Правила нарушаются.

Гермиона ненавидела этот тон. Она слышала его всего несколько раз в жизни: когда в детстве разбила мамину любимую вазу, когда призналась, что хочет бросить музыку, и когда впервые сказала, что она — волшебница. Этот голос не терпел возражений. Он был как дверь, которая захлопывается перед носом, и ты знаешь — с другой стороны тебя уже не слышат. Мама стояла напротив, сложив руки на груди. Её лицо было спокойным, но в глазах читалась та самая сталь, которая всегда появлялась, когда она принимала окончательное решение. — Но вы же сами говорили, что Китай — это невероятная возможность! — голос Гермионы сорвался на полуслове, и она сжала кружку с остывшим чаем так сильно, что побелели костяшки пальцев. — Я выучу мандаринский за месяц, я уже читала про Великую стену, про Запретный город, я представляла, как мы будем гулять по Шанхаю, я... — Гермиона. Одно слово. И тишина. — Это командировка, — мама вздохнула, и в этом вздохе слышалась усталость, которую Гермиона не замечала раньше. — Мы будем работать по восемнадцать часов в сутки. Переговоры, встречи, документы. Ты будешь сидеть в гостинице одна. Мы не можем взять тебя с собой. — Я могу сидеть в гостинице! — воскликнула она, чувствуя, как внутри поднимается горячая волна отчаяния. — Я буду читать! Готовиться к ЖАБА, я возьму с собой все учебники, я... — Именно поэтому, — мама мягко, но твёрдо перебила её, подходя ближе и кладя руки на плечи дочери. Её пальцы пахли дорогой косметикой, которую она всегда брала в поездки. — Именно поэтому, Гермиона. Ты либо останешься здесь, в Лондоне, одна на три месяца… Гермиона открыла рот, чтобы возразить, но мама продолжила, не давая ни единого шанса: — …либо поедешь к Уизли. Нора — хорошее место, там тебя накормят, присмотрят за тобой, там есть твои друзья. Мы будем спокойны, зная, что ты не одна. Выбирай что-нибудь одно. Повисла та самая тишина, которая бывает только перед бурей. Гермиона смотрела на чемоданы родителей — два больших, чёрных, с блестящими замками. На карту Китая, лежащую на столе, где красным маркером был обведён Пекин. На свою комнату с книгами, которые уже не казались ей убежищем — они стали напоминанием о том, что её мир сужается до этих четырёх стен. Она стиснула зубы так, что челюсть заболела. — К Уизли, — выдохнула она, и это слово прозвучало как капитуляция. Мама удовлетворённо кивнула, и Гермиона заметила, как напряжение сползло с её плеч. Отец, стоявший всё это время у двери, облегчённо выдохнул и виновато улыбнулся, будто хотел сказать: «Прости, дочка, но я здесь ни при чём». Гермиона даже не улыбнулась в ответ. Она развернулась и пошла в свою комнату, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы, которые она ни за что не позволит себе пролить. Весь день она собиралась механически. Руки двигались сами: складывали джинсы, майки, свитера. Запихивали в рюкзак учебники по трансфигурации, зельеварению, защите от тёмных искусств. Потом добавила «Историю магии» — на всякий случай. Потом вытащила её, потому что та была слишком тяжёлой. Потом засунула обратно, потому что она могла пригодиться. Без радости. Без огня. В голове всё ещё крутились картинки Китая: бамбуковые леса, красные фонарики, парящие в небе драконы на праздниках. Она представляла, как будет фотографировать всё на маггловский фотоаппарат — тот самый, который папа подарил ей на прошлое Рождество. Как потом будет показывать снимки Гарри и Рону, рассказывать им про улицы Пекина, про вкус утки по-пекински, про шумные рынки, где торгуют шёлком и чаем. Но родители решили за неё. Как всегда. — Ты же любишь Уизли, — осторожно сказал отец, заглянув в комнату, когда она запихивала в рюкзак третью книгу по трансфигурации. Он стоял в дверях, переминаясь с ноги на ногу, и выглядел таким же потерянным, как и она. — Люблю, — буркнула Гермиона, не поднимая глаз. — Но я хотела в Китай. — Мы привезём тебе сувенир, — пообещал он, и в его голосе слышалась такая искренняя надежда, что у неё сжалось сердце. Она ничего не ответила. Только кивнула, продолжая упаковывать вещи. К вечеру она стояла у камина с рюкзаком за спиной, вымазанная летучей пылью, пахнущая дымом и углём. Родители уже уехали в аэропорт — прощание вышло коротким и сухим, как будто они боялись, что если затянут, она передумает или они передумают. Мама поцеловала её в лоб, оставив след от помады, и сказала: «Не скучай». Отец обнял, прижал к себе так крепко, что хрустнули рёбра, и шепнул в макушку: «Пиши совой, мы будем ждать». А потом они ушли. Хлопнула дверь. Завелся двигатель машины. И Гермиона осталась одна в пустом доме. Она постояла несколько минут, глядя на тлеющие угли в камине, и вдруг почувствовала, как тишина давит на уши. В этом доме всегда было шумно — папа что-то напевал, мама гремела посудой, работал телевизор. А теперь — только тиканье часов и её собственное дыхание. Она глубоко вздохнула, шагнула в зелёное пламя и чётко произнесла: — Нора!

