Правь, Лунатик!

      Годрикова Впадина, 1981 год.       Улица была украшена к Хэллоуину — на подоконниках стояли тыквы с вырезанными кривыми улыбками, из окна дома напротив всё ещё лился электрический свет и слышался смех. Сириус слез с мотоцикла, не заглушив мотор, и побежал через дорогу, минуя фонарь, возле которого две тыквы стояли треснувшими пополам — раздавленными чьим-то ботинком или, может быть, чем-то более тяжёлым. Он не остановился, чтобы это заметить, но краем глаза всё равно отметил россыпь оранжевой мякоти на асфальте.             Калитка была открыта настежь и покачивалась на одной петле. Забор был повален с одной стороны, будто через него что-то перепрыгнуло или что-то в него врезалось, и трава на газоне была примята широкой дугой от калитки к самому крыльцу.       Входная дверь лежала на полу прихожей, сорванная с петель целиком, вместе с частью косяка. Штукатурка осыпалась крупными кусками, и в свете, падающем с улицы, было видно, как пыль ещё не осела до конца и медленно кружилась в воздухе.       — Джеймс! — позвал Сириус, входя внутрь и переступая через обломки двери.       Никто не ответил. В доме горел свет — на кухне и, кажется, наверху, — обычный, домашний свет. В душе Сириуса затеплилась надежда. Он быстро минул коридор, держа перед собой палочку. Страх, вера и тревожное ожидание сделали его голову лёгкой, как перо. Всё кружилось от тяжёлый чувств. Сириус прибавил ходу, глядя вперёд, как загипнотизированный.       — Джеймс!       Он уже собирался вбежать вверх по лестнице, когда споткнулся обо что-то. Он покачнулся, увидев, что преградило ему пусть.

***

      Джеймс стоял в неровном свете, падающем из высокого окна над лестничным пролётом, и был совершенно живым.       Не бледной тенью, не серым, застывшим лицом с полуоткрытыми, ничего не видящими глазами — таким Сириус видел его в последний раз, когда, переступив разбитый порог, ввалился в дом на Годриковой Впадине и упал на колени рядом с телом, разбросав по полу обломки разнесённой взрывом мебели. Не тем Джеймсом, чья кожа на ощупь — Сириус помнил это с той отчётливостью, с какой помнят только самое страшное, — уже теряла тепло, уходившее из неё быстрее, чем успевало осознание. Не тем, чьи очки — те самые круглые очки, сбившиеся сейчас набок, — Сириус потом зачем-то поднял с пола и долго держал в руке, не зная, куда их деть, пока не услышал детский плач наверху.       Этот Джеймс стоял на своих двоих. Дышал и ерошил себе волосы на затылке нервным жестом, очевидно волнуясь перед встречей с друзьями после долгой ссоры. Он был растрёпан, немного помят — судя по всему, трансгрессировал впопыхах, не успев толком одеться, — и переминался с ноги на ногу с той глупой неловкостью, какая бывает у человека, который отрепетировал разговор заранее, но, оказавшись лицом к лицу с его началом, растерял все заготовленные слова.       Он был на пять лет моложе того Джеймса, которого Сириус видел в последний раз. Моложе, тоньше в плечах, ещё не отяжелевший взрослой уверенностью, что приходит вместе с женитьбой и рождением ребёнка. И в то же время он был совершенно легко узнаваем — тот же вздёрнутый подбородок, та же привычка стоять, слегка покачиваясь на пятках, будто в любой момент готов сорваться с места.       Сириус не сразу понял, что не дышит. Осознание пришло только тогда, когда лёгкие свело судорогой, и он шумно, некрасиво втянул воздух ртом, как пловец, вынырнувший из-под воды на пределе сил.              — Шевелите булками, придурки!       Все его сентиментальные соображения были перечёркнуты очевидно недовольным приказом Джеймса. Увидев двух друзей, спускающихся наконец-то с лестницы, он помрачнел.       — Твой мудила-эльф меня наверх не пустил, — бросил он Ремусу вместо приветствия. — Долго вы там.       Сириус заметил, что Джеймс даже не смотрит на него. Его взгляд — причём довольно враждебный! — был зафиксирован на Ремусе, который отвечал ему непроницаемой невозмутимостью. Мерлин, и насколько же тяжело они поссорились?       — Я пошёл искать Сириуса, как только домовик доложил, что ты прибыл, — сказал Ремус ровно. — Решил, ты вряд ли захочешь говорить со мной наедине.       — А вот и захотел. Специально за этим и явился.       — Правда?       Сириус отметил про себя, что вопрос Ремуса совсем не звучал саркастично. Казалось, признание Джеймса даже воодушевило его. Напряжение на его лице разгладилось, и Сириус не мог не подумать — не мечтает ли он о примирении?       Но Джеймс, по всей видимости, о «примирении» даже не думал. Он ударил Ремуса в грудь свёрнутым журналом.       — Вот. Объясняй давай.       