Правь, Лунатик!

      Лондон, 1964 год.       Лайелла Люпина, осквернившего себя связью с маглой, облепила восторженная толпа. Молодые щенки из министерского Секретариата тормошили его за плечи, жали руку, заискивающе похлопывали по спине и наперебой хвалили за недавнюю разгромную речь, которую теперь уже озаглавили: «Правь, Британия!». А сегодня утром его лицо вместе с размашистым заголовком уже красовалась на первой полосе «Ежедневного пророка»: «Великобритания должна переродиться в "белом пламени научно-технической революции"».       Он стоял в центре плотного кольца молодых мужчин и женщин. На нём был безупречный современный смокинг, сшитый на заказ в Лондоне, — лёгкий реверанс в сторону магловской моды, который его сторонники считывали как манифест. На его плече лежала тонкая, ухоженная рука Хоуп. Она держалась с достоинством, хотя по тому, как плотно её пальцы сжимали ткань его пиджака, было заметно, сколько сил ей стоит эта улыбка под прицелом сотен оценивающих глаз.       — Но вы же видели, как отреагировал Нотт-старший на заседании Комитета? — вступила в разговор молодая волшебница из Отдела международного сотрудничества, поправляя стильную короткую стрижку. — Он кричал, что допуск магловских изобретений в быт волшебников нарушает Статут о секретности. Старый дурак просто боится, что его фабрика по производству самопишущих перьев обанкротится, если мы разрешим импорт шариковых ручек. Вокруг негромко и слаженно рассмеялись.       — Пусть кричит, — спокойно отозвался Лайелл, принимая новый бокал с серебряного подноса, пролетавшего мимо. — На нашей стороне цифры. И, что более важно, на нашей стороне Барти Крауч. Посмотрите на этот приём. Барти — исполнитель до мозга костей, но он прекрасно видит, куда дует ветер. Он никогда не поставил бы на проигрышную партию. Если сегодня в Стоункрофте принимают нас, значит, завтра Министерство подпишет новые торговые соглашения.       Хоуп чуть заметно потянула мужа за рукав, кивнув в сторону противоположного конца залы, откуда враждебные глаза, впившись в них, наблюдали. Она единственная не поддерживала весёлого, самонадеянного настроя своего супруга. Её всегда пугали его амбиции. Сперва она думала, что эта лёгкость, непримиримая уверенность в победе над следующим днём происходит от одного только факта, что он — волшебник. Но, оказавшись в самом центре магического мира, Хоуп с годами стала понимать, что экстраординарная уверенность Лайелла экстраординарна даже для других магов.       — Не обращай внимания, дорогая, — улыбнувшись, шепнул ей на ушко муж. — Эти завистники — прекрасные, дорогие, но совершенно бесполезные музейные экспонаты. А мы, моя дорогая... Мы находимся на рубеже золотого мира.       Хоуп подняла на мужа свои грустные глаза и погладила его по подбородку. Как же он не понимает, что он сам — прекрасный, дорогой, но совершенно бесполезный экспонат? Его руки, такие изящные и нежные, были совершенно неприспособленны к реальной жизни. Его глаза, такие умные и нервные, не видели ни грамма настоящей жизни. В этом была его беда, в этом был корень его самоуверенности. Лайелл Люпин никогда не знал ни трудностей, ни поражений — и поэтому относился к миру так, будто держит его в своих руках.       От главных дверей вдруг донёсся глухой удар — будто кто-то с силой оттолкнул охрану у входа, — и по залу пронеслась волна испуганного шёпота. Гости расступались перед фигурой, ворвавшейся внутрь, точно перед ней расходилась вода.       — Иди домой! Сейчас же!       Толпа разверзлась в шоке от внезапного вторжения странного гостя. На нём была тюремная роба — новая, но сырая и местами порванная. Тёмные волосы, мокрые и спутанные, едва скрывали красные, безумные глаза. Лайелл хотел брезгливо отпрянуть, когда волшебник схватил его за запястье. Холодные худые пальцы впились в манжет его накрахмаленной рубашки. Поняв, что не отвяжется от безумца просто так, он свободной рукой оттолкнул от себя жену. Периферийным зрением увидел, что она, верно поняв его, попятилась в толпу — и облегчённо выдохнул. Теперь можно разбираться.       — Что вам от меня нужно, сэр? — спросил Лайелл строго.       — Оборотень хочет напасть на твоего сына! Он бродит под твоими окнами, ждёт заката! Иди домой, сейчас же!              Среди толпы послышались пьяные смешки. Да-да, оборотень под окнами Лайелла Люпина!       — Старик Нотт, небось, подослал? — кто-то прыснул, и вокруг прокатился хохот.       Только Лайелл, вдруг насторожившись, серьёзно посмотрел в лицо безумного гостя. Он увидел в нём странное отчаяние. Почти истерику.       — Кто тебе это сказал? — голос молодого мужчины вдруг дрогнул тревогой. — Это...       — Фенрир Сивый! Он хочет убить твоего сына! Он обратит его! Сейчас же, идём!       