***

Камин выплюнул её на ковёр в гостиной Уизли. Гермиона закашлялась, отряхивая с себя пыль, и первое, что она почувствовала — это запах. Нора пахла совершенно не так, как её опустевший дом. Это был запах дерева, старого, тёплого, пропахшего десятилетиями семейных ужинов. Запах мяты — миссис Уизли всегда держала сушёную мяту на кухне. И что-то сладкое, тягучее, будто только что испекли пирог с яблоками и корицей, и этот аромат всё ещё витал в воздухе, смешиваясь с запахом воска от свечей и чуть уловимым дымком камина. В доме было темно. Только догорали угли в камине, отбрасывая на потолок танцующие оранжевые блики. Старые часы с кукушкой на стене показывали без пяти двенадцать. Их стрелки двигались с лёгким, успокаивающим тиканьем, и Гермиона вдруг поняла, что не слышала такого звука много месяцев. В Хогвартсе часы были другими — строгими, точными, бездушными. Эти часы были живыми. Как и весь этот дом. За окном шумел ветер, заставляя старые рамы слегка дребезжать. Где-то наверху скрипнула половица — возможно, кто-то ворочался во сне. В гостиной висели семейные фотографии: Уизли в разных возрастах, все рыжие, все смеющиеся, и их движения на снимках были такими живыми, что казалось, они вот-вот спрыгнут со стен и закружат вокруг неё. Гермиона улыбнулась, несмотря на остатки обиды. Нора всегда была для неё спасением. Здесь она чувствовала себя частью чего-то большего. Здесь её никогда не спрашивали, почему она такая умная, и не называли «зубрилкой» с насмешкой. Здесь её просто… любили. Она уже собиралась тихонько подняться наверх, к своей комнате на втором этаже с ситцевыми занавесками и старой кроватью, которая скрипела при каждом движении, как вдруг услышала: — А ты вовремя. Гермиона вздрогнула так сильно, что чуть не выронила рюкзак. Она резко развернулась, сердце колотилось где-то у горла. Из тени у лестницы, где почти не было света, вышел Фред Уизли. Он был не один — Гермиона на мгновение замерла, ожидая увидеть Джорджа, но нет. Только Фред. Он стоял, прислонившись плечом к косяку, в старой, выцветшей футболке с вытянутым воротом, и пижамных штанах в клетку, завязанных на шнурок. Он был босиком, и его бледные ступни почти сливались с деревянным полом. Рыжие волосы были растрёпаны — он явно только что встал с кровати — и торчали в разные стороны, как одуванчик, который только что разнесли по ветру. Один глаз чуть прищурен, на губах — та самая фирменная кривая ухмылка, которую она знала много лет, но которая всегда заставляла её внутренности делать странный кульбит. В руках он держал стакан воды, и капли стекали по стеклу, падая на пол. — Фред? — выдохнула она, и голос прозвучал выше, чем она хотела. — Ты чего не спишь? Он пожал плечами, не двигаясь с места, но его глаза — тёмные, с золотистыми искрами в полумраке — смотрели прямо на неё, рассматривали её с ног до головы с такой внимательностью, от которой хотелось проверить, не вывалилась ли у неё прядь волос из хвоста. — Скучал, — ответил он просто, и это слово прозвучало так легко, будто он говорил о погоде. — На кухню лез за водой — ночь жаркая, даже окно не спасает. Слышу хлопок из камина. Думаю: кто-то приехал. А кто может приехать в двенадцать ночи, если не наша любимая заучка? — Я не заучка, — фыркнула Гермиона, но улыбка уже расползалась по лицу, несмотря на все попытки сохранить серьёзность. Этот дурацкий, обезоруживающий фредовский юмор действовал на неё всегда, как тёплая ванна после долгого дня — расслаблял, заставлял забыть обо всём. — А кто в прошлом году пересчитывал книги в моей комнате, когда мы ушли на обед? — прищурился он, делая шаг вперёд. Его босые ступни бесшумно ступали по деревянному полу. — Там был беспорядок! — возмутилась она. — Книги валялись на полу, одна была раскрыта корешком вверх, а ещё... — Там был гениальный хаос, — перебил он, оказавшись прямо перед ней. — Я знал, где что лежит. А ты всё разложила по алфавиту и цветам. — По цветам? — Гермиона вскинула брови. — Это было практично, между прочим. — Солнышко, — Фред покачал головой, и его улыбка стала шире. Он остановился так близко, что она видела, как в полумраке поблёскивают его глаза, как на его ресницах танцуют отблески углей из камина. Он был выше неё почти на голову, и ей приходилось слегка запрокидывать голову, чтобы смотреть в лицо. Он смотрел на неё сверху вниз, чуть склонив голову набок, и что-то в его взгляде изменилось. Исчезла привычная насмешка, та беззаботная искорка, которая появлялась, когда он подшучивал над кем-то. Вместо неё появилось что-то тёплое, почти нежное. И в то же время — опасное. Как огонь, который манит, но обжигает. — Знаешь, — тихо сказал он, наклоняясь к её уху так, что его дыхание — тёплое, с лёгким запахом мяты — коснулось кожи её шеи. — Ты единственная, кто может превратить мою комнату в библиотеку, и я всё равно не буду злиться. Гермиона почувствовала, как мурашки пробежали по спине, спустились по рукам, по ногам. Сердце пропустило удар, а потом забилось быстрее, как испуганная птица в клетке. Она открыла рот, чтобы ответить, но слова застряли где-то в горле, превратившись в сухой комок. Фред тихо рассмеялся — не громко, не заливисто, а почти шёпотом, и этот смех прозвучал для неё как секрет, который они разделяли вдвоём. Он отстранился, оставляя между ними холодок, и подмигнул — тем самым подмигиванием, от которого у неё внутри всё переворачивалось. — Комната твоя, как всегда, на втором этаже, — сказал он, разворачиваясь к лестнице. Его голос снова стал обычным, лёгким, будто того момента и не было. — Та, где ситцевые занавески. Только, умоляю, не вздумай переставлять мои книги в коридоре, а то я не найду свою любимую «Энциклопедию ядовитых растений». Он уже ступил на первую ступеньку, но обернулся через плечо. В отсветах камина его лицо казалось почти золотым. — Или хотя бы оставь мне одну, — добавил он с улыбкой, которая могла бы растопить лёд в самом сердце зимы. Потом он исчез в темноте коридора. Его шаги затихли — он ступал бесшумно, по-кошачьи. Только скрипнула какая-то половица, и всё стихло. Гермиона осталась стоять посреди гостиной. Она смотрела на пустую лестницу. На полумрак. На догорающие угли в камине. Её сердце колотилось так громко, что она слышала его в ушах. Щёки горели. Дыхание сбилось. Она приехала в Нору с мыслями о Китае, о драконах и шанхайских улицах, о красных фонариках и бамбуковых лесах. Через минуту она забыла, что Китай вообще существует. Она подняла рюкзак, перекинула его через плечо, и медленно пошла наверх, ступая по скрипучим ступенькам. В коридоре пахло старым деревом, воском и чем-то цветочным — возможно, от сухих букетов, которые миссис Уизли развешивала везде, чтобы отпугивать моль. Гермиона вошла в свою комнату. Маленькую, уютную, с узкой кроватью и белым покрывалом, вышитым вручную. На тумбочке стояла ваза с полевыми розами — свежими, явно поставленными сегодня. Она опустилась на кровать, сжав в руках край покрывала, и уставилась в потолок. В голове крутились слова Фреда. Его голос. Его глаза в полумраке. И то, как он назвал её «солнышко». — Это будет долгое лето, — прошептала она в пустоту, и голос дрогнул на последнем слове. Где-то в соседней комнате скрипнула кровать. Кто-то ворочался. Сова ухнула за окном, и ветер снова заставил дребезжать раму. Гермиона закрыла глаза и, сама не зная зачем, улыбнулась.