Правь, Лунатик!

      Лондон, 1981 год.       Коридоры Министерства магии пахли сыростью и старым камнем, но Сириусу казалось, что пахнет кровью — своей ли, чужой ли, он не мог понять, потому что весь мир сузился до боли в вывернутых назад запястьях и до звона в ушах, который не смолкал с той самой секунды, как рухнула стена дома на Годриковой Впадине.       Его вели двое авроров. Ублюдки, кто они такие? Эти сволочи палец о палец не ударили, пока он и Джеймс, и Ремус и Лили, и ещё десяток молодых волшебников прятались в подполье, ведя настоящую войну. Партизанскую войну против тварей, холодных и равнодушных — таких же, как ему теперь казалось, — как и авроры, что волокли его вперёд.       — Я не убивал! — сорванным голосом кричал он в очередной раз. — Вы должны его найти! Питер — это Питер, вы должны его найти!       Никто не отвечал. Никто даже не смотрел на него — авроры глядели прямо перед собой, как будто он был не человеком, а грузом, который нужно было доставить из точки А в точку Б, и от этого равнодушия внутри Сириуса что-то ломалось раз за разом, снова и снова, с тупым хрустом, похожим на треск дерева.       Коридор расширился, свет прорезал его взгляд. Сириус прищурился, и тут же раскрыл глаза в страшном изумлении.       Их были десятки — зевак, чиновников, репортёров, — все они стояли по обе стороны прохода, как будто это была не тюремная процессия, а какой-то отвратительный парад, и от их лиц — жадных, испуганных, любопытных — его замутило. Кто-то плюнул в его сторону. Кто-то выкрикнул слово «убийца», и оно повисло в воздухе, впиталось в стены, стало настоящим просто оттого, что было произнесено вслух.       Он рвался. Дёргал плечами, выворачивал руки, один раз чуть не упал, и аврор рванул его вверх за шиворот так, что швы на мантии затрещали. Сириус хотел кричать — хотел объяснить, оправдаться, крикнуть правду в это море чужих лиц, — но горло свело судорогой, и вместо слов из него вырывался только хрип, переходящий в надрывное, некрасивое рыдание, от которого тряслись плечи и мутнело в глазах.       Как это было жалко. Он ревел, как зверь, оплакивая своё прошлое. А какое оно было? Ничтожное, обременённое войной, страданиями, унизительными подозрениями. Как он мог только думать о Ремусе как о предателе? Считать его тем самым шпионом, о котором шептались в штабе? Целый год он собственными руками изгонял его из их круга; убеждал Джеймса, что вместо этого предателя — и даже него самого — хранителем тайны нужно назвать Питера. Питера!       Стыдно. Так стыдно и страшно. Тысяча сожалений превращали его рассудок в оживлённый улей. Он виноват в том, что погиб Джеймс; в том, что его крестник остался сиротой. Цветочек, бедная, тоже умерла из-за него. Но и с этими мыслями было чуть легче справиться — потому что никто из Поттеров не мог увидеть его сейчас таким, разъярённым и жалким.       А Ремус мог.       Он стоял чуть в стороне от толпы — там, где начинался коридор к лифтам, — и на секунду Сириусу показалось, что сердце просто остановилось, потому что весь мир, вся эта кричащая, гудящая масса людей исчезла, остался только он: осунувшееся лицо, серое, будто выцветшее, глаза, покрасневшие то ли от слёз, то ли от бессонных ночей, то ли от того и другого сразу. Ремус смотрел на него.       — Ремус! — закричал Сириус, и голос сорвался на середине имени, превратился в нечто нечленораздельное. — Ремус, прошу тебя, мне жаль!..       Сириус тяжело подался вперёд, больно вытягивая скрученные руки. Он хотел сказать больше, вымолить его прощения — и заставить его поверить, что он не сдавал Джеймса. Но в этот момент один из авроров силой дёрнул его в бок, потащив дальше по коридору. Сириус забился в чужих руках уже не пытаясь вырваться, а просто потому, что тело отказывалось подчиняться, сотрясаясь в рыданиях, которые царапали горло изнутри. Он больше не мог кричать в свою защиту — слова кончились, остался только этот животный, захлёбывающийся плач, стыдный и бесконечный, плач по всему сразу и не за чем без разбору.       Сквозь пелену слёз он увидел, как двери лифта закрываются между ним и обезумевшей толпой.

***

      Азкабан. Девять недель спустя.       Холод в камере не был похож на обычный холод. Он забирался под кожу, оседал в костях, и вместе с ним, шёпотом, безостановочно, приходили голоса — крик Лили, звук падающей стены, лицо Ремуса в тот последний миг перед закрывшимися дверями лифта. Сириус давно перестал различать, что из этого — память, а что — то, что вытягивают из него дементоры, кружащие снаружи. Голод, горе и ненависть срослись внутри него в одно целое, тягучее и ядовитое, и он часами лежал на каменном полу, не в силах отличить явь от бреда.       Именно поэтому он не сразу понял, что происходит, когда во тьме камеры вдруг скрипнула дверь.       Никто не должен был приходить — не в это время, не сюда. Сириус приподнялся на локте, щурясь на тень, застывшую в проёме: фигура в мантии, слишком тёмной, чтобы разглядеть лицо, слишком неподвижная, чтобы быть настоящей. Он даже не был уверен, что это не очередной морок, не очередная издёвка изголодавшегося рассудка.       Тень не произнесла ни слова. Просто наклонилась, что-то положила на пол — тускло блеснувший металл, тонкая цепочка — и исчезла так же беззвучно, как появилась, будто её и не было.       Сириус долго не решался пошевелиться. А потом, на четвереньках, задыхаясь, подполз ближе и сжал в кулаке то, что ему оставили.       Маховик времени.       Он узнал его сразу — крохотные песочные часы на золотой цепочке, такие же он видел однажды в руках у Дамблдора, — и в ту секунду что-то в измученном, лихорадочном сознании Сириуса вспыхнуло с почти болезненной ясностью. Он мог вернуться. Он мог всё исправить. Дрожащими, обмороженными пальцами он сжал цепочку крепче, и первым порывом — таким естественным, таким очевидным — было отмотать время всего на месяц назад. Найти Питера раньше, чем тот успеет предать. Спасти Джеймса. Спасти Лили. Не дать этому дню в министерстве случиться вовсе.       Но перед глазами стояло не сгоревшее Годрикова Впадина.       Перед глазами стояло лицо Ремуса в тот последний миг — то, как он закрыл глаза, будто от удара, то, как отвернулся и ушёл, не оглянувшись. И Сириус вдруг с пронзительной, обжигающей ясностью понял: даже если он спасёт Джеймса и Лили, даже если Гарри вырастет с родителями, — это никогда, ни при каких обстоятельствах не вернёт ему того взгляда. Не сотрёт эту рану. Потому что рана была не в ноябре восемьдесят первого. Она была раньше. Она тянулась через годы, через каждый полнолунный вечер, через каждую ночь, когда Ремус исчезал из общежития с серым, замкнутым лицом и возвращался утром — избитый собственным телом, чужой самому себе.       Сириус любил его — любил так долго и так глубоко, что это чувство давно перестало быть отдельным от него самого, — и впервые он позволил себе захотеть не просто исправить одну ночь. Он захотел стереть саму рану. Захотел вернуться туда, где всё началось — не в тот день, когда предали Джеймса и Лили, а в тот год, когда чудовище по имени Фенрир Сивый склонилось над кроваткой пятилетнего мальчика в маленьком английском городке. 1964 год.