Фенрир Сивый? Тот самый подонок, который пытался выставить себя невинным маглом перед Комиссией два года назад? Разумеется, он помнил его. Он и разгромный провал в отделе по контролю магических популяций, последовавший за обвинением Сивого во лжи, заставили Лайелла оставить работу с изучением нечеловеческих существ. Он навсегда забросил это дело, уйдя в политическую карьеру. До сих пор он думал о той роковой встрече как о благословении в обличии несчастья. Неужели он ошибался?       Вытягивая его из раздумий, безумный гость с силой рванул его к себе за запястье.       — Быстрее, придурок! Эта тварь убьёт его!       Теперь никто вокруг них не смеялся. Уже и другие гости стали с тревогой поглядывать на них, оборачиваться, в удивлении и испуге таращась на сцену со странным волшебником в тюремной одежде. Лайелл внезапно почувствовал животный страх.       — Тогда идём сейчас же, — он кивнул, сам поражаясь собственному сумасбродству. Лайелл обернулся к жене. — Вызови авроров домой и оставайся здесь. Эверетт, пригляди за ней!       Он крикнул последние слова уже на ходу, быстрым шагом пытаясь поспевать за незнакомцем, что тащил его вперёд. Впервые он задумался — а может, это такой обман? Что, если Эверетт прав? Не подослал ли Нотт — или кто ещё? — к его порогу преступника: чтобы тот «устранил» политического соперника? Возможно, это и было так. Но он не рискнул бы проверять свой страх на судьбе сына. Увидев на лице своего спутника согласие, Лайелл мысленно сосредоточился на их летнем доме в Хоэрте, Йоркшир. Воздух сжался, а пространство с привычной силой скрутило его тело в вихрь беспрепятственного движения.       — Ремус!       Никого на свете человек не любит так, как своего первого ребёнка. Лайелл бросился в комнату сына, круто обогнув поворот у винтовой лестницы. Он быстро перепрыгивал ступени одна за одной. Сердце бешено колотилось, предвещая кошмары воспалённого воображения. Луна ещё не взошла? В панике он даже не оглянулся в окно на первом этаже.       Дверь в детскую он практически вытолкнул внутрь. Должен был понять, конечно, что оборотень, уж если бы и забрался так высоко в дом, не стал бы запирать дверь обратно. Но испуганный отец всё равно не поверил в сохранность сына, пока не опустился на колени перед его кроваткой.       Малютка сладко спал, сбросив с себя одеяло. Только сейчас Лайелл понял, как же жарко сейчас в доме — знойная июльская ночь. Он вытер со лба пот рукавом своего дорогого пиджака. Какой же идиотской идеей была оставить ребёнка одного на ночь!       — Мальчик мой... — он с нежностью погладил Ремуса по светлым волосам.       Как мог аккуратно, в спешке, Лайелл сгрёб сына в охапку. Маленький мальчик, уронив голову на плечо отца, что-то сонно пробормотал. Лайелл не разобрал, накрыв голову сына рукой. Он стал снова спускаться по лестнице — проклиная тот день, когда они с Хоуп решили обустроить детскую на втором этаже.       — Вам надо уходить! Прямо сейчас!       Застав безумца у подножья лестницы, Лайелл замер. Он быстро достал палочку и направил её прямо на него. Ему снова начало казаться безумием, что он притащил с собой этого оборванца. Что, если он нападёт на него сейчас? Ограбит? Убьёт? Похитит сына?       — Кто вы такой?! — спросил он, не опуская палочки. Малыш на плече недовольно всхлипнул во сне от громкого крика отца.       — Я друг! Сэр, прошу вас, я умоляю вас, уходите.       Лайелл чувствовал себя растерянным. Всё это ощущалось как лихорадочный сон. Возможно, сказывалось ещё шампанское, или эйфория от карьерного успеха. Мир бешено вращался вокруг него. Мерлин.       За окном, где-то совсем близко — может, у самой ограды сада, может, ещё ближе — небо над яблонями посветлело мягким серебром. Лайелл повернул голову и увидел её: полную, ясную луну, выкатившуюся из-за туч, будто нарочно выждавшую момент.       В этот же момент, сквозь толстые стены дома, послышался ужасающий, отвратительный звук. Влажный, рвущийся хруст, будто кто-то ломал сырое дерево у самого дома. За ним — сдавленный, оборванный на середине крик, который на глазах перестал быть человеческим и превратился в утробный, клокочущий рык. Кто-то — что-то — билось у самой стены дома, царапая когтями по кирпичу в поисках опоры. Лайелл замер с сыном на руках, не в силах пошевелиться, будто сама эта луна пригвоздила его к полу.       — Трансгрессируйте! — заорал безумец, толкая его в спину так, что Лайелл чуть не упал. — Живо! Не смотрите туда, просто уходите, СЕЙЧАС!       Ремус тонко захныкал во сне, разбуженный собственной сдавленной хваткой отца. Лайелл больше не думал — не было времени думать, — он крутанулся на месте, прижав сына к груди так крепко, что тому впору было проснуться от боли, и мир снова сжался в тугой узел трансгрессии.       Когда он вновь вздохнул полной грудью, под ногами уже был знакомый гравий подъездной дорожки к Стоункрофту, а где-то позади, там, откуда он только что вырвался, раздался оглушительный треск ломающегося оконного стекла.

