом в воротник, пахнущий Хенджином, мылом, потом. Джисон, набегавшись, остановился перед Минхо и Сынмином, запыхавшийся и счастливый. — Ну что, старички, просидели тут все медляки? — спросил он, вытирая лоб. — Смотрите, какой я популярный. Мне уже три записки от девочек передали. Правда, в двух спрашивали про Хенджина, но это мелочи! Сынмин хмыкнул, Минхо слегка улыбнулся и смотрел на Джисона. Внезапно из динамиков раздались позывные, возвещающие о приближении боя курантов. Дискотека подходила к концу. Все замерли, глядя на большую проекцию часов на стене. Десять... девять... восемь... Крис, не отпуская Юлю, смотрел на часы и думал о том, какой это был странный и прекрасный день. Он думал о своих родителях, которые ждали его дома, и о том, что, несмотря на все внутренние терзания и чувство одиночества, он был частью чего-то большего. Частью этой компании, этой школы, этой жизни. Три... два... один! С Новым годом! Зал взорвался криками, хлопушками, конфетти. Пары обнимались, друзья хлопали друг друга по спинам. Крис, набравшись смелости, наклонился и быстро поцеловал Юлю в щёку. Она удивлённо подняла на него глаза, а потом рассмеялась и потянула его за руку в общую толпу ликующих. Чанбин обнял Катю и пожелал ей счастливого Нового года. Хенджин и Феликс стояли рядом, и младший, поддавшись порыву, обнял Хенджина за талию. Тот на секунду замер, а потом медленно, почти нерешительно, обнял в ответ. Джисон, Чонин, Сынмин и Минхо столпились в свою кучку. — С Новым годом, психоделы! — крикнул Джисон, обнимая всех сразу. — С Новым годом! — ответили ему хором. Минхо, оказавшись в этом объятии, почувствовал, как та тяжесть, что давила на него весь вечер, немного отступила. Праздник заканчивался. Ребята потихоньку начали расходиться, договариваясь встретиться на каникулах. Крис, прощаясь с Юлей, договорился созвониться. Чанбин попрощался с Катей, получив её номер телефона. Хенджин и Феликс вышли вместе, их плечи по-прежнему соприкасались. Джисон, Сынмин, Чонин и Минхо шли к выходу последними. — Ну что, гараж завтра? — спросил Джисон, надевая куртку. — Ага, — кивнул Сынмин. — Надо обсудить этот цирк. — Я принесу новые чипсы! — пообещал Чонин, уже снова сияя. Минхо молчал. Он смотрел на спину Джисона, уходящего вперёд, и чувствовал, как в сердце, оттаивающем под новогодним волшебством, зреет какое-то новое, пугающее и прекрасное решение. Может, в этом новом году он найдёт в себе силы сделать шаг к своей свободе. Шаг к нему. А за окном школы, в тёмном, морозном небе, медленно падал снег, укрывая город чистым, белым покрывалом, давая всем им надежду на новое начало.