Оставив безуспешные попытки увидеть содержимое журнала через плечо друга, Сириус прочитал всё на его лице. Искреннее удивление, сначала, а потом и ужас и, в конце концов, растерянное раскаяние.       — Джеймс, я... это не то, что ты думаешь, я могу объяснить.       Пока Ремус мямлил там что-то, Сириус забрал у него журнал и раскрыл перед собой обложку. На ней, как модели гламурного глянца, двое молодых возлюбленных целовались под сенью каменного павильона. Для искушённого взгляда фотография могла показаться коммерческой подделкой для рекламной кампании какого-нибудь модного дома, торгующего тряпками «спортивного шика». На девушке была модная нейлоновая курточка, подвязанная на талии ремешком узнаваемого бренда. Узкие бриджи подчёркивали силуэт стройной ноги, которую она романтично чуть приподняла над землёй. Белые перчатки держали за лацканы шерстяной редингот её любовника, надетый как раз в сезон лисьей охоты. Его плотные джодпуры на высокой талии и высокие кожаные сапоги намекали на верховую прогулку. Яркий платок из оранжевого шёлка, по-щегольски повязанный вокруг шеи, идеально подходил к цвету волос девушки, которую он целовал.       Ниже, изящным шрифтом с засечками, было написано провокационное: «МЕЗАЛЬЯНСЫ».       — ...Объяснять? — Джеймс не дал ему договорить. — Ты целуешься с Лили. Для журнала. Как продажная шваль какая-то. Я думал, ты лучше, Ремус. Серьёзно думал.       — Это не связано с кампанией, — Ремус качнул головой, всё ещё сдержанно. — Ты знаешь, я бы никогда так её не использовал...       — А что мне думать?! — Джеймс дёрнул плечом, будто отгоняя его слова физически. — Что вас двоих сфотографировали тайком, во время игры в поло? Ну конечно. «Ведьмин Досуг» жёлтый репортаж в печать не пустит просто так — да ещё через сутки после... ну. Ты понял, о чём я.       В этот момент оба — и Джеймс, и Ремус — одновременно обернулись к Сириусу. Он посмотрел на них немного растерянно.       — Через сутки после чего?       — Хорош придуриваться, — отмахнулся Джеймс, даже не глядя на него толком. — Ты ведь из-за этого свалил из дома.       — А ты откуда вообще знаешь, что я свалил из дома?!       — Ремус сказал.       Все трое погрузились в неловкое молчание. Каждый из них, конечно, ощущал неловкость — но Сириусу приходилось, как он думал, хуже остальных. Эти двое, в отличие от него, хотя бы понимают, что происходит.       Что за кампания? И почему Джеймса это вообще так задевает? Разве его не должен в первую очередь бесить сам факт того, что Лили целует на фото Ремуса? Он, по-хорошему, должен набить ему морду; по крайней мере, это было бы то, что сделал бы с Лили сам Сириус, будь она парнем.       — Да что вы замолчали оба? — не выдержал он, не найдя другого вопроса.       Джеймс, немного недоумевая, взглянул на Ремуса. Тот тяжело вздохнул.       — По-моему, он что-то курил.       — А... — протянул Джеймс, тут же теряя к этому интерес.       Сириус даже не стал протестовать. Если он может объяснить своё невежество курением дури, то пусть оно так и будет.       — Ты это, не злись, Сириус. Тебя тут никто не осуждает. Я — нет, — Джеймс снова взглянул на Ремуса, требовательно, и тот согласно кивнул, — и он тоже нет, видишь.       — Не осуждаете за что?..       — Ты серьёзно не знаешь?       Джеймс неловко поправил очки, а Ремус просто продолжал настороженно на него смотреть. Это начинало раздражать Сириуса.       — В душе не ебу. Вываливайте уже, хорош тянуть.       Двое друзей переглянулись, как будто решая, кто скажет первым.       — Вчера утром двадцать пять из двадцати восьми чистокровных семей отозвали все капиталы из Гринготтса. Разом. Устроили министерству мораторий, перекрыли всё финансирование, — выпалил Джеймс. — Говорят, во главе Орион. Хочет обвалить экономику и скинуть папашу Ремуса.       Сириус тупо моргнул на эту информацию.       — Какой, нахрен, мораторий?!       Ремус всплеснул руками, поворачиваясь к Джеймсу.       — Ну вот, я же говорил. Он не в себе.       Джеймс зло махнул на это рукой.       — Не заговаривай мне зубы, Люпин, — он снова выхватил у растерянного Сириуса журнал, тряхнул им в воздухе. — Ты мне ещё не объяснился. Мне плевать, участвуешь ты в этой их игре или нет. Плевать. Но ты мне врал. Говорил, что не любишь её, что всё это — фарс на публику, а тут вот это.       — Джеймс, послушай...       — Нет, это ты меня послушай! — голос у него сорвался, но он тут же выправил его, зло. — Это просто трусость, вот что это. Сказал бы сразу, что тоже втюрился — я бы хоть честно проиграл. А ты решил из себя святого строить. Мученика!       — ...По-твоему, я нечестно выиграл?       — Мерлиновы панталоны, да конечно нечестно!       — Джеймс, ты вообще не понимаешь! — вот тут голос сорвался уже у Ремуса, впервые. — Тут не было борьбы. Никогда. Тебе не за что было бороться — она тебя изначально не хотела!       А вот это было слишком. Сириус проследил за Джеймсом, который, не находя себе места, сжимал и разжимал ладонь. Он всегда так делал, когда сдерживал желание кого-то ударить.       — А тебя, думаешь, Лили дохрена хотела? — Джеймс выплюнул это тихо, что было страшнее любого крика. — Ты ей не нужен, Ремус. Ты сам прекрасно знаешь. Ей нужны твои деньги, и всё!       Ремус всплеснул руками.       — Я знаю это! Ради Бога, Джеймс, мы ведь обсуждали это тысячу раз!       Сириус вдруг оживился, воспаряв духом. Так значит, Ремус всё-таки не любит её...       — Нихера мы не обсуждали! Ты мне тысячу раз врал, вот что было. Строил из себя святого — мол, всё это ради Лили, ради того, чтобы ей стало лучше. Да хрена с два лучше! Ты просто запал на неё, а остальное — чушь собачья, для отвода глаз!       Сириусу стало смешно от последних слов. Он незаметно хлопнул себя по губам, чтобы не засмеяться.       Тем временем Джеймс продолжал, даже не замечая его.       — Но почему именно она? Из всех девчонок в Англии — да хотя бы в школе! — ты выбрал ту самую, которую я обожаю с тринадцати лет? Зачем тебе это?       Джеймс стал медленно наступать вперёд — видимо, ожидая, что Ремус попятится. Но тот продолжал стоять на месте.       — Скажи честно. Это из зависти? Ты всегда мне завидовал. Всегда пытался меня обскакать. И раз не вышло по-другому — решил забрать хотя бы то единственное, что для меня действительно важно?       — Джеймс, хватит. Ты сам не понимаешь, что несёшь.       Вид у Ремуса, на взгляд Сириуса, был жалкий.       — Ты просто мне завидовал, — повторил Джеймс, будто зачарованный собственной догадкой, будто именно в ней наконец нашлось всё объяснение сразу. — И будешь завидовать всегда. Потому что ты жалкий, педиковатый ублю...       Договорить он не успел. Кулак Ремуса врезался ему в челюсть — и голова Джеймса дёрнулась вбок так резко, что очки слетели и упали куда-то под ноги Сириусу.       Ответ был молниеносным. Казалось, Джеймс только и ждал этого. Сконцентрировав обратно взгляд, он с диким рёвом вцепился ему в грудки, и оба повалились на ступени — те самые, с которых только что спустились. Ремус ударился спиной о край каменной балюстрады и зашипел, но руки не разжал: он держал Джеймса за воротник и тряс, как будто хотел его не ударить, а именно вытрясти из него что-то. Джеймс вырвался и всадил кулаком куда-то в бок, потом в плечо, промахиваясь чаще, чем попадая, потому что оба были на лестнице.       Сириус стоял с журналом в одной руке и чужими очками в другой и смотрел, как двое его лучших друзей пытаются друг друга убить из-за девчонки, которая, судя по всему, не любит ни одного из них.       Джеймс всё пытался ударить в ответ так, чтобы попасть в лицо — не в грудь или в плечо, именно в лицо, — и раз за разом промахивался, потому что Ремус был выше и успевал первым закрыться локтем. В какой-то момент Джеймс схватил его за лацканы пиджака — прямо как на обложке, вот это романтика! — и попытался приложить об стену рядом со ступенями; Ремус увернулся, и Джеймс со всей дури впечатался предплечьем в мрамор сам, громко зашипев от боли.       — Ебланы, блять, — не выдержал наконец Сириус, но его никто не услышал.       Они скатились ещё на две ступени вниз. Ремус оказался сверху, прижал Джеймса плечом к полу и коротко, зло вмазал ему в скулу — раз, другой, — и только на третьем замахе Сириус наконец очнулся и рванул к ним, хватая Ремуса под мышки и оттаскивая назад.       — Всё-всё! — заорал он, дёрнув его на себя с такой силой, что оба чуть не упали. — Убьёте друг друга нахрен!       Джеймс снизу тяжело дышал, из носа у него текла кровь — прямо на дорогую мантию, — и он даже не пытался её вытереть, только смотрел на Ремуса снизу вверх с таким видом, будто увидел его впервые в жизни.       Ремус, которого Сириус всё ещё держал сзади, тоже дышал загнанно, костяшки на правой руке были ободраны, губа рассечена — видимо, зацепило по касательной, — но лицо у него было спокойным.       И тут Сириуса разобрало окончательно.       Он затрясся, всё ещё держа Ремуса, и захрипел, зажимая рот рукой, пытаясь удержать в себе смех, который рвался наружу совершенно не к месту. Получилось плохо.       — Чего ржёшь?! — просипел снизу Джеймс, отплёвываясь кровью.       — Да так, — просипел Сириус в ответ, помогая Ремусу отойти на пару шагов и одновременно борясь с новым приступом. — Я просто понял внезапно, почему мой отец объявил старику Лайеллу этот ёбанный мораторий.