***

      Сириус не трансгрессировал с ним.       Он и не мог. Лайелл унёс с собой единственную возможность выбраться отсюда живым — свою собственную палочку и свою собственную магию, — а Сириус вот уже почти два месяца, начиная с той ночи, когда его выволокли из камеры на допрос, был безоружен. У Пожирателей смерти, у Азкабана, у самого Министерства — у всех была причина отобрать у него палочку, но ни у кого не нашлось повода вернуть её обратно.       Предвидеть, что она ему понадобится в такой ситуации было, конечно, невозможно. Даже он не мог. Какую-то четверть часа назад Сириус и представить себе не мог, в какой передряге окажется. Маховик времени? Да ещё и использованный с таким откровенным безрассудством?       И всё-таки, он чувствовал себя себя как на вершине мира. Какая-то первобытная радость захлестнула его. Что бы там ни чувствовал Воландеморт в ночь, когда он расправился с Джеймсом и Лили — Сириус чувствовал полную противоположность от этого. Он чувствовал себя свободным.       Хотелось бы только выжить теперь. Стекло уже брызнуло внутрь дождём мелких осколков, а следом, ломая деревянную раму с той же лёгкостью, с которой человек ломает сухую ветку, в гостиную ввалилось нечто.       Оно было огромным — куда крупнее, чем представлял себе Сириус даже по самым страшным рассказам Ремуса, — серая шкура, свалявшаяся клочьями, влажная от только что пролитой крови собственного превращения. Морда была вытянута в почти человеческую, неправильную гримасу, а из пасти — из этой узкой, слюнявой пасти, которая когда-то, много лет назад в другой жизни, разорвала мальчику плечо и всё в нём, — валил пар, будто изнутри существо горело.       Сириус не помнил, как оказался у каминной полки. Не помнил, как рука сама сомкнулась на холодном чугуне подсвечника.       — Твою мать! — заорал он.       Подсвечник врезался волку в морду со звоном, от которого зазвенело в собственных ушах Сириуса. Тварь взвизгнула — коротко, с досадой, не с болью — и качнула головой, стряхивая удар, как назойливую муху. Сириус попятился, наткнулся спиной на книжную полку, и в руке тут же оказался первый попавшийся том — увесистый, в кожаном переплёте, — который он с размаху швырнул волку в морду, а следом ещё один, и ещё, отступая шаг за шагом вдоль стены, к двери, за которой уже не было пути назад.       Кочерга у камина попалась под руку в последний момент. Сириус выставил её перед собой, как шпагу, хотя прекрасно понимал — понимал даже сквозь застилающий взгляд ужас, — что это не остановит зверя больше, чем на секунду. Волк присел на задние лапы, готовясь к прыжку, и в этой паузе, в этой единственной украденной секунде, пальцы Сириуса уже сами рвали ворот рубашки, нащупывая тонкую цепочку маховика.       Он должен был отмерить точно. Тысяча девятьсот шестьдесят четвёртый — тысяча девятьсот восемьдесят первый. Семнадцать лет. Он знал это число, повторял его про себя, как молитву, — и всё равно сейчас, с кочергой в одной руке и золотым песочным колесом в другой, пальцы его дрожали так сильно, что перевороты сбивались, путались, наслаивались один на другой.       Один... два... — волк зарычал, прижимая уши, — три, нет, чёрт, я сбился — четыре...       Мысли рассыпались быстрее, чем он успевал их удержать. Кочерга выпала из онемевшей руки со звоном, и Сириус понял, что считать дальше уже не успеет — что этот несчитанный, оборванный на середине отсчёт может забросить его куда угодно: на день позже, на год раньше, в пустоту, — и что это, в сущности, уже не имело значения, потому что волк оттолкнулся от пола, и в воздухе, в это последнее мгновение перед прыжком, повис лишь один вопрос: успеет ли он вообще куда-нибудь попасть, или просто умрёт здесь, в детской чужого дома, так и не долистав отсчёт до конца.       Будь что будет.       Сириус зажмурился и с силой, из последних сил, крутанул маховик — не считая больше, просто вперёд, вперёд, вперёд, — и в тот самый миг, когда клыки волка сомкнулись в дюйме от того места, где секунду назад была его шея, весь мир вокруг него взорвался золотым песком и рассыпался в ничто.       Внизу, у парадной двери, с грохотом слетевшей с петель, в дом уже врывались